Помоги проекту - поделись книгой:
Кроме моего, миссис Гатеркоул держала в руке еще одно письмо – я разглядел отвратительные каракули доктора Протеро.
– Симонелли – фамилия итальянская, не так ли? – спросила миссис Гатеркоул.
– Да, мадам, но обладатель этой фамилии, коего вы видите перед собой, имеет честь быть англичанином.
Она не стала развивать эту тему, чем несказанно меня обрадовала, ибо я не был расположен повторять ту ложь, что уже излагал сегодня.
Хозяйка взяла письмо Протеро, с некоторым сомнением зачитала похвалы моей учености и принялась расписывать дом, где мне предстояло поселиться. Она заметила, что, если домом много лет владеет пожилой джентльмен (как в нашем случае), строение неизбежно ветшает. Миссис Гатеркоул опасалась, что многое придется восстанавливать, а это неизбежно потребует немалых затрат. Впрочем, меня, как джентльмена с независимым доходом, подобные трудности испугать не должны. Она продолжала в том же духе, а я молча смотрел в огонь.
Я был измучен до полусмерти, но понимал, что произошло недоразумение и мой долг – поскорее его исправить. Я встряхнулся и промолвил:
– Мадам, вас ввели в заблуждение. У меня нет независимого дохода.
– Значит, у вас есть деньги, – сказала она. – Государственные облигации.
– Нет, мадам. Ничего такого.
Наступило краткое молчание.
– Мистер Симонелли, – начала хозяйка, – у нас маленький, по большей части бедный приход с годовым доходом всего лишь пятьдесят фунтов. Вам не на что будет жить.
Слишком поздно я разгадал вероломный замысел Протеро, задумавшего похоронить меня в бедности и безвестности! Но что мне оставалось? У меня не было денег, как не было иллюзий, что мои многочисленные недруги в Кембридже, раз от меня избавившись, позволят мне вернуться назад. Я вздохнул и что-то пробормотал о скромности моих запросов.
Миссис Гатеркоул невесело рассмеялась:
– Вы можете так думать, мистер Симонелли, но вряд ли ваша супруга с вами согласится, когда узнает, как мало у нее будет на ведение хозяйства.
– Супруга, мадам? – потрясенно промолвил я.
– Ведь вы женаты, мистер Симонелли, не так ли?
– Я, мадам? Нет, мадам!
Новое, гораздо более продолжительное молчание.
– Не знаю, что и сказать, – промолвила наконец хозяйка. – Я полагала, что мои указания были достаточно четкими. Респектабельный женатый джентльмен с независимым доходом. И о чем только думал Протеро! Я уже отказала одному молодому холостяку, однако, по крайней мере, у того было шесть сотен в год!
В разговор впервые вступила другая дама, миссис Эдмонд:
– Меня гораздо больше беспокоит, что доктор Протеро прислал нам ученого джентльмена. Апперстон-Хаус – единственный господский дом в приходе. За исключением семьи миссис Гатеркоул, вашими прихожанами будут фермеры, пастухи и мелкие торговцы. Здесь ваша ученость пропадет втуне, мистер Симонелли.
На это мне возразить было нечего, и, видимо, отчаяние отразилось на моем лице, потому что дамы несколько смягчились. Они сообщили, что для меня в доме священника уже приготовлена комната, а миссис Эдмонд спросила, когда я последний раз ел. Я признался, что со вчерашнего вечера у меня не было во рту ни крошки. Дамы тут же пригласили меня разделить с ними трапезу и вынуждены были наблюдать, как на всем, к чему я прикасался, – изящном фарфоре, белоснежной скатерти – остаются жирные черные следы.
Когда за мной закрылась дверь, я услыхал, как миссис Эдмонд заметила:
– Ну-ну. Вот, значит, какая она, итальянская красота! Очень примечательно. Вроде бы мне прежде не доводилось ее видеть.
Вчерашний вечер вверг меня в бездну отчаяния, зато утро подарило надежду и радость! В голове теснятся новые планы, ибо ничто так не поднимает дух, как ясное осеннее утро! Яркие краски и пьянящая свежесть, на траве искрятся тяжелые капли росы.
Я совершенно очарован домом священника и надеюсь, что мне позволят в нем остаться. Старинное каменное строение. Низкие потолки, полы разной высоты, а фронтонов больше, чем дымовых труб! И целых четырнадцать комнат! Спрашивается, зачем мне столько?
В шкафу обнаружил одежду мистера Уитмора. Признаюсь, до сих пор я не слишком задумывался о своем предшественнике, но вещи старого священника живо воскресили передо мной его облик. Каждая выпуклость и вмятина его стоптанных туфель еще помнила хозяина. Потрепанный парик едва ли заметил, что старый джентльмен покинул сей мир. Потускневшая ткань длинного сюртука в некоторых местах обвисла, в некоторых натянулась – здесь, чтобы обхватить острый локоть, там, чтобы обнять сутулые плечи. Открыв платяной шкаф мистера Уитмора, я словно обнаружил там самого мистера Уитмора.
Слышу, кто-то зовет меня из сада…
Завтра похороны Джемми – старого фермера, с которым я разговаривал вчера. Сегодня утром его нашли рядом с лачугой. Несчастного рассекло пополам от макушки до паха. Можно ли вообразить что-нибудь ужаснее? Удивительно, что, несмотря на дождь, никто из соседей не видел молнии. Джемми был первым, кого я встретил в приходе Всех Надежд, и моей первой службой станет его погребение.
Вторая, и, на мой взгляд, куда меньшая беда, свалившаяся на приход, – исчезновение некой молодой женщины. Дидону Паддифер не видели с раннего утра, когда ее мать миссис Глоссоп отправилась к соседям, чтобы одолжить терку для мускатного ореха. Миссис Глоссоп оставила Дидону в саду, где та кормила грудью своего первенца. Однако когда старушка воротилась домой, ребенок лежал на мокрой траве, а Дидоны и след простыл.
Мы с миссис Эдмонд посетили коттедж, где жила Дидона, чтобы выразить сочувствие семье. На обратном пути миссис Эдмонд поведала мне свои тревоги:
– Больше всего меня пугает, что она была очень хорошенькой. Золотистые кудри, кроткие голубые глаза. Боюсь, какой-нибудь прохожий негодяй решил с ней позабавиться и силой увел Дидону с собой.
– А не проще ли предположить, – возразил я, – что она отправилась с ним по доброй воле? Необразованная, неграмотная, эта женщина наверняка ни разу в жизни не задумывалась над вопросами морали.
– Вы не понимаете, – отвечала миссис Эдмонд. – Ни одна женщина на свете не была так привязана к дому и мужу. Ни одна так не любила своего малыша. И пусть Дидона Паддифер не слишком умна и вечно витает в облаках, у нее золотое сердце.
– Возможно, – промолвил я с улыбкой, – до сих пор она просто не ведала искушений.
Однако миссис Эдмонд продолжала упорно отстаивать свое предвзятое мнение о невиновности Дидоны. Я не стал с ней спорить. К тому же вскоре миссис Эдмонд заговорила о предмете, который волновал меня куда больше, – моем собственном будущем.
– Моя невестка богата, мистер Симонелли, поэтому склонна переоценивать потребности других людей. Она воображает, будто нельзя прожить меньше чем на семьсот фунтов в год, но я уверена, к вам это не относится. Ферма поможет удвоить, а то и утроить начальный доход в пятьдесят фунтов, хотя первые четыре-пять лет вам придется туго. Пока вы будете брать масло и молоко с нашей фермы, а к середине лета подумайте о покупке собственной молочной коровы. – Мгновение она размышляла. – Надо будет попросить для вас у Марджори Холлинсклот пару несушек.
К утру дорожку к дому священника по колено засыпало желтыми и бурыми листьями. Серебристая дождевая пелена, словно дымка, протянулась через церковный двор. Между могилами праздно расхаживали вороны в скромных черных сутанах. При моем появлении птицы всполошились, словно стайка младших священников.
Тут за моей спиной раздался шепот, сдавленный смех и смущенное покашливание.
– Мистер Симонелли! – произнес нежный и слабый голосок.
Я обернулся.
Пять юных барышень. Пять пар смеющихся глаз, пять лукавых улыбок. Пять очаровательных головок с блестящими от дождевых капель каштановыми локонами. Локоны струились, словно бесконечно повторяющиеся музыкальные пассажи. Даже для моих изумленных чувств пять одинаковых шляпок, зонтиков, муслиновых платьев и лент, повторенных в ошеломляющем, но восхитительно согласном разнообразии цветов, являли полную гармонию. В тот миг я был уверен, что все пять прекраснее ангелов. Барышни жеманно прижимались друг к дружке, прикрываясь от дождя зонтиками. Достоинство и светскость, с которыми держались старшие, ничуть не умалялись легкомысленным хихиканьем младших.
Самая высокая из барышень – та, что позвала меня, – извинилась. Окликать незнакомца – верх неприличия, но она надеется, что я прощу ее, ибо… матушка, судя по всему, совершенно не намерена нас представлять, а тетушка Эдмонд вся извелась из-за бедной Дидоны… короче говоря, мистер Симонелли, мы решили отбросить церемонии и представиться сами. Если бы мы не знали, что вы будете нашим священником, мы бы никогда не решились. Овечки не должны бояться своего пастыря, не так ли, мистер Симонелли? Этот доктор Протеро такой несносный! Почему он не прислал вас раньше? Надеюсь, мистер Симонелли, вы не станете судить поспешно о красотах прихода Всех Надежд в столь безрадостное время года? – И одним легким взмахом руки она отвергла нежнейший, самый безмятежный на свете пейзаж, признавая окрестные леса, холмы, торфяные болота и горные потоки не стóящими моего внимания. – Если бы вы приехали в июле или августе, мы познакомили бы вас со всеми красотами Дербишира, а сейчас, боюсь, окрестности покажутся вам блеклыми и скучными.
(Вовсе нет, одной лишь ее улыбки хватило бы, чтобы сделать любой пейзаж приятным для моих глаз!)
Тут лицо ее просветлело.
– Мы попросим маму устроить бал! Вы любите танцевать, мистер Симонелли?
– Тетя Эдмонд говорила, что мистер Симонелли – большой ученый, – заявила одна из сестер с той же лукавой усмешкой. – Наверное, он не интересуется ничем, кроме книг.
– Какие книги вы любите, мистер Симонелли? – потребовала ответа средняя мисс Гатеркоул.
– Вы поете, мистер Симонелли? – поинтересовалась самая высокая.
– Вы охотитесь? – спросила самая маленькая.
Старшие сестры тут же зашикали на нее: «Молчи, Китти, а то он тебя пристрелит».
Затем две старшие барышни взяли меня под руки и мы отправились осматривать мой новый приход. И каждое замечание барышень Гатеркоул о деревне или ее обитателях выдавало их наивное убеждение, что в целом свете нет ничего занимательнее и достойнее внимания, чем они сами.
Сегодня обедал в Апперстон-Хаусе. Две перемены по восемнадцать блюд. Виндзорский суп. Макрель. Рагу барашка. Отварная курица весьма недурна. Превосходные пирожки с яблоками. За столом я был единственным джентльменом.
Миссис Эдмонд засыпала меня советами относительно моего будущего хозяйства:
– …а когда отправитесь покупать овец, я пойду с вами. Во всей округе никто лучше меня не разбирается в домашней живности.
– Непременно, мадам, – отвечал я, – вы очень добры. Однако сейчас я подумываю о том, чтобы заняться врачебной практикой, ибо ближайший доктор живет в Бакстоне. Осмелюсь предположить, вы уже слышали, что я принял роды у миссис Каблук.
– Кто такая миссис Каблук? – спросила миссис Эдмонд.
– Жена того джентльмена, что владеет поместьем Всех Надежд.
– О чем вы толкуете, мистер Симонелли? Здесь нет никакого поместья Всех Надежд.
– Кто она, мистер Симонелли? – спросила старшая мисс Гатеркоул.
Меня смутило их крайнее невежество, и, набравшись терпения, я рассказал о своем знакомстве с Джоном Каблуком и посещении Всех Надежд. Однако чем дотошнее я расписывал подробности этой истории, тем упорнее они утверждали, будто знать не знают ни о какой усадьбе и о ее хозяине.
– Возможно, я ошибся в имени, – наконец сдался я, хотя нисколько не сомневался в своей памяти.
– Не иначе, мистер Симонелли! – заметила миссис Гатеркоул.
– Наверное, вы говорите о мистере Кейбле, – с сомнением предположила старшая мисс Гатеркоул.
– Или о Джоне Блуме, – добавила мисс Марианна.
Дамы пустились в обсуждение возможных кандидатов, но так и не смогли остановиться ни на ком. Этот был слишком стар, тот – слишком молод. На мили вокруг не нашлось джентльмена, способного, по мнению дам, стать отцом новорожденного младенца. Полагаю, все вышеизложенное свидетельствует лишь о прискорбной нехватке мужского пола в этой части Дербишира.
Кажется, начинаю догадываться, почему миссис Гатеркоул так стремилась заполучить в свой приход обеспеченного женатого священника. Она боится, как бы бедный и холостой не решил, что самый простой способ обеспечить свое будущее – жениться на одной из ее дочек. Роберту Йорку (священнику, о котором миссис Гатеркоул упомянула как о владельце годового дохода в шестьсот фунтов) было отказано только из-за того, что он начал проявлять признаки влюбленности в старшую мисс Гатеркоул. Подозреваю, что миссис Гатеркоул не в восторге от того, каким успехом я пользуюсь у всех пяти сестер. Выяснилось, что каждая просто умирает от желания чему-нибудь научиться. Натурально, на роль учителя барышни избрали меня. Старшую мисс Гатеркоул я обучаю французскому, мисс Марианну – итальянской грамматике, Генриетте преподаю историю Британии в романтическом ключе, Китти – в кровавом. Джейн достались математика и стихосложение.
Этим утром, вернувшись из Апперстон-Хауса, обнаружил у дверей дома Дандо с двумя лошадьми. Слуга сказал, что его хозяин хочет сообщить мне нечто не терпящее отлагательства.
Как и в прошлый раз, я нашел Джона Каблука в библиотеке за книгой. Рядом на грязном столе стояли бутылка вина и грязный стакан.
– Наконец-то, мистер Симонелли! – Хозяин вскочил с места. – Рад вас видеть! Сдается, сэр, вы унаследовали не только внешнее сходство с нашим семейством, но и наши пороки!
– О чем вы?
– О лжи, разумеется! Перестаньте, мистер Симонелли! Не изображайте невинность! Я вас раскусил. Вашего отца звали вовсе не Симонелли, и, насколько я знаю, он никогда не был в Генуе!
Молчание.
– Вы знали моего отца, сэр? – смятенно спросил я.
– Ну разумеется! Он был моим кузеном.
– Это совершенно невозможно!
– Напротив, – заявил он, – и если вы внимательно прочтете это письмо, то увидите, что я прав. – И Джон Каблук вручил мне пожелтелый лист бумаги.
– Ума не приложу, что заставляет вас оскорблять меня, сэр, но если вы не потрудитесь взять свои слова обратно, мне придется вас проучить. – И я с досадой попытался вернуть письмо, но тут мне в глаза бросилась фраза: «…третью дочку йоркского торговца льняными тканями».
– Постойте! – вскричал я и снова выхватил письмо из рук хозяина. – Моя мать была третьей дочерью йоркского торговца льном!
– Да неужто! – Лицо Джона Каблука исказила обычная кривая ухмылка.
Письмо было написано в таверне «Старая звезда» на Стоунгейт в Йорке и адресовано Джону Каблуку. Автор сообщал, что вынужден завтракать второпях (и действительно, бумагу испещряли пятна от масла и джема). Он направлялся в поместье Всех Надежд, но в Йорке его задержало вспыхнувшее чувство к третьей дочери торговца льняными тканями. Чаровница была описана во всех подробностях. Я успел прочесть о «легкой округлости форм», «золотисто-русых локонах» и «глазах цвета незабудок».
Если верить словам друзей, а также акварелям, которые мне довелось видеть, портрет определенно был срисован с моей матери! Даже если бы я и после этого не поверил Джону Каблуку, письмо было датировано девятнадцатым января 1778 года. Ровно за девять месяцев до моего рождения! Внизу стояла подпись: «Твой любящий кузен Томас Перелесок».
– Такая любовь, – промолвил я, дочитав письмо, – а ведь уже на следующий день он ее бросил!
– Вы не должны его винить, – сказал Джон Каблук. – Никто не может противиться своим страстям.
– И все же, – продолжил я, – кое-что меня удивляет. Мать всегда очень расплывчато описывала своего соблазнителя (она даже не знала его имени), но в одном никогда не сомневалась – он был иностранцем.
– Ну, это легко объяснить, – отвечал Джон Каблук. – Как бы долго мы ни жили на этом острове – на много тысячелетий дольше нынешних обитателей, – мы предпочитаем держаться обособленно и гордимся, что в наших жилах течет иная кровь.
– Вы – иудеи?
– Иудеи? – переспросил он. – Разумеется, нет!
Поделиться книгой: