Помоги проекту - поделись книгой:
Мгновение я размышлял.
– Вы сказали, что мой отец умер?
– Увы. В тот раз после расставания с вашей матерью Том так и не добрался до моей усадьбы. Сначала его увлекли конные скачки, потом петушиные бои. Однако несколько лет спустя он снова написал: обещался посетить меня в середине лета и погостить подольше. На сей раз он успел добраться до деревни неподалеку от Карлайля, где снова пал жертвой любовной страсти к двум девушкам…
– Двум! – воскликнул я изумленно.
– А что вы хотите? – отвечал Джон Каблук. – Каждая оказалась по-своему хороша, поэтому он никак не мог выбрать. Одна была дочерью мельника, другая – пекаря. Том хотел, чтобы они отправились вместе с ним в его дом на Эйлдонских холмах{20}, где жили бы в мире и согласии, следуя велениям своих сердец. Увы, его щедрое предложение не нашло отклика у черствых, неблагодарных девиц, а вскоре пришла весть о смерти Тома. Позднее я узнал, что дочка мельника прислала ему записку, в которой намекала, что готова уступить. Он отправился к мельнице, туда, где на берегу быстрой речки росла рябина. Здесь я вынужден прервать свой рассказ и заметить, что в лесу нет дерева отвратительнее! Обе девицы ждали вашего отца под рябиной. Дочка мельника швырнула Тому в лицо горсть этих ужасных ягод, а дочка пекаря столкнула его в реку. Затем они сбросили сверху мельничный жернов, который придавил Тома ко дну. Кузен был на редкость силен. Вся моя семья (вернее, наша) славится необыкновенной выносливостью. Нас не так-то просто лишить жизни, но на груди Тома лежал мельничный жернов! В конце концов он захлебнулся.
– Боже милосердный! – воскликнул я. – Это чудовищно! Как священник я, безусловно, не могу одобрить привычки моего батюшки обольщать юных дев, но как сын должен признать, что возмездие не соответствовало тяжести деяния! Неужели правосудие не настигло убийц?
– Увы, нет, – отвечал Джон Каблук. – Впрочем, довольно ворошить печальное прошлое нашего семейства. Лучше скажите мне, чего это вам взбрело в голову, что вы – итальянец?
Я сказал, что идея принадлежит деду. Смуглое лицо внука и рассказы дочери внушили ему мысль о моем итальянском или испанском происхождении. Любовь к итальянской музыке решила дело. Деда звали Джордж Александр Симон – вот я и стал Джорджио Алессандро Симонелли. Добрейший старый джентльмен не отверг падшую дочь, напротив – он всячески заботился о ней и давал денег на слуг и достойный кров. Когда от горя и стыда мать умерла вскоре после моего рождения, дед взял меня в свой дом, воспитал и дал образование.
– Примечательнее всего, что вы избрали Геную, – заметил Джон Каблук, – город, который пришелся бы Тому по душе больше других, окажись он в Италии. Не безвкусная Венеция, помпезный Рим или надменная Флоренция – нет, именно Генуя. О, Генуя, вечный полумрак и зловещие отзвуки, что исчезают в сиянии морских глубин!
– Уверяю вас, я выбрал Геную случайно!
– Однако выбрали, – сказал Джон Каблук, – и ваш выбор свидетельствует о глубочайшей проницательности, каковая всегда отличала членов нашего клана. Впрочем, еще раньше вас выдало острое зрение! Никогда в жизни я так не удивлялся – вы заметили пару ничтожных пылинок, налипших на пеленку!
Я спросил, здоров ли его сын.
– Здоров-здоров, благодарю вас. У него превосходная кормилица, кстати ваша прихожанка. Ее молоко как нельзя лучше подходит младенцу.
Утром во дворе конюшни барышни Гатеркоул собирались на верховую прогулку. Разумеется, меня пригласили их сопровождать.
– Но, дорогая моя, – сказала миссис Эдмонд старшей мисс Гатеркоул, – вы не должны забывать, что, возможно, мистер Симонелли не ездит верхом. – И она устремила на меня вопросительный взгляд, словно предлагая с ее помощью выпутаться из щекотливого положения.
– Вовсе нет, – отвечал я. – Мне это не впервой. Не знаю занятия приятнее, чем верховая езда.
И я уверенно приблизился к довольно надменной серой кобыле. Однако она не стала покорно дожидаться, когда я на нее взберусь, а шарахнулась в сторону. Я последовал за ней, но невоспитанное животное снова отпрыгнуло от меня на пару шагов. Так продолжалось три-четыре минуты на глазах у барышень Гатеркоул. Внезапно лошадь встала как вкопанная, и я попытался влезть ей на спину, но не тут-то было – никогда не думал, что лошадиные бока такой причудливой формы! Вместо того чтобы в мгновение ока оказаться в седле (как я неизменно проделывал, взлетая на лошадей Джона Каблука), я застрял на полпути.
Разумеется, юные обитательницы усадьбы Апперстон-Хаус и не подумали винить во всем безобразную скотину, а сочли, что дело во мне. Не знаю, что ранило меня сильнее: удивленные взгляды мисс Гатеркоул и мисс Марианны или нескрываемое веселье Китти.
Позднее я обдумал этот вопрос более тщательно и пришел к выводу, что при здешней скудости общества грех не воспользоваться излишним досугом и не научиться кое-каким навыкам верховой езды – нельзя же так зависеть от дурного настроения кобылы! Попрошу конюха миссис Гатеркоул Джозефа со мной позаниматься.
Сегодня сопровождал барышень Гатеркоул на прогулке. Живописная синева неба, желтизна леса и пухлые подушки белых облаков – это все, что я успел разглядеть, ибо пять барышень явно вознамерились не давать мне продыху.
– Ах, мистер Симонелли, не будете ли вы так любезны сделать то?
– Ах, мистер Симонелли, не затруднит ли вас сделать это?
– Мистер Симонелли, что вы думаете о том и об этом?
Меня нагрузили корзинкой для пикника и мольбертами, которые так и норовили выскользнуть из рук. Вдобавок я должен был давать советы касательно перспективы, высказывать мнение о поэзии мистера Кольриджа{21}, есть пирожные и разливать вино.
Перечитал то, что успел написать в дневнике со времени моего приезда сюда, и страшно удивился – я нигде не упомянул о том, сколь барышни Гатеркоул различны меж собой. Свет еще не знал таких не похожих друг на друга сестер! У всех пяти разные вкусы, характеры, внешность и манера держаться. Старшая (и самая хорошенькая), Изабелла, выше и изящнее прочих. Генриетта – самая романтичная, Китти – самая беспечная, Джейн – тишайшая из сестер. Может часами грезить в гостиной над книгой. Сестры входят и выходят, ссоры вспыхивают и гаснут. Одна с победной улыбкой удаляется из комнаты, другая вздыхает и сворачивает рукоделие, но Джейн нет до них никакого дела! Внезапно она медленно и загадочно улыбается мне, а я улыбаюсь в ответ, сам почти уверовав, что нас связывают некие непостижимые тайны.
Марианна, вторая по старшинству после Изабеллы, чьи волосы в точности повторяют медный цвет буковых листьев, – самая несносная из сестер. Если мы находимся вместе в одной комнате, нам хватает получаса, чтобы затеять ссору по любому пустяку.
Джон Уиндль прислал письмо, в котором рассказывает, что в четверг в трапезной Корпус-Кристи доктор Протеро живописал доктору Консидайну мой предполагаемый портрет десять лет спустя – с грязнулей-женой и целой вереницей сопливых отпрысков в стоптанных башмаках. Доктор Консидайн так хохотал, что добрая ложка обжигающего супа из гусиных потрохов, которую он только что поглотил, вылилась прямо через нос.
К усадьбе Джона Каблука нет ни дорог, ни тропинок. Его слуги не обрабатывают полей. Я не заметил вблизи никаких хозяйственных угодий. И на что они живут? Сегодня видел, как какая-то мелкая тварь – скорее всего, крыса – жарилась над очагом в одной из комнат, а несколько слуг жадно склонились над огнем, сжимая в руках оловянные тарелки и древние ножи. Лиц я не разглядел. (Удивительное дело, но, кроме Дандо и старухи-дикобраза, мне пока не удалось заглянуть в лицо никому из слуг Джона Каблука – при моем приближении они всегда умудряются шмыгнуть в тень.)
Джон Каблук – превосходный собеседник, его речи весьма поучительны, а образованность выше всяких похвал. Сегодня он заявил мне, что Иуда Искариот некогда считался лучшим пасечником на свете и за прошедшие две тысячи лет никому не удавалось произвести мед, хотя бы отдаленно напоминающий по вкусу Иудин. Поскольку мне никогда не доводилось слышать или читать об этом, я принялся выпытывать у хозяина подробности. Джон Каблук отвечал, что непременно найдет кувшин того самого меда – наверняка завалялся в чулане – и подарит мне.
Затем он заговорил о том, в каком расстройстве оказались дела моего отца после его кончины и что с тех самых пор многочисленные претенденты на наследство покойного не перестают друг с другом воевать.
– Мне известно по крайней мере о двух дуэлях, – сказал хозяин, – и в итоге двое искателей наследства покинули сей мир. Еще одного, чью страсть к наследству вашего отца затмевала только страсть к струнным квартетам, спустя три года нашли повешенным на дереве за собственные длинные седины. Тело его пронзали скрипичные, альтовые и виолончельные смычки. Эдакий музыкальный святой Себастьян! А не далее как прошлой зимой отравили целый дом. Правда, претендентка в одной сорочке успела выскочить в лютую пургу, так что умерли только слуги. Мне удалось избежать множества напастей лишь потому, что я никогда не претендовал на наследство вашего отца, хотя, честно говоря, прав у меня не в пример больше, чем у некоторых. Однако самым вероятным претендентом может считаться сын Тома Перелеска. Если он заявит права на наследство, все распри прекратятся. – Тут Джон Каблук посмотрел на меня.
Я был потрясен.
– Э-э-э… но ведь я незаконнорожденный.
– Мы не придаем значения подобным мелочам. Большинство наших соплеменников рождается вне брака. Земли вашего отца, как в Англии, так и в других краях, едва ли меньше моих владений, и вам не составит особого труда вступить в права наследства. Как только станет известно, что вы заручились еще и моей поддержкой, вы обоснуетесь в усадьбе Пустое Сердце к следующему квартальному дню{22}.
А ведь недавно я и помыслить не мог о таком подарке судьбы! Мне по-прежнему трудно поверить в случившееся, но с тех пор я только и думаю о наследстве. Ибо никто в целом свете не сможет распорядиться им лучше меня! Вовсе не потому, что я столь уж высокого мнения о собственной персоне, – просто я искренне верю, что имею природную склонность к управлению большим имением. Если я унаследую земли Тома Перелеска, то немедленно займусь улучшением на строгой научной основе их плодородия и увеличу урожаи в три-четыре раза (я читал, что некоторым джентльменам это удавалось). Как отзывчив я буду к арендаторам и слугам! Я научу их быть счастливыми! Или продам поместья отца и куплю землю в Дербишире, а после женюсь на Марианне или Изабелле. И каждую неделю буду верхом приезжать в гости к миссис Гатеркоул, вникать во все хозяйственные подробности и направлять ее и миссис Эдмонд во всем.
О Дидоне Паддифер по-прежнему никаких вестей. Начинаю думать, что наши с миссис Эдмонд опасения, будто она сбежала с цыганом или бродячим лудильщиком, далеки от истины. Мы опросили поденщиков, пастухов и трактирщиков, но все утверждают, что цыгане не объявлялись в округе с середины лета. Утром навещу мать Дидоны миссис Глоссоп.
Что стало с моими надеждами! От полного счастья к совершеннейшему отчаянию – и всего за двенадцать часов! Каким глупцом я был! Мечтал унаследовать поместья отца – уж лучше бы я отправился в ад, чтобы арендовать там собственность! Впрочем, именно адского пламени я и заслуживаю, ибо пренебрег своим долгом. Подверг опасностям жизнь и души моих прихожан. Моих прихожан, коих должен всемерно оберегать!
Утром я посетил миссис Глоссоп. Бедная женщина сидела, уткнувшись в фартук, и рыдала. Я сказал ей, что мы с миссис Эдмонд задумали поместить в газетах Дерби и Шеффилда объявление. Возможно, кто-нибудь видел Дидону или слышал о ней.
– Ах, сэр, – вздохнула она, – ничегошеньки из этого не выйдет. Я прекрасно знаю, где дочка.
– Вот как! – удивился я. – Почему же в таком случае вы не приведете ее домой?
– Да куда мне! – воскликнула женщина. – Что я могу, если ее забрал сам Джон Каблук!
– Джон Каблук? – вскричал я смятенно.
– Да, сэр, хотя вряд ли вы о таком слыхали. Миссис Эдмонд не любит, когда говорят о Джоне Каблуке, и бранит нас за невежество и суеверия. Но простые люди хорошо его знают. Джон Каблук – могущественный эльф, который живет неподалеку – не ведаю, с каких пор, наверное, с самого Сотворения мира. Знаю только, что он никогда не забывает заявлять на нас свои права. Наверное, у него в доме (а живет он в усадьбе Крах Всех Надежд) завелся эльфийский детеныш, вот ему и понадобилась крепкая молодка, чтобы младенец сосал доброе человечье молоко.
Не могу сказать, что сразу поверил ей. Не стану утверждать и обратного. Я молча сидел в совершенном оцепенении, пока бедная женщина, позабыв о собственных горестях, не начала трясти меня за плечо и не побежала к миссис Эдмонд за бренди. Когда она вернулась, я одним глотком осушил стакан, после чего отправился прямиком в конюшню миссис Гатеркоул и попросил Джозефа оседлать Квакера. Миссис Эдмонд выскочила из дома, желая узнать, что стряслось.
– После, миссис Эдмонд, после! – крикнул я и ускакал.
На стук открыл Дандо и сказал, что хозяина нет дома.
– Не важно, – заявил я с самоуверенной улыбкой, – я пришел не к нему, а к моему маленькому кузену, моему крошке-эльфу, – я намеренно сказал «эльфу», и Дандо не стал возражать, – которому помог появиться на свет семь недель назад.
Дандо объяснил, что ребенок в комнате в конце длинного коридора.
В огромном пустом помещении пахло гниющим деревом и сырой штукатуркой. Стены испещряли пятна сырости и крысиные норы. В центре на деревянном стуле странной формы сидела молодая женщина. Железные прутья прижимали ее к спинке стула, не позволяя встать. Руки и ноги были закованы в кандалы и опутаны ржавыми цепями. У груди она держала сына Джона Каблука.
– Дидона? – позвал я.
Сердце мое упало, когда она радостно улыбнулась:
– Слушаю, сэр.
– Я новый священник прихода Всех Надежд.
– Как я рада видеть вас, сэр! Я непременно встала бы и сделала реверанс, но вы должны меня простить – у маленького джентльмена с утра превосходный аппетит!
Она поцеловала ужасное создание и назвала его ангелочком, маленьким негодником и дорогой крошечкой.
– Как ты попала сюда? – спросил я.
– Слуги мистера Каблука забрали меня прямо из дома и привели сюда. А уж они-то свое дело знают. – Дидона весело рассмеялась. – Силком втащили меня на холм и усадили в телегу. А я им сказала, что в этом нет нужды. Как только я услыхала, что бедный маленький джентльмен остался без молока, – она встряхнула младенца и снова поцеловала, – я только и думала о том, как бы скорее приложить его к груди. В этом райском местечке одно лишь гнетет меня – мистер Каблук сказал, что я должна оставить своего ребеночка, пока кормлю его сыночка. И если все ангелы спустятся с небес и преклонят перед ним свои сияющие колени, даже тогда он не передумает. Какая незадача, сэр, молока-то у меня хватит на двоих!
В доказательство своих слов Дидона без смущения обнажила груди, которые даже на мой неискушенный взгляд были переполнены молоком.
Молодую женщину тревожило, кто кормит ее младенца. Я сказал, что Энн Харгривс. Дидона обрадовалась и заявила, что у Нэн всегда был хороший аппетит.
– Никто так не любил пудинги, как эта девчонка, сэр. Наверняка молоко у нее сладкое и здоровое, как думаете, сэр?
– Миссис Эдмонд уверяет, что маленький Горацио Артур растет не по дням, а по часам. А как тут с тобой обращаются?
– Ах, сэр, зачем вы спрашиваете? Разве вы не видите это позолоченное кресло, усыпанное алмазами и жемчугами? Или эту комнату с хрустальными колоннами и бархатными занавесками цвета роз? А ночью – можете мне не верить, сэр, я и сама-то себе верю с трудом – я сплю на шести пуховых перинах, а под голову кладу шесть шелковых подушек!
Я сказал, что весьма рад это слышать. А хорошо ли ее кормят?
Жареной свининой, сливовым пудингом, жареным сыром, хлебом со смальцем, отвечала она. По словам Дидоны, подобные вкусности в усадьбе Крах Всех Надежд никогда не переводятся. Я же увидел у ее ног только треснувшую тарелку с заплесневелыми хлебными крошками.
Дидона верила, что на ней небесно-голубое бархатное платье с алмазными пуговицами. Застенчиво улыбаясь, она спросила, нравится ли мне ее наряд?
– Ты очень хорошенькая, – отвечал я, и она осталась довольна.
На самом деле женщина была в том самом коричневом платье, в котором гуляла в злополучное утро. Платье порвалось и загрязнилось. Волосы Дидоны были испачканы детской рвотой, а левый глаз заплыл кровью из глубокого пореза на лбу. Это душераздирающее зрелище наполнило мое сердце такой жалостью, что, не отдавая себе отчета, я лизнул палец и слюной стер кровь с ее левого глаза.
Я открыл было рот, чтобы спросить, разрешают ли ей вставать с позолоченного кресла, инкрустированного бриллиантами и жемчугами, но тут позади скрипнула дверь. Я обернулся и увидел Джона Каблука. Я ждал вопроса, что я здесь делаю, но хозяин не заподозрил обмана, а занялся оковами Дидоны. Цепи и кандалы, как и все в этом доме, были старыми и изношенными. Неудивительно, что он опасался за их прочность. Закончив, Джон Каблук обернулся и улыбнулся мне.
– Не останетесь ли выпить со мной вина? – спросил он. – Хочу кое о чем вас расспросить.
В библиотеке хозяин наполнил стаканы и сказал:
– Кузен, я хотел поговорить с вами о семействе, которое проживает в моих английских владениях и жирует за мой счет. Забыл, как их там?
– Гатеркоулы?
– Да-да, верно.
Мгновение он о чем-то размышлял. На темном лице появилась обычная кривая ухмылка.
– Я овдовел семь недель назад, – продолжил Джон Каблук. – С тех пор как в Англии есть женщины, не припомню, чтобы я так долго жил холостяком. Откровенно говоря, меня давно уже не прельщают радости ухаживания, поэтому буду весьма признателен, если вы возьмете на себя труд избавить меня от них и посоветуете, какая из девушек мне подойдет.
– Я совершенно уверен, что вам не понравится ни одна из них!
Он рассмеялся и положил мне руку на плечо:
– Кузен, уверяю вас, мне не так сложно угодить, как вам кажется.
– Нет, я действительно не могу. Вы должны извинить меня, но в этом деле я вам не помощник.
– Вот как! Это почему же?
– Потому что… э… потому что я собираюсь жениться на одной из них! – выпалил я.
– Поздравляю, кузен. На которой?
Я уставился на него:
– То есть?
– Просто скажите, какую берете вы, и я возьму себе другую.
– Марианну! – воскликнул я. – Ах, нет, постойте, скорее Изабеллу! То есть… – Тут до меня дошло, что какую бы из сестер я ни выбрал, остальные подвергнутся страшной опасности.
Джон Каблук рассмеялся и участливо похлопал меня по плечу:
– Меня нисколько не удивляет, что сын Томаса Перелеска так ненасытен, когда речь идет об английских женщинах. Мои аппетиты куда скромнее. С меня хватит и одной. Так и быть, дня через два я сам поеду в деревню и посмотрю, которая из них мне приглянется. Вам останутся остальные четверо.
Поделиться книгой: