Помоги проекту - поделись книгой:
Неужели Изабелле, Марианне или какой-то другой из сестер предстоит до конца дней влачить жалкое существование в усадьбе Крах Всех Надежд? Стоило ли рождаться на свет для такой печальной доли?
Дома я больше часа рассматривал в зеркале свое отражение. В Кембридже меня всегда удивляло, почему люди часто воспринимали мои речи как оскорбление. Теперь я видел, что слова тут ни при чем – все дело в моем эльфийском лице. Его мрачная алхимия превращает все благородные человеческие чувства в свирепые эльфийские пороки. Я был в отчаянии, но зеркало отражало лишь эльфийскую гордыню. Мое раскаяние становилось яростью, задумчивость обращалась коварством.
В половине одиннадцатого предложил руку и сердце Изабелле Гатеркоул. Милая, покладистая девушка уверила меня, что я сделал ее счастливейшей из женщин. Однако она никак не соглашалась на тайную помолвку.
– Я понимаю, что мама и тетя Эдмонд станут чинить нам препятствия, но молчание нас не спасет! Я знаю их куда лучше. Увы, пока они не расположены признавать ваши неоспоримые достоинства, но со временем мы их уговорим! И чем скорее мы начнем изливать на них бесконечные жалобы и мольбы, тем скорее осуществятся наши мечты. Я буду заливаться слезами, вы изобразите отчаяние. Я сделаюсь больна – жаль, это потребует времени. Как назло, вид у меня на редкость цветущий.
Разве мог не поддаться уговорам столь прелестной наставницы двуличный кембриджский выпускник? Изабелла так нежно упрашивала меня последовать ее совету, что я почти забыл о собственных планах и был вынужден согласиться с ее столь разумными доводами. В конце я даже поведал ей часть правды. Я сказал, что у меня обнаружился по соседству богатый родственник, который решил мне покровительствовать. К тому же вскоре я надеюсь вступить в наследство. Наверняка миссис Гатеркоул станет куда уступчивее, когда узнает, что я ничуть ее не беднее.
Изабелла тут же согласилась с разумностью моих доводов и, наверное, вновь заговорила бы о любви и всем таком, однако я вынужден был ретироваться, потому что заметил Марианну, которая входила в комнату для завтрака.
Поначалу Марианна оказалась несговорчивой. Нет, она вовсе не говорит, что не хочет стать моей женой. Замуж выходить все равно придется, и она надеется, что мы вполне друг другу подходим. Однако почему помолвка должна оставаться тайной? В этом есть что-то почти неприличное.
– Как вам угодно, – сказал я. – Просто я подумал, что если вы действительно питаете ко мне нежные чувства, то согласитесь уступить столь невинной просьбе. К тому же, сами понимаете, тайная помолвка обязывает нас обращаться друг к другу только по-итальянски.
Марианна страстно любила итальянский, в особенности потому, что сестры не понимали по-итальянски ни слова.
– Ах, раз так, тогда я согласна! – воскликнула она.
В саду в половине двенадцатого мое предложение приняла Джейн. Она прошептала мне в ухо: «Как бог, красив лицом, когда весна цветет»{23}, улыбнулась кроткой загадочной улыбкой и взяла мои руки в свои.
В начале первого в утренней гостиной мне пришлось столкнуться с затруднением иного рода. Генриетта уверила меня, что тайная помолвка – именно то, чего она желает всей душой, однако попросила разрешения написать кузине в Абердин. Эта кузина, мисс Мэри Макдональд, пятнадцати с половиной лет от роду, как и сама Генриетта, была ее ближайшей подругой и постоянным адресатом.
Самое удивительное, сказала Генриетта, что в ту же неделю, когда в ее жизни появился я (и Генриетта, по ее словам, сразу утратила покой), она получила письмо от Мэри Макдональд, в котором та писала, что влюбилась в рыжего пресвитерианского священника – преподобного Джона Маккензи. Судя по описаниям Мэри Макдональд, ее избранник был почти так же хорош собой, как и я! Разве не поразительно, что судьбы подруг оказались так схожи? Наверняка страстное желание Генриетты рассказать Мэри Макдональд о нашей помолвке было отчасти вызвано чувством соперничества. Подозреваю, что, уверяя меня, будто больше всего на свете желает, чтобы отношения Мэри Макдональд и мистера Маккензи завершились помолвкой, моя нареченная отчасти кривила душой. Однако заставить Генриетту не писать подруге я не мог, посему пришлось согласиться с ее условием.
В три часа пополудни в гостиной я наконец-то набрел на Китти, которая упрямо не хотела меня слушать, а вихрем носилась по комнате, переполненная грандиозными планами поразить всю деревню представлением, которое собиралась устроить в амбаре на Рождество.
– Вы меня не слушаете, – сказал я, – а ведь я только что просил вас стать моей женой.
– А я уже ответила, что согласна. Это вы меня не слушаете. Лучше посоветуйте, какую пьесу выбрать. Изабелла хочет изображать какую-то ложно обвиненную неземную красавицу, невиновность которой выясняется в последнем акте. Марианна вообще не соглашается участвовать, если ей не разрешат сказать что-нибудь по-итальянски. Джейн совершенно в этом не разбирается, потому лучше бы ей и вовсе не раскрывать рта, а Генриетта будет делать то, что я велю. А вот я хочу быть медведем! Старым добрым говорящим мишкой! Мишкой, умеющим танцевать, – вот так! А вам придется изображать матроса или кучера – не важно, кого именно, потому что у нас есть шляпа для одного и сапоги для другого. А теперь, мистер Симонелли, говорите, какую пьесу нам выбрать.
Я достал перо, чернильницу и тетрадь.
– Что вы делаете? – хнычет перепуганная Дидона.
– Пишу дневник, – отвечаю я.
– Сейчас? – дивится она.
Бедняжка Дидона! Все время, пока я пишу эти строки, она не перестает жаловаться, что скоро стемнеет, а снегопад усиливается. И впрямь, снежные хлопья изрядно мешают писать и размывают буквы.
Этим утром мой неусыпный надзор за деревней принес свои плоды. Когда я стоял у церковной двери, скрытый от глаз пышными зарослями плюща, на дорожке, ведущей от усадьбы Апперстон-Хаус, появилась Изабелла. Резкий порыв ветра прошелся по деревне, срывая последние листья с деревьев и принося с собой первые снежные хлопья. Внезапно показалось, будто на дорожку, ведущую к церкви от господского дома, обрушилась буря из листьев и снега, и Джон Каблук был тут как тут, низко кланялся и улыбался.
В этот миг моя решимость следовать намеченному плану подверглась суровому испытанию – мог ли я оставить ее, их всех на милость Джона Каблука? Все в нем – от вкрадчивого наклона головы до загадочного жеста – вселяло в мое сердце ужас, но я был нужен в другом месте. Оставалось надеяться, что чувство барышень Гатеркоул ко мне станет им надежной защитой.
Я, не медля, направился в усадьбу Крах Всех Надежд. Стоило мне появиться на пороге комнаты, где сидела Дидона, как бедняжка вскрикнула:
– Ах, сэр, вы пришли вызволить меня из этого ужасного места?
– Что случилось? – изумился я. – Я думал, что ты всем довольна.
– Так оно и было, сэр, пока вы не лизнули палец и не дотронулись до моего глаза. Тут же я увидела все по-другому! Теперь, когда я смотрю этим глазом… – Дидона закрыла левый глаз, оставив открытым правый, – то вижу себя в золотом платье в волшебном дворце. Я укачиваю самого красивого младенца, какого мне доводилось видеть. Но если я открою другой… – теперь Дидона открыла левый глаз, – прекрасный дворец превращается в отвратительную каморку, а на руках у меня – ужасный гоблинский детеныш. Но, – добавила она поспешно (заметив, что я хочу что-то сказать), – мне все равно, что тут творится! Мне очень плохо, и я хочу домой!
– Рад это слышать, – ответил я. Затем, предупредив женщину, чтобы слушалась меня во всем и не перечила, что бы я ни сказал, я выглянул в коридор и позвал Дандо.
Он тотчас явился и отвесил мне низкий поклон.
– У меня послание от твоего господина – сказал я. – Я встретил его в лесу вместе с новой женой. Однако, как многие англичанки, она до крайности слабонервна. Почему-то вообразила, будто в усадьбе Крах Всех Надежд ее ждут всяческие ужасы. Поэтому мы с твоим хозяином решили, что эта женщина, – я показал на Дидону, – должна встретить молодую. Знакомое лицо ее успокоит.
Я замолчал и всмотрелся в темные злобные черты эльфа. В ответ он ошеломленно уставился на меня.
– И чего ты дожидаешься, болван? – воскликнул я. – Делай как велено! Развяжи кормилицу, чтобы я немедля отвел ее к твоему господину!
Затем, подражая приступам гнева, столь характерным для Джона Каблука, я принялся запугивать Дандо всем, что пришло в голову. Я грозился избить его, заковать в кандалы и запереть в темницу. Клялся, что расскажу хозяину о его возмутительном непослушании, и обещал, что ему придется до конца жизни распутывать ветки в лесу и расчесывать травы в полях, – будет знать, как оскорблять и ни во что меня не ставить!
Хоть Дандо далеко не дурак, куда ему тягаться со мною. Моя ложь оказалась настолько убедительной, что он не только принес ключ, дабы расковать Дидону, но и изрядно утомил меня оправданиями и мольбами о прощении.
Когда прочие слуги услыхали, что английский кузен хозяина уводит английскую кормилицу, в их затуманенных нечеловеческих мозгах зашевелились подозрения. Все челядинцы выползли из своих укрытий и столпились вокруг нас. Впервые я смог разглядеть их вблизи. Я и сам с трудом выдержал это зрелище, а что уж говорить о Дидоне! Позднее женщина призналась мне, что правым глазом лицезрела дам и господ, облик которых был сама доброта, и ее мучило, что она их обманывает. Однако другим глазом Дидона видела гоблинов, служивших Джону Каблуку, в их истинном обличье.
На головах у них торчали выросты, ветвистые рога или щитки, как у насекомых, попадались головы смятые и сдавленные, словно заплесневелые апельсины. Клыкастые пасти и пасти воронкообразные ухмылялись, зевали и источали слюну. Кошачьи уши и уши летучих мышей, крысиные усы. Глаза старцев на юных лицах, громадные и наивные детские глаза на лицах, сморщенных от времени. Глаза подмигивали и щурились даже на тех частях тела, где я никак не ожидал их увидеть. Гоблины скрывались везде: они пялились на нас изо всех щелей в обшивке стен, а изо всех дыр в лестничных перилах торчали гоблинские носы и хоботки. Слуги Джона Каблука тыкали в нас грубыми мозолистыми пальцами, тянули за волосы и щипали до синяков. Мы с Дидоной выбежали из дома, вскочили на Квакера и поскакали в зимний лес.
С неба цвета бурных морских волн валил снег. Слышался лишь стук копыт да звон сбруи, когда Квакер встряхивал головой.
Поначалу нам удалось отъехать довольно далеко, затем откуда-то опустилась туманная дымка, и тропа больше не вела в нужном направлении. Мы забрались так глубоко в чащу и скакали так долго – не иначе как этот лес превышал размерами Дербишир и Ноттингемпшир, вместе взятые! По моим подсчетам, нам давно уже пора было выехать на опушку. И какую бы тропу я ни выбирал, мы неизменно проезжали мимо белой калитки, за которой начиналась ровная сухая дорога – подозрительно сухая, если учесть, сколько снегу навалило вокруг, – и всякий раз Дидона спрашивала, почему мы не свернем туда. Однако я не поддался. Тропинка казалась самой обычной, но вдоль нее дул обжигающий ветер, словно дыхание печи, в котором вонь горелого мяса мешалась с запахом серы.
Когда стало окончательно ясно, что скакать дальше – только изнурять себя и коня, я сказал Дидоне, что нужно спешиться и привязать Квакера к дереву. Так мы и поступили. Затем забрались на ветки и стали ждать Джона Каблука.
Дидона рассказала мне, что слыхала от матери, будто красные ягоды, например рябиновые, – лучшее средство против эльфийского колдовства.
– Вон они краснеют в зарослях неподалеку, – сказала она.
Вероятно, глаза ее по-прежнему затуманивали чары, ибо никаких ягод не было и в помине, только каштановые бока Пандемониума – гнедого жеребца Джона Каблука.
И вот уже два эльфа на лошадях стояли перед нами за падающим снегом.
– Это вы, кузен? – воскликнул Джон Каблук. – Как поживаете? Я бы пожал вам руку, да боюсь не дотянуться. – Он был полон веселья и злобы, словно пудинг, набитый сливами. – А у меня выдалось суматошное утро. Представляете, все девицы оказались помолвлены, хотя ни одна не призналась с кем. Разве не удивительно?
– Еще бы, – согласился я.
– Да и кормилица сбежала. – Он бросил кислый взгляд на Дидону. – Никто и никогда не осмеливался так расстраивать мои планы, и теперь я полон решимости отыскать виновника моих бедствий. А знаете, кузен, что я с ним сделаю, когда найду?
– Даже не догадываюсь, – отвечал я.
– Убью, – промолвил Джон Каблук, – как бы сильно его ни любил.
Плющ, что обвивал дерево, начал шевелиться и рябить, словно морские волны. Поначалу я подумал, будто кто-то пытается укрыться в зарослях, затем понял, что растение движется само. Словно змеи в поисках добычи, плети поднимались в воздух и закручивались вокруг моих ног.
– Ах! – воскликнула Дидона и попыталась оторвать плети.
Однако плющ не только двигался – он рос.
Вскоре мои ноги были намертво привязаны к стволу новыми побегами. Плети заплетали грудь, терзали правое предплечье. Они грозились проглотить мой дневник, но эту опасность я предвидел. Плети не успокоились, пока не добрались до шеи, – мне оставалось гадать, задумал ли Джон Каблук задушить меня или просто привязать к дереву и заморозить до смерти!
Затем настал черед Дандо.
– А ты чем слушал, башка чугунная? Я ведь говорил тебе, что он такой же изощренный лжец, как ты да я! – Джон Каблук заехал слуге в ухо. – Где были твои глаза? Ты только посмотри на него! Разве ты не заметил, что в груди у него бьется свирепое сердце эльфа, которое не дрогнет, когда придет время убивать? Поди сюда, нежить окаянная! Сейчас я проделаю тебе пару лишних дырок в роже, чтобы знал, куда смотреть!
Я спокойно дожидался, пока мой кузен закончит тыкать рукоятью хлыста в лицо слуги, а Дандо перестанет выть.
– Не уверен, – промолвил я, – что, когда придет время убивать, сердце мое не дрогнет, но проверить стоит.
Свободной рукой я перевернул страницы дневника, чтобы найти ту, где описывал свой приезд в деревню. Затем отклонился от ствола так далеко, как только мог (что оказалось довольно легко, ибо плющ надежно меня поддерживал), и сотворил над головой Джона Каблука тот удивительный жест, который он некогда проделал над головой старика.
На миг мы оцепенели, словно замерзшие деревья, и потеряли дар речи, словно птицы в чаще и звери в норах. Внезапно Джон Каблук возопил:
– Кузен!..
То были его последние слова. Пандемониум, который, казалось, знал, что случится в следующее мгновение, встал на дыбы и стряхнул всадника на землю. Конь словно испугался, что мое заклинание захватит и его. Раздался жуткий скрежет – деревья задрожали, птицы с карканьем взмыли в воздух. Казалось, будто целый мир, а не какой-то презренный эльф раскололся надвое. Я посмотрел вниз – Джон Каблук лежал на снегу, разделенный ровно на две половинки.
– Ха! – вскричал я.
– О боже! – воскликнула Дидона.
Дандо издал вопль, который я не берусь передать английским алфавитом, ибо в обычном слове не бывает такого количества слогов. Затем Дандо схватил поводья Пандемониума и ускакал вперед со скоростью, на которую только он один был способен.
Смерть Джона Каблука ослабила заклинание, которое он наложил на плющ, и мы с Дидоной без труда распутали ветви. Мы добрались до деревни, и я вернул женщину счастливым родителям, любящему мужу и голодному ребенку. Мои прихожане осыпали меня похвалами, благодарностями, обещаниями помощи и так далее и тому подобное. Я устал до смерти, поэтому после краткой речи, в которой советовал им извлечь уроки из моего мужества и самоотверженности, сослался на головную боль и отправился домой.
Одно лишь тревожило меня – я не успел осмотреть тело Джона Каблука. Мне пришло в голову, что если разум обитает в мозгу человека, то внутри эльфа должен располагаться некий орган, отвечающий за волшебство. Действительно, рассеченное тело обладало некоторыми удивительными особенностями. Прилагаю весьма грубую зарисовку и несколько заметок о том, чем эльфийская анатомия отличается от человеческой. Завтра на рассвете непременно отправлюсь в лес, чтобы изучить труп более тщательно.
Тело исчезло. Наверное, его похитил Дандо. Какая досада – а я так надеялся отослать труп в анатомическую школу мистера Бейли на Грейт-Уиндмил-стрит в Лондоне! Полагаю, усадьбу и прочие владения Джона Каблука унаследует младенец в пустой комнате, что в конце коридора. Возможно, лишившись молока Дидоны в столь нежном возрасте, сын Джона Каблука не вырастет таким же сильным и злобным, как его отец.
Я не оставил надежд унаследовать земли отца и когда-нибудь собираюсь объявить о своих притязаниях. Вряд ли сан священника англиканской церкви несовместим с владением обширными землями в Стране Фей – я, во всяком случае, о таком не слыхал.
Я подло предан преподобным Джоном Маккензи! Меньше всего я мог ожидать подобного коварства со стороны собрата-священника. Оказалось, что он женится на наследнице замка и нескольких сотен миль промозглых шотландских пустошей в Кейтнессе. От всей души надеюсь, что на землях, полученных преподобным Маккензи в качестве приданого, найдутся болотистые участки и он утонет в трясине. Вынужден с прискорбием заметить, что обманутые чувства мисс Мэри Макдональд заставили ее обратить свой гнев против меня и Генриетты. Мисс Макдональд убеждает Генриетту, что мне нельзя доверять, и грозится написать миссис Гатеркоул и миссис Эдмонд. Генриетта уверяет меня, что ничего не боится, напротив – приближающаяся буря заставляет ее сердце ликовать.
– Ты защитишь меня! – воскликнула она со странно блестящими глазами и горящим от волнения лицом.
– Моя дорогая девочка, – ответил ей я, – вряд ли я это переживу.
Джордж Холлинсклот только что приходил с запиской, в которой миссис Гатеркоул и миссис Эдмонд выражают желание увидеть меня
Том Ветер-в-Поле…, или Как был построен волшебный мост в Торсби
О дружбе между иудейским врачом XVIII века Давидом Монтефьоре и эльфом Томом Ветер-в-Поле сохранилось на удивление много письменных свидетельств. Речь не только о записях и семейном архиве самого Монтефьоре, но и о бесчисленных упоминаниях в письмах, записках и дневниках восемнадцатого – начала девятнадцатого века. Кажется, что Монтефьоре и Ветер-в-Поле встречались со всеми знаменитостями своего времени. Они обсуждали рабство с Босуэллом и Джонсоном, играли в домино с Дидро, выпивали с Ричардом Бринсли Шериданом, а однажды ненароком повстречали самого Томаса Джефферсона в его саду в Монтичелло[2]{24}.
Однако какими бы впечатляющими ни были свидетельства современников, наиболее яркое представление об этой удивительной дружбе дают пьесы, рассказы и песни, ею вдохновленные. И если в начале девятнадцатого века рассказы о похождениях Тома и Давида пользовались громадной известностью как здесь, так и в Малых Королевствах, то во второй половине века в Европе и Америке о них позабыли. Стало модным изображать жителей Страны Фей крохотными беззащитными созданиями. Том Ветер-в-Поле – шумный, самодовольный, шести футов росту – никак не подходил под описание существ, которых Артур Конан Дойл или Чарльз Доджсон{25} надеялись обнаружить в укромных уголках своих садов.{26}
Эта история впервые появилась в «Блеквудском журнале» (Эдинбург, сентябрь 1820 года), затем была перепечатана в «Обозрении Силена» (Малые Королевства, апрель 1821 года). С литературной точки зрения повесть ничем не примечательна и обладает всеми недостатками второсортных произведений начала девятнадцатого века. Однако при внимательном прочтении мы обнаруживаем в ней множество интереснейших сведений о загадочной эльфийской расе и непростых отношениях между эльфами и их отпрысками.
Лондонцы в большинстве своем никогда не задумываются, почему Шу-лейн в Сити мягко изгибается почти на протяжении всей своей длины. Если бы горожане взяли на себя труд (чего никогда не случается) поднять глаза вверх, то заметили бы древнюю стену громадной круглой башни, из-за которой улица и делает изгиб.
Это лишь одна из башен в замке Тома Ветер-в-Поле. Том с юности славился любовью к дальним странствиям. Для удобства своих путешествий он разместил башни в разных частях света. Из одной вы попадали на Шу-лейн, еще одна занимала островок посередине шотландского озера, третья располагалась среди унылых красот алжирской пустыни, четвертая – на улице Высохшей Зелени в Малых Королевствах и так далее и тому подобное. Со свойственной ему велеречивостью Том именовал свое необычное жилище
Июньским утром 1780 года Давид постучал в дверь башни на Шу-лейн. Гость поинтересовался у привратника, где Том, и получил ответ, что хозяин в библиотеке.
Проходя темными гулкими коридорами, поднимаясь по громадным лестничным пролетам, Давид приветливо здоровался с обитателями замка. Однако в ответ они только удивленно таращились на него или неуверенно кивали, словно видели Давида впервые. Лицо гостя не поражало ни особенной красотой, ни извращенным уродством, а фигура была самой неприметной. Более того, в лице Давида не читалось ни испепеляющего презрения, ни неотразимого обаяния, а только добрый нрав и готовность любить ближнего. Обитатели Кастель-де-Тур-сан-Номбр недоумевали, чего ради гость нацепил на лицо такое непонятное выражение. В библиотеке Тома не было, зато там оказались девять эльфийских принцесс. Одним изящным движением девять головок обернулись в сторону гостя. Девять платьев ослепили Давида разными оттенками шелка. Девять изысканных ароматов мешались в воздухе, сбивая с мыслей.
Красавицы были внучками Тома Ветер-в-Поле. Принцессы Каритас, Беллона, Альба Перфекта, Лакрима и Фламмифера приходились друг другу сестрами, равно как и принцессы Мед Диких Пчел, Горестный Стон Над Водой, Поцелуй Над Могилой Истинной Любви и Птица В Ладонях.
– Давид бен Израэль! – воскликнула принцесса Каритас. – Как мило, что заглянули! – И красавица подала гостю руку.
– Я помешал вам, ваши высочества, – извинился Давид.
– Вовсе нет, – возразила принцесса Каритас. – Мы писали письма родным. Обычные письма вежливости. Извольте присесть, Давид бен Израэль!
Поделиться книгой: