Дамы из Грейс-Адьё и другие истории (сборник)

– Вы не упомянули, что мы писали родным женского пола, – вмешалась принцесса Мед Диких Пчел. – Вы недостаточно ясно дали понять иудейскому доктору, что речь идет о наших кузинах. Мне не хотелось бы, чтобы наш гость решил, будто мы способны писать нашим родственникам мужского пола.

– Разумеется, речь шла о кузинах, а не о кузенах, – согласилась принцесса Каритас.

– Мы не общаемся с нашими кузенами, – сочла нужным уведомить Давида принцесса Фламмифера.

– Мы даже не знаем их имен, – добавила принцесса Горестный Стон Над Водой.

– И даже если бы знали, нам и в голову не придет им писать, – вмешалась принцесса Альба Перфекта.

– Хотя мы слышали, что они очень красивы, – вздохнула принцесса Лакрима.

– Красивы? – возмутилась принцесса Каритас. – Да кто вам это сказал? Какая разница, красивы они или уродливы! Лично мне нет до них никакого дела. Я о них даже не думаю!

– Да неужто, милочка? – воскликнула принцесса Лакрима со слабым смешком. – Не могу поверить! По-моему, вы с утра до ночи ни о чем другом и не помышляете.

Принцесса Каритас бросила на сестру злобный взгляд.

– И каким же кузинам вы писали? – быстро спросил Давид.

– Игрейне…

– Нимуэ…

– Элейне…

– И Моргане.

– Безобразные девицы, – заметила принцесса Каритас.

– Это не их вина, – великодушно промолвила принцесса Мед Диких Пчел.

– И давно их нет с вами? – спросил Давид.

– Ах! – воскликнула принцесса Фламмифера.

– Ах! – вздохнула принцесса Каритас.

– Ах! – вторила им принцесса Мед Диких Пчел.

– Их отправили в ссылку, – промолвила принцесса Беллона.

– На вечность… – начала принцесса Горестный Стон Над Водой.

– …и один день, – закончила принцесса Фламмифера.

– Нам казалось, что все об этом знают, – сказала принцесса Альба Перфекта.

– Дедушка выгнал их, – объяснила принцесса Поцелуй Над Могилой Истинной Любви.

– Они оскорбили его, – добавила принцесса Птица В Ладонях.

– Дедушка был очень ими недоволен, – заметила принцесса Горестный Стон Над Водой.

– Вот и отправил их жить в один дом, – сказала принцесса Каритас.

– Совсем неподходящий дом, – вздохнула принцесса Альба Перфекта.

– Скверный дом! – воскликнула принцесса Лакрима, сверкая глазами. – Там одни только слуги-мужчины! Вульгарные и грязные, с толстыми скрюченными пальцами и колтунами в волосах! Наверняка эти прислужники всячески показывают кузинам, что не ставят их ни в грош! А возможно, иногда они показывают им кое-что еще! – добавила принцесса с довольным и знающим видом.

Каритас рассмеялась. Давид покраснел.

– Дом этот стоит в лесу, – продолжила принцесса Птица В Ладонях.

– Совсем неподходящий лес, – добавила принцесса Беллона.

– Скверный лес! – воскликнула принцесса Лакрима взволнованно. – Совершенно сырой и темный, полный пауков и скользких вонючих…

– А зачем дедушка отослал ваших кузин в этот лес? – быстро перебил Давид.

– Дело в том, что Игрейна вышла замуж, – ответила принцесса Каритас.

– Тайно, – добавила принцесса Горестный Стон Над Водой.

– Нам казалось, что все об этом знают, – сказала принцесса Поцелуй Над Могилой Истинной Любви.

– За христианина, – объяснила принцесса Каритас.

– Он учил ее играть на клавесине! – хихикнула принцесса Беллона.

– Ах, какие прекрасные концерты он исполнял! – воскликнула принцесса Альба Перфекта.

– А какие прекрасные у него были… – начала принцесса Лакрима.

– Рима! Да угомонишься ты наконец! – вмешалась принцесса Каритас.

– Кузины, – сладко проворковала принцесса Мед Диких Пчел, – когда вас сошлют в сырой темный лес, мы непременно вам напишем.

– Вы же помните, – начала принцесса Поцелуй Над Могилой Истинной Любви, – как я удивилась, когда она стала брать уроки каждый день. До появления мистера Картрайта Игрейна не слишком любила музицировать. Затем они стали запираться, что меня очень расстроило, ведь я обожаю клавесин! Поэтому мне пришлось подслушивать под дверью, но целую четверть часа в комнате было тихо, раздавался только странный диссонирующий звук, словно кто-то случайно облокотился на клавиши. Тогда я решила войти, но, взявшись за ручку двери, обнаружила, что с той стороны в замóк вставлен ключ!

– Успокойся, Поцелуй, – сказала принцесса Горестный Стон Над Водой.

– Ее только зовут Поцелуй, – охотно объяснила Давиду принцесса Лакрима, – на самом деле она не целовалась ни разу в жизни!

– Я только одного не понимаю, – начал Давид. – Допустим, принцесса Игрейна вышла замуж без разрешения своего деда, что, безусловно, очень плохо. В таких важных вопросах дети всегда должны советоваться с родителями или теми, кто их заменяет. Также и родители (или в нашем случае дедушка) должны учитывать не только финансовые стороны брака и общественное положение жениха и невесты, но характеры и перспективы будущего семейного счастья. Нельзя не считаться с сердечными склонностями детей…

Пока Давид вещал о взаимных правах и обязанностях детей и родителей, принцесса Мед Диких Пчел уставилась на него со смешанным выражением неприязни и неодобрения, принцесса Каритас громко зевнула, а принцесса Лакрима изобразила, что от скуки готова лишиться чувств.

– …но даже если принцесса Игрейна оскорбила своего дедушку, то почему вместе с нею наказали ее сестер? – закончил Давид.

– Потому что они не остановили ее, – ответила принцесса Альба Перфекта.

– Потому что не донесли, – добавила принцесса Горестный Стон Над Водой.

– Нам казалось, что все об этом знают, – сказала принцесса Птица В Ладонях.

– А что стало с учителем? – спросил Давид.

Принцесса Лакрима широко распахнула сине-фиолетовые глаза и с живостью подалась вперед, но тут из коридора донесся голос:

– …а когда я застрелил, ощипал и освежевал третью ворону, то обнаружил, что сердце у нее алмазное, как и обещала старуха. Так что вечер прошел не зря.

У Тома Ветер-в-Поле была дурная привычка начинать разговор, не дойдя до двери, – так что те, к кому он обращался, успевали уловить только конец его речи.

– Что? – спросил Давид.

– Прошел не зря, – повторил Том.

Ростом Том был шести футов и на редкость красив, даже для эльфийского правителя. (Надо сказать, что высшие слои эльфийского общества обычно почитают своей обязанностью быть привлекательнее простолюдинов.) Кожа Тома сияла таким здоровьем, что казалось, чуть светится изнутри, что всегда слегка смущало собеседников. Том некоторое время назад отказался от парика и теперь щеголял собственными волосами, длинными, прямыми, яркого каштанового оттенка. Глаза у Тома были синими, и выглядел он (последние три-четыре тысячи лет) не старше тридцати. Том огляделся, изогнул совершенную эльфийскую бровь и недовольно пробормотал:

– Дуб и Ясень! Сколько женщин в этой комнате!

Тут же раздался шелест девяти шелковых платьев, легкий щелчок двери, прощальный залп девяти ароматов, и друзья остались одни.

– Итак, где вы пропадали? – спросил Том, откидываясь в кресле и углубляясь в газету. – Я ждал вас вчера. Разве вы не получили мою записку?

– Я был занят с больными, да и сейчас должен уходить. Меня ждет мистер Монктон.

Богатый старый джентльмен из Линкольна написал Давиду три письма, в которых жаловался на необъяснимую боль в левом боку. В ответном письме Давид предложил джентльмену из Линкольна свой способ лечения.

– Впрочем, сдается, он не слишком мне доверяет, – добродушно заметил Давид. – Мистер Монктон состоит в переписке еще с одним врачом из Эдинбурга и каким-то колдуном из Дублина. Его также навещает местный аптекарь. Наши рекомендации расходятся, но это не важно – все равно мистер Монктон никому не верит. Теперь он написал, что умирает и хотел бы увидеть нас всех. Шотландский врач, ирландский колдун, английский аптекарь и ваш покорный слуга! Я заранее предвкушаю удовольствие! Нет ничего более приятного и поучительного, чем общение с представителями своего сословия!

Том вздрогнул[3].

– Старик и впрямь болен?

– Не имею понятия, ибо никогда его не видел.

Том снова уткнулся в газету, затем раздраженно опустил ее, зевнул и заявил:

– Я отправляюсь с вами, – и замолчал, ожидая проявлений бурного восторга со стороны друга.

С чего это Том решил, недоумевал Давид, будто пребывание в Линкольне его развлечет? Долгие медицинские разговоры, в которых он ничего не смыслит, ворчливый старик, спертый воздух и тишина в комнате больного! Давид уже готов был поделиться своими опасениями с Томом, но внезапно ему пришло в голову, что совместное путешествие может оказаться небесполезным.

Давид был сыном прославленного венецианского раввина. С юности он привык обсуждать моральные устои с достойными единоверцами. Эти беседы сформировали его характер, поэтому неудивительно, что Давид верил в благотворное действие слов. Проще говоря, он считал, что, если убеждать людей достаточно долго и в правильных выражениях, они станут хорошими и счастливыми. Поэтому Давид взял за правило несколько раз в неделю вступать в перепалку с Томом – впрочем, без видимого успеха. И теперь долгое путешествие на север давало ему превосходную возможность замолвить словечко за несчастную жену учителя музыки и ее сестер.

Лошадей вывели из стойла. Друзья вскочили в седла и отправились в путь. Не успели они отъехать далеко, как Давид принялся за свое.

– Кто на этот раз? – спросил Том равнодушно.

– Принцессы Игрейна, Нимуэ, Элейна и Моргана.

– А, вот вы о ком. Я отослал их в… Как называется этот лес на окраине Горестей? Нет, не помню. Впрочем, не важно.

– Но вечное заточение! – вскричал Давид. – Бедные крошки! Неужели мысль об их страданиях не мешает вам спать спокойно?

– Как видите, нет, – отвечал Том. – Впрочем, спасибо за заботу. По правде сказать, я рад всему, что уменьшает количество женщин в моем доме. Давид, уж вы мне поверьте, эти девчонки болтают без умолку! Допустим, я тоже люблю поговорить, но при этом я не сижу без дела! У меня есть библиотека, я покровительствую трем театрам, двум симфоническим оркестрам и одному университету. У меня много интересов в Больших Королевствах. Моим сенешалям, магистратам и поверенным постоянно требуется совет. Я вовлечен в… – Том принялся быстро загибать длинные бледные пальцы, – тринадцать войн, которые постоянно ведутся в Больших Королевствах. В одном особо запутанном случае я одновременно выступил союзником Мельничного Зверя и его врагини Белой дамы из Априньи{27} и даже выслал армии обоим! – Том замолчал и насупился. – Что, вероятно, означает, что я пребываю в состоянии войны с самим собой. И зачем мне все это? – На несколько секунд Том погрузился в размышления, впрочем, не особенно в них преуспел, поэтому тряхнул головой и продолжил: – О чем это я? Ах да! Само собой, в отличие от этих неразумных девчонок мне есть что сказать. Ведь они же ничего не делают, совсем ничего! Вышивание, уроки музыки, ах да, еще чтение! О, эти английские романы! Давид, случалось ли вам заглядывать в английский роман? Нет? Уверяю вас, вы не много потеряли. Совершенная ахинея о том, как девушки с затейливыми именами выходят замуж!

– Об этом я и толкую, – сказал Давид. – Вашим детям нечем себя занять, вот они и озорничают.

Давид часто укорял Тома, что тот пренебрегает отцовским долгом, чем неизменно вызывал раздражение друга, считавшего себя образцовым эльфийским родителем. Он щедро обеспечивал всех своих детей и внуков и только в исключительных случаях лишал их жизни[4].

– До замужества юные девушки должны тихо сидеть дома, – сказал Том. – Вы же не станете с этим спорить?

– Я признаю, что не придумано других способов держать в узде иудейских и христианских барышень. Однако в их случае между школьной партой и свадьбой проходит всего несколько лет, тогда как для фей ожидание может растянуться на века. Возможно, вам следует пересмотреть свое отношение к женскому полу. Разумно ли во всем уподобляться христианам? Вы переняли даже их манеру одеваться!

– Как и вы, – нашелся Том.

– И вы подстригаете свои лохматые эльфийские брови!

– По крайней мере, они у меня есть! – парировал Том. – А где твоя борода, иудей? Разве Моисей носил седой парик? – Том пренебрежительно щелкнул Давида по макушке. – Что-то я сомневаюсь.

– Вы даже не говорите на родном языке! – воскликнул Давид, поправляя аккуратный паричок.

– Как и вы, – снова возразил эльф.

На это Давид отвечал, что иудеи чтят свое прошлое, молятся на древнееврейском и пользуются родным языком в особо торжественных случаях.

– Однако речь шла о ваших дочерях и внучках. Интересно, как вы управлялись с ними в бруге?

Следует признать, замечание вышло бестактным. Ничто не могло обидеть Тома сильнее, чем напоминание о бруге. Если вы носите белоснежное белье и полуночно-синий сюртук, тщательно ухаживаете за ногтями, а волосы ваши сияют, как полированное красное дерево, короче говоря, если вы обладаете утонченными манерами и изысканным вкусом, вряд ли вам польстит упоминание о том, что первые две-три тысячи лет своей жизни вы провели в темной сырой норе. Не говоря уже о том, что в те давние времена вы наверняка носили килт из грубой некрашеной шерсти и прелую кроличью накидку (если вообще не щеголяли голышом)[5].

– В бруге, – Том нарочно помедлил, чтобы Давид осознал, что воспитанные люди не упоминают в разговоре о подобных вещах, – такого затруднения не возникало. Дети рождались и вырастали, не зная, кто их отцы. Я понятия не имею, кто мой родитель, и никогда не стремился выяснить.

К двум пополудни Том и Давид добрались до Ноттингемпшира[6] – графства, с древности знаменитого своими дремучими лесами. Разумеется, в позднейшие времена лес уменьшился до сотой части былого размера, но еще были живы несколько древних деревьев. Посему Том не преминул выразить уважение тем из них, кого считал своими друзьями, и презрение – тем, кого недолюбливал[7].

Пока Том здоровался с деревьями, Давид забеспокоился о мистере Монктоне.

– Вы уверяли меня, что он не так уж болен, – заметил Том.

– Ничего подобного я вам не говорил! Однако, как бы то ни было, мой долг – добраться до больного как можно скорее.

– Хорошо-хорошо, чего вы так раскипятились! – сказал Том. – И куда вы направляетесь? Вот дорога!

– Мы же ехали в другом направлении!