Дамы из Грейс-Адьё и другие истории (сборник)

– Вовсе нет. Хотя не знаю. Впрочем, обе дороги в конце концов сольются в одну, поэтому не важно, какую из них мы выберем.

Томова дорога вскоре обернулась узкой и неухоженной тропинкой, которая привела друзей на берег широкой реки. На другом берегу стоял одинокий городишко. За ним дорога продолжалась, и странно было видеть, как, покинув город, она расширяется, словно спешит поскорее оставить эту глухомань и добраться до более процветающих мест.

– Вот это да! А где же мост? – удивился Том.

– Кажется, его нет.

– Как же мы переберемся на ту сторону?

– Здесь есть паром, – отвечал Давид.

Длинная железная цепь соединяла берега. Цепь крепилась к каменным столбам. На другом берегу к цепи железными скобами крепилась древняя плоскодонка. Вскоре появился такой же древний паромщик и с помощью цепи перетянул лодку через реку. Том и Давид ввели лошадей на паром, и паромщик переправил их на другой берег.

Давид спросил у паромщика, как называется городок.

– Торсби, сэр, – отвечал старик.

Торсби состоял из нескольких улочек, застроенных ветхими домишками с мутными окнами и дырявыми крышами. Посередине главной улицы стояла забытая повозка. Вероятно, когда-то здесь была рыночная площадь, но все так заросло сорняками, что становилось ясно – местные жители давно позабыли про ярмарки. Лишь один дом мог сойти за жилище джентльмена: высокий старомодный особняк из серого известняка со множеством узких фронтонов и дымовых труб. Дом выглядел вполне респектабельно, хотя и провинциально.

Местная таверна называлась «Колесо Фортуны». Вывеска изображала человеческие фигуры, прикованные к громадному колесу, которое поворачивала сама Фортуна – пригожая розовощекая дама. Из одежды на ней была только повязка на глазах. В согласии с унылым духом этого места, художник не стал изображать персонажей, для которых свидание с колесом завершилось благополучно, зато подробно живописал, как колесо безжалостно давит и расшвыривает прикованных к нему бедняг.

Ободренные этими жизнерадостными картинами, иудей и эльф поспешили миновать Торсби быстрым галопом. Однако на выезде из города Давид услыхал крик: «Джентльмены! Джентльмены!» – и торопливые шаги. Он остановился и оглянулся.

К путешественникам приближался человек.

Выглядел он весьма необычно. Маленькие, почти бесцветные глазки. Нос, словно круглая булочка, и розовые круглые ушки украсили бы миловидного ребенка, но совершенно не шли взрослому. Однако забавнее всего было то, что глаза и нос сходились в верхней части лица, а рот, словно поссорившись с ними, красовался в гордом одиночестве снизу. Одет незнакомец был крайне неряшливо, на голове топорщилась редкая щетина светлых волос.

– Вы не заплатили сбор, господа! – воскликнул он.

– Какой еще сбор? – спросил Давид.

– А как же! Сбор за переправу! Сбор за то, что вы пересекли реку!

– Вы ошибаетесь, мы заплатили, – ответил Давид. – Паромщику, который переправил нас на этот берег.

Странный незнакомец улыбнулся:

– Вовсе нет, сэр! Вы заплатили пенни паромщику за работу, а сбор за переправу – совсем другое дело. Всякий, кто переправляется через реку, должен заплатить мистеру Уинстенли, а я собираю плату. Всадник и лошадь стоят шесть пенсов. Два всадника и две лошади – двенадцать.

– Не хотите ли вы сказать, – изумился Давид, – что я должен заплатить дважды, чтобы попасть в это богом забытое место?

– Сбор тут ни при чем, Давид, – беззаботно заметил Том. – Мерзавец просто хочет, чтобы мы дали ему двенадцать пенсов.

Улыбка не сошла с лица странного человечка, но в глазах зажегся опасный огонек.

– Джентльмены вольны оскорблять меня, как им заблагорассудится. Оскорбления у нас бесплатны. Однако я вынужден поставить вас в известность, что я вовсе не мерзавец. Я – адвокат. Да-да, адвокат! У меня обширная практика, даже в самом Саутуэлле. Однако прежде всего я – поверенный и управляющий мистера Уинстенли. Мое имя, господа, Пьюли Уитс!

– Адвокат? – удивился Давид. – В таком случае прошу меня простить.

– Давид, – возмутился Том, – ну где вы видели таких адвокатов? Только посмотрите на него! На эти стоптанные башмаки, эту видавшую виды шляпу! Вылитый разбойник! – Том наклонился. – А сейчас мы уезжаем, мерзавец. Счастливо оставаться!

– Это все мой небрежный наряд, – уныло вздохнул Пьюли Уитс. – Парик и выходной сюртук остались дома. Я не успел переодеться, когда Питер Докинс сказал мне, что двое джентльменов пересекли реку и собираются покинуть Торсби, не заплатив сбор. Который, кстати, составляет двенадцать пенсов, и я по-прежнему нижайше прошу вас заплатить его, господа.

Благочестивый иудей всегда платит по долгам, даже если задолжал неумышленно. Джентльмену также не пристало ходить в должниках. Поскольку Давид считал себя и тем и другим, он склонялся к тому, чтобы заплатить двенадцать пенсов Пьюли Уитсу. Эльф смотрел на этот вопрос совершенно иначе. Том платить не собирался. Он бы скорее обрек себя на долгие годы мучений, чем заплатил.

Пьюли Уитс какое-то время наблюдал за перебранкой. Наконец пожал плечами и заявил:

– В сложившихся обстоятельствах, джентльмены, полагаю, вам следует переговорить с мистером Уинстенли.

Он отвел друзей в высокий дом, который Том и Давид успели заметить раньше. Дом окружала высокая каменная стена. Дворик украшали два грубых каменных льва с круглыми удивленными глазами, треугольными зубами и причудливыми гривами, больше напоминавшими листву, чем мех.

Открыла им хорошенькая служанка. Она скользнула взглядом по Пьюли Уитсу и Давиду Монтефьоре и уставилась на Тома Ветер-в-Поле, который тем временем рассматривал странных львов.

– Доброе утро, Люси! – сказал Пьюли Уитс. – Хозяин дома?

– А где ж ему быть? – отвечала Люси, не отрывая глаз от Тома.

– Эти джентльмены отказываются платить сбор, поэтому я привел их к мистеру Уинстенли. Ступай доложи о нас. И поспеши, Люси, меня ждут дома. Сегодня мы режем крапчатую свинью.

Несмотря на предупреждение, Люси не спешила докладывать хозяину о прибытии гостей. Спустя несколько секунд из открытого окна над головой Давид услыхал невнятное бормотание, за которым последовало восклицание Люси: «Какой представительный джентльмен! О, мадам, такого красавца вы в жизни не видели!»

– О чем они говорят? – Том на мгновение оторвался от изучения каменных львов.

– Служанка описывает меня своей госпоже, – объяснил Давид.

– Ясно, – промолвил Том и отвернулся к львам.

Из окна высунулась и тут же спряталась голова.

– А еще мистер Уитс и с ним какой-то субъект, – снова донесся до них голос служанки.

Затем Люси снова появилась в дверях и сквозь череду на редкость пустынных комнат и коридоров провела Тома, Давида и Пьюли Уитса в гостиную в глубине дома. Здесь, в отличие от других помещений, были красные ковры, зеркала в золоченых рамах и белый с синим фарфор. Впрочем, выглядела гостиная все равно мрачновато. Стены были обшиты панелями из темного дерева, приспущенные шторы на высоких окнах создавали подобие сумерек. Гравюры на стенах лишь усиливали унылое настроение. Они изображали знаменитых исторических деятелей, которые все как один, позируя художникам, явно пребывали в дурном расположении духа. Давиду давно не доводилось видеть столько насупленных бровей, недовольных гримас и неприязненных взглядов.

В дальнем углу комнаты на диване с подушками возлежал джентльмен. На нем был изящный зеленый с белым ситцевый халат и стоптанные турецкие туфли. Рядом в кресле сидела дама, вероятно миссис Уинстенли.

Так как некому было их представить, пришлось Тому и Давиду назваться самим (церемония довольно неловкая и в лучшие времена). Давид упомянул о своей профессии. Том просто произнес свое имя с торжественным видом, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что перед ними – важная персона.

Мистер Уинстенли принял их весьма учтиво и приветствовал в своем доме (который он называл Микелгрейв-Хаус). Гостей, однако, удивило, что он не встал с дивана и не пошевелил ни единым мускулом. У хозяина был мягкий голос и добрая улыбка, приятные правильные черты и на удивление бледный цвет лица, который бывает у любителей сидеть взаперти.

Миссис Уинстенли встала и сделала реверанс. Она носила простенькое шелковое платье ежевичного цвета, украшенное скромным белым кружевом. У хозяйки были темные волосы и глаза. Если бы миссис Уинстенли взяла на себя труд улыбнуться, то, несомненно, стала бы еще краше.

Пьюли Уитс объяснил, что мистер Ветер-в-Поле отказывается платить сбор.

– Нет-нет, Уитс, ни слова больше! – воскликнул мистер Уинстенли. – Эти джентльмены не должны мне ни пенни! Уверен, их просвещенная беседа возместит мне все. – Хозяин повернулся к Тому и Давиду. – Джентльмены! По причинам, о которых чуть позже, я редко выезжаю. Сказать по правде, я и комнату эту покидаю нечасто, поэтому вынужден общаться с людьми малообразованными и низкого положения, такими как Уитс. Вы не представляете, до чего я рад вас видеть!

Затем мистер Уинстенли обратил внимание на смуглое неанглийское лицо Давида и вежливо спросил:

– Монтефьоре – имя итальянское, не так ли? Вы итальянец, сэр?

– Мой отец родился в Венеции, – отвечал Давид, – но, к несчастью, венецианцы ожесточили свои сердца против иудеев. Теперь моя семья живет в Лондоне. Так что надеюсь, сейчас нас можно назвать англичанами.

Мистер Уинстенли слегка кивнул. Действительно, что может быть естественнее желания считать себя англичанином?

– Приветствую вас, сэр. Рад сообщить, что я терпимо отношусь к представителям иной веры.

Тут миссис Уинстенли наклонилась и что-то шепнула мужу на ухо.

– Нет, – мягко отвечал он, – сегодня я не стану одеваться.

– Вы больны, сэр? – спросил Давид. – Если я могу чем-нибудь помочь…

Мистер Уинстенли рассмеялся, словно услышал нечто весьма забавное.

– Нет уж, лекарь! Тебе не удастся так легко на мне заработать. Ты не сможешь убедить меня, что я болен, тогда как я совершенно здоров! – Затем хозяин с улыбкой повернулся к Тому. – Иностранцам никогда не понять, что деньги – это еще не все. У них на уме одна только нажива.

– Я вовсе не собирался… – начал Давид, покраснев.

Мистер Уинстенли улыбнулся и махнул рукой, давая понять, что не нуждается в оправданиях гостя.

– К тому же я нисколько не обиделся. Я не осуждаю вас, dottore{28}. – Он томно откинулся на подушки. – Джентльмены, да будет вам известно, что я был рожден для великих свершений. Однако печальное запустение этого города не позволило мне проявить свои таланты. Вы видели Торсби. Полагаю, вы удивлены его жалким состоянием и царящей среди жителей праздностью. Да вот хотя бы Уитс! Только взгляните на него! В других городах адвокаты – люди уважаемые. Не режут свиней, носят бархатные камзолы, а их сорочки не испачканы подливкой.

– Да уж, действительно. – Том презрительно посмотрел на Уитса.

Слова мистера Уинстенли возмутили Давида. Он считал, что никому не позволено резко отзываться о людях, стоящих ниже по положению, тем более в их присутствии. Давид посмотрел на Уитса, гадая, как тот переносит унижение. Однако Уитс безмятежно улыбался, и Давид уже готов был заподозрить в нем болвана, если бы не затаенная злоба в глазах адвоката.

– Впрочем, – продолжал мистер Уинстенли, – вы не должны думать, что только Уитс отвечает за свою неряшливость и праздность. Во всем виноват этот город! А что довело Торсби до такого состояния? Отсутствие моста!

Пьюли Уитс ткнул мистера Уинстенли локтем.

– Расскажите им о Юлии Цезаре.

– Ах нет! – воскликнула миссис Уинстенли. – Едва ли эта история заинтересует джентльменов. Полагаю, они достаточно наслушались о Юлии Цезаре за школьной партой.

– Вовсе нет, мадам, – возразил Том с мягким упреком, – я никогда не устаю слушать истории об этом выдающемся и бесстрашном джентльмене. Умоляю вас, сэр, продолжайте[8]. – Том откинулся назад, подпер голову рукой и погрузился в изучение изящных форм и нежного личика хозяйки.

– Джентльмены, – начал мистер Уинстенли, – я исследовал историю Торсби и смею утверждать, что все беды нашего городка начались с римлян, которые представлены в этой комнате самим Юлием Цезарем. Его портрет висит между дверью и горшком с гиацинтом. Римляне строили в Британии превосходные прямые дороги. Такая дорога проходит совсем рядом с нашим городком. Если бы римляне следовали своим принципам и здесь, то мост должен был пересечь реку как раз в Торсби. Однако местность у нас болотистая, поэтому строители отклонились от прямой и возвели мост в Ньюарке. Они построили там город с храмами и рынками, а Торсби так и остался заболоченной дырой. И это только один из множества случаев, когда наш городок пострадал из-за нравственного несовершенства других людей!

– Например, леди Анна Латтерелл, – напомнил Пьюли Уитс.

– Ах, мистер Уинстенли! – воскликнула его жена, принужденно улыбаясь. – Вы заставляете меня вмешаться. Наших гостей нисколько не интересует леди Анна. Уверена, они не большие любители истории.

– Отчасти вы правы, мадам, – согласился Том. – В наши дни историей называют всякий вздор. Королей, которых помнят по длинным нудным речам, а не по доблести на полях сражений, тучных старцев в седых париках, неотличимых друг от друга, именуемых правительствами. Кому интересна такая история? Однако если вы говорите об истинной истории, живописующей славные деяния героев древности, такая история по мне!

– Леди Анна Латтерелл, – продолжил мистер Уинстенли, словно не слыша их обоих, – богатая вдова, жившая в Оссингтоне.

(Миссис Уинстенли опустила глаза на скрещенные на коленях руки.)

– Портрет ее светлости висит между письменным столиком и напольными часами. Известно, что она собиралась пожертвовать большую сумму на возведение моста, поэтому Торсби построили у реки. Однако в последнюю минуту вдова изменила решение и пожертвовала деньги на строительство заупокойной часовни. Полагаю, мистер Монтефьоре, вам неизвестно, что это такое. Заупокойная часовня – своего рода церковь, где священники служат мессы по жертвователю. Со стыдом вынужден признать, что таковы были суеверия наших предков.

– Расскажите им о королеве Елизавете. – Уитс подмигнул Давиду и Тому. Становилось понятно, как он намерен отомстить за оскорбления, нанесенные мистером Уинстенли. Сомнительно, чтобы последний отважился произнести столько глупых и напыщенных речей без поддержки адвоката.

– Ах да, королева Елизавета, благодарю вас, Уитс, – довольно промолвил мистер Уинстенли.

– Королева Елизавета! – взволнованно вскричала миссис Уинстенли. – К чему избирать столь недостойный пример? Если вам хочется поговорить о королевах, почему бы не вспомнить Матильду или Анну?

Том наклонился к миссис Уинстенли так близко, насколько позволяли приличия. У него явно накопилось множество соображений относительно королевы Матильды и королевы Анны, которыми он жаждал поделиться с хозяйкой, но мистер Уинстенли не дал ему возможности вставить ни слова.

– Вы можете видеть королеву Елизавету, сэр, между окном и зеркалом. Во времена ее правления жители Торсби зарабатывали на жизнь изготовлением игральных карт. Однако королева даровала королевский патент на монопольное изготовление карт некоему молодому человеку. Он написал поэму, прославляющую ее прелести, а королеве в то время уже исполнилось шестьдесят пять. Теперь во всей Англии только он один имел право заниматься этим промыслом. Молодой человек разбогател, а жители Торсби впали в нищету.

Мистер Уинстенли продолжал рассказывать о людях, которые могли, но не построили мост в Торсби или каким-либо иным способом причинили городу ущерб. С каждым новым персонажем жена отчаянно пыталась прервать поток глупостей, извергаемых мужем, но мистер Уинстенли не обращал на нее ровно никакого внимания.

Особое презрение мистер Уинстенли питал к Оливеру Кромвелю, чей портрет висел на почетном месте над каминной полкой. Кромвель собирался дать врагу решающее сражение под Торсби, но в последнюю минуту передумал, лишив городок участи быть сметенным с лица земли неприятельскими армиями.

– Но безусловно, – наконец не выдержал Давид, – лучше всего построить мост самим.

– Ах, – улыбнулся мистер Уинстенли, – вы так полагаете? Я вступил в переговоры с двумя джентльменами, которые дают деньги в долг другим джентльменам. Мистер Блеквел из Лондона и мистер Крамфилд из Бата. Мы с мистером Уитсом расписали обоим, какую исключительную выгоду они смогут извлечь, если построят мне мост, но они отказались ссудить деньги. – Мистер Уинстенли уставился на пустую стену, словно ожидал увидеть там портреты мистера Блеквела и мистера Крамфилда, которые дополнили бы его галерею неудач и провалов.

– Но ведь сумма была поистине громадной, – вступила в разговор миссис Уинстенли. – Вы не назвали нашим гостям сумму. Мне в жизни не приходилось слышать таких цифр!

– Мосты в наше время дóроги, – согласился Давид.

Затем миссис Уинстенли, очевидно решив, что разговоры о мостах изрядно утомили гостей, задала несколько вопросов Давиду. Где он обучался медицине? Сколько у него пациентов? Есть ли среди них дамы? От разговора о профессиональных материях перешли к обсуждению семейных радостей. Давид рассказал о своей жене и четырех отпрысках.

– А вы женаты, сэр? – спросила хозяйка у Тома.

– Что вы, мадам! – воскликнул тот.

– Нет, женаты, – напомнил другу Давид. – Сами знаете, что женаты.

Том сделал рукой неопределенный жест, вероятно означавший, что вопрос допускает разные толкования.

Сказать по правде, у Тома действительно была жена-христианка. В пятнадцать она славилась хорошеньким озорным личиком, миндалевидным разрезом глаз и ветреностью. Тому нравилось сравнивать жену с котенком. В двадцать она превратилась в лебедя, в тридцать – в лису. Затем последовательно становилась для него шавкой, гадюкой, василиском и, наконец, свиньей. С каким животным сравнивал ее Том теперь, никто не ведал. Жене перевалило за девяносто, и последние сорок лет она томилась в дальних покоях Кастель-де-Тур-сан-Номбр. Несчастной было строго-настрого велено никому не показываться, пока ее мужу не принесут долгожданную весть о ее кончине.

Истекли положенные приличиями полчаса, и Давид начал беспокоиться о своем пациенте мистере Монктоне. Однако мистер Уинстенли не мог смириться с мыслью, что новоявленные друзья собираются его покинуть. Он принялся уговаривать Тома и Давида погостить в Микелгрейв-Хаусе недели две. Чтобы избежать неловкости, миссис Уинстенли пришлось прервать его монолог и пожелать гостям счастливого пути.

Во дворе путешественникам пришлось ждать, пока приведут лошадей, но тут из дома появилась Люси, поочередно оглядела друзей и смущенно произнесла: «Сэр, миссис Уинстенли хотела бы побеседовать с вами наедине».

– Вот как! – Казалось, Том не особенно удивился приглашению.

– Нет, сэр! Не с вами, сэр! – Люси сделала неловкий реверанс. – Госпожа хотела видеть иудейского доктора.

Миссис Уинстенли ждала Давида в большой, но довольно пустынной спальне. Там стояло кресло, сундук и огромная кровать с пологом и зелеными парчовыми занавесками. Хозяйка мялась рядом с кроватью. Все в ее позе – жесткая осанка, напряженный взгляд, сцепленные пальцы рук – говорило о крайнем замешательстве.

Миссис Уинстенли извинилась за беспокойство.

– Что вы, никакого беспокойства, не тревожьтесь, – отвечал Давид. – Вы хотели о чем-то спросить?

Хозяйка опустила глаза: