Помоги проекту - поделись книгой:
Все больше склоняюсь к мысли, что должен жениться. Нет денег, нет видов на устройство карьеры, влиятельных друзей тоже нет. Мое необычное смазливое лицо – самое ценное, чем я обладаю, и боюсь, пришло время выставить его на продажу. Джон Уиндль сказал по секрету, что вдова книготорговца с Джезус-лейн давно по мне сохнет, а всем известно, что муж оставил ей около пятнадцати тысяч фунтов. О самой даме мне не доводилось слышать ни единого дурного слова. Молодость, добродетель, красота и щедрость стяжали вдове всеобщую любовь. И все же мне тяжело смириться с этой мыслью. Слишком привык я к суровой дисциплине ученых споров, чтобы обрадоваться
Сегодня утром ко мне в комнату, улыбаясь, вошел доктор Протеро.
«А ведь вы не ждали меня, мистер Симонелли, – заявил он. – Мы с вами не столь близки, чтобы запросто наносить друг дружке визиты».
Не спорю, но кто в том виноват? Протеро – представитель худшего сословия кембриджских преподавателей. Любит лошадей и охоту больше, чем книги и науки. С тех пор как стал профессором, не прочел ни единой лекции, хотя колледж обязал его исполнять эту повинность каждую вторую неделю семестра. Однажды в одиночку съел пять жареных макрелей (отчего едва не отправился на тот свет), пьян почти каждое утро и
«У меня для вас добрая весть, мистер Симонелли, – продолжил Протеро. – С вас стаканчик вина! Как только услышите, что за превосходные новости я принес, тут же предложите мне выпивку!»
И он, словно старая уродливая черепаха, завертел головой, высматривая бутылку, однако в поисках не преуспел, посему продолжил: «Семейство из Дербишира, мои старинные приятели, просило меня найти ученого джентльмена на место приходского священника. Я тут же вспомнил о вас, мистер Симонелли! Обязанности священнослужителя в том краю совершенно необременительны. А здоровую атмосферу и восхитительный деревенский воздух вы и сами оцените по достоинству, когда узнаете, что предыдущий священник, мистер Уитмор, скончался в возрасте девяноста трех лет. Отнюдь не ученый, но славный малый, добряк, прихожане души в нем не чаяли. Ну же, соглашайтесь, мистер Симонелли! Если вам не в тягость владеть собственным домом с огородом, садом и фермой, я сегодня же отпишу Гатеркоулам, что вы согласны, и тем самым избавлю их от ожидания!»
Несмотря на настойчивость Протеро, решил его помучить и ответа не дал. Я знаю, чего он так хлопочет. У Протеро есть племянник, которого он прочит на мое место в Корпус-Кристи. Однако отказываться от подобной возможности только ради того, чтобы досадить Протеро, кажется мне непростительным легкомыслием.
Боюсь, придется выбирать из двух зол: женитьба или приход.
Сегодня рукоположен в сан священника англиканской церкви. Не сомневаюсь, что моя скромность, усердие и редкая кротость нрава как нельзя лучше подходят для этого призвания.
Почтовой каретой добрался до Дерби. Ехал снаружи, что обошлось мне в десять шиллингов шесть пенсов, однако из-за дождя беспокоился за сохранность книг и бумаг. Комната в «Георге» пахнет не так дурно, как зачастую в гостиницах. Ужинал жареными вальдшнепами, фрикасе из репы и яблоками в тесте. Превосходно, но отнюдь не дешево – посему остался недоволен.
Первое впечатление не слишком благоприятно. Под дождем окрестности прихода Всех Надежд выглядят дикими и почти необитаемыми. Крутые лесистые лощины, бурлящие потоки. Голые скальные выступы чередуются с засохшими дубами и тоскливыми вересковыми пустошами. Впрочем, должен признать, ландшафт весьма живописен и вполне подошел бы для романа, однако мне, избравшему этот край для жизни, местность вопиет о прозябании и скудном обществе неотесанных невежд. За два часа мне попалось единственное человеческое обиталище – мрачный фермерский дом с потемневшими от дождя стенами, окруженный угрюмыми деревьями.
Я уже предположил, что почти добрался до деревни, когда, завернув за угол фермы, увидел впереди под дождем двух всадников. Они остановились у бедной хижины, чтобы побеседовать с кем-то за изгородью. Я не знаток лошадей, но кони меня поразили: высокие, статные, блестящие. Вороной и гнедой вскидывали голову и били копытами, словно негодуя, что приходится попирать презренную землю. Казалось, во всем Дербишире не найдется ничего ярче – посреди серой пелены дождя удивительные кони сияли, словно костер.
Всадники обращались к согбенному старику. Подойдя поближе, я услыхал проклятия и увидел, как один из всадников протянул руку и начертал над головой старика какой-то знак. Вероятно, жест этот характерен для дербиширцев, но мне не доводилось видеть ничего, столь явственно выражавшее презрение. Ради того чтобы пролить свет на местные обычаи и удивительные верования, прилагаю здесь рисунок с точным изображением жеста незнакомца.
Всадники ускакали; я заключил, что они остались недовольны беседой со старым фермером. Тут мне пришло в голову, что он наверняка мой прихожанин, а следовательно, мой долг – нести мир и согласие туда, где царят вражда и раздор. Я ускорил шаг, окликнул старика и сообщил ему, что я – новый приходский священник. На мой вопрос он ответил, что его имя Джемми.
– Скажи-ка мне, Джемми, – спросил я, постаравшись сделать свою речь понятной его невежественному уму и одновременно изобразить участие, – чем ты так рассердил джентльменов?
Старик отвечал, что у жены джентльмена на гнедой лошади утром начались роды и тот вместе со слугой приехал за женой Джемми, Джоан, которая издавна принимала всех младенцев в округе.
– Почему же ты заставляешь джентльмена ждать? – промолвил я с мягким упреком. – Где твоя жена?
Старик показал на узкую тропинку, что вилась к дальнему холму. Сквозь дождь я различил древнюю церквушку и кладбище.
– И кто нынче заботится о роженицах? – спросил я.
Оказалось, что этим занимаются некие мистер Стабб, аптекарь из Бейкуэлла, и мистер Хоррокс, лекарь из Бакстона. Однако и до Бейкуэлла, и до Бакстона два-три часа быстрой езды по плохим дорогам, меж тем роженица, по словам Джемми, «совсем плоха».
Скажу честно, поведение джентльмена на гнедой лошади, который до последнего дня не озаботился найти для жены повитуху, слегка меня рассердило. Ведь для того, чтобы все устроить, у него было целых девять месяцев!
Тем не менее я поспешил догнать всадников и обратился к джентльмену:
– Сэр, мое имя Симонелли. В Кембриджском университете я изучал множество наук: правоведение, богословие, медицину. Кроме того, давно состою в переписке с одним из лучших медиков наших дней – мистером Мэтью Бейли{18} с Грейт-Уиндмил-стрит в Лондоне. Если вы не побрезгуете моими услугами, буду счастлив помочь вашей супруге.
Всадник повернул ко мне смуглое выразительное лицо с тонкими чертами. Удивительно проницательный взгляд необыкновенно ярких глаз. Длинные черные волосы были завязаны сзади черной лентой, как на старомодном парике с косицей. На вид ему можно было дать от сорока до пятидесяти.
– Вы приверженец Галена или Парацельса? – спросил он.
– Сэр? – удивился я (решив, что незнакомец шутит). Заметив, что он все еще вопросительно смотрит на меня, я продолжил: – Воззрения достойных и прославленных джентльменов, которых вы упомянули, давно устарели. Что мог знать об анатомии Гален, препарируя свиней, коз и обезьян? Парацельс и вовсе верил в магические заклинания и прочую чепуху! Право, сэр, – промолвил я со смешком, – с тем же успехом вы могли спросить, за ахейцев я или за троянцев!
Возможно, мне не стоило над ним смеяться. Наверняка не стоило. Я вспомнил, скольких врагов нажил из-за своего высокомерия в Кембридже. Вспомнил и то, что на новом месте решил снисходительно относиться к невежеству и предрассудкам. Однако незнакомец промолвил только:
– Видишь, Дандо, как нам повезло. Роды у моей жены примет выдающийся ученый и лекарь. – Он усмехнулся одной половиной смуглого лица. – Уверяю вас, она будет очень признательна.
Разговаривая с незнакомцем, я обнаружил кое-какие странности: джентльмен и его слуга были на удивление грязны, однако поначалу я этого не заметил, ибо дождь отмыл их лица. Я решил было, что камзол джентльмена сшит из бурого половика, однако при ближайшем рассмотрении камзол оказался бархатным, хотя алая ткань почти потеряла первоначальный цвет, обтерлась и залоснилась.
– Я собирался посадить старуху за спину Дандо, – сказал незнакомец, – но едва ли этот способ подойдет вам.
– Ну, чего скорчил кислую мину, олух? – неожиданно рявкнул он спустя мгновение. (Я вздрогнул, но тут же сообразил, что джентльмен обращается к слуге.) – Слезай и помоги ученому доктору взобраться на лошадь!
Не успел я возразить, что ничего не смыслю в верховой езде, как Дандо спрыгнул на землю и ловко закинул меня в седло. Прежде чем я осознал, что происходит, ноги нашли стремена, а руки сжали поводья.
Сегодня в Кембридже только и толкуют, что о верховой езде, лошадях и как с ними управляться. Великое множество невежественных студентов гордится своими познаниями в сем предмете. Однако я обнаружил, что ничего уметь и не надо: главное – держаться покрепче, а все остальное лошадь делает
Удивительная, божественная скорость! Мы свернули с дороги и поскакали сквозь дремучий лес, где росли дубы, ясени и падубы. Хлестал дождь, летели опавшие листья, а мы с незнакомцем неслись меж ними, словно духи печального серого воздуха! Мы поднимались все выше и выше, а рваные дождевые облака распахивались перед нами, подобно громадным дверям в небесах. Мимо поросших вереском болотистых низин с синевато-серой водой, мимо разрушенной церкви, мимо речного потока – за холмы, где в долине, затянутой дождевой пеленой, стоял дом. Издалека строение показалось мне очень ветхим. Разные части дома явно построили в разные эпохи из самых разнообразных материалов. Здесь были кремень и булыжник, посеревшие от старости бревна и сияющие новизной розовые кирпичи. Подойдя ближе, я увидел, что дом просто крайне запущен. Двери слетели с петель – их подперли камнями и обложили линялыми бурыми тряпками. Треснувшие и разбитые окна заклеили старой бумагой. В каменной черепице зияли черные провалы, в мощеном дворе там и сям торчали сухие пучки травы. Все это придавало строению на диво унылый вид, особенно ров с темной стоячей водой, в котором запущенность дома отражалась, как в зеркале.
Мы спешились, вошли в дом и стремительно миновали длинную череду комнат. Слуги джентльмена (коих оказалось на удивление много) не торопились его приветствовать и доложить о здоровье жены, но самым глупым образом жались по темным углам.
Джентльмен привел меня в комнату, где лежала его жена. Присматривала за роженицей крошечная старуха. В ее внешности было много примечательного, и особенно длинные, жесткие волосы на щеках, более всего напоминавшие иглы дикобраза.
В комнате было темно, и, согласно устарелому взгляду, будто роженицу надлежит держать в жарко натопленном помещении, дров не жалели. Духота стояла невыносимая. Первым делом я отдернул занавески и распахнул окно, однако, оглядевшись, пожалел о своем порыве, ибо грязь вокруг не поддавалась описанию.
Простыни, на которых лежала роженица, кишели паразитами всех видов. Кругом валялись оловянные тарелки с гниющими остатками пищи. И этот беспорядок вовсе не был свидетельством крайней бедности! Напротив, более всего поражало причудливое смешение роскоши и нищеты. Тут на том «Энциклопедии» Дидро бросили засаленный фартук, там украшенную драгоценными камнями туфлю красного бархата придавили грелкой. Серебряная диадема под кроватью зацепилась за зубья садовых грабель. Труп какого-то животного на подоконнике (вероятно, кошки) иссохшей головой упирался в бок фарфорового кувшина. Бархатное одеяние цвета бронзы (напоминавшее ризу коптского патриарха) служило напольным ковром. Ткань была расшита золотом и жемчугом, но нити порвались, и жемчужины валялись прямо в грязи. Я и помыслить не мог, что величие и мерзость могут так мирно уживаться в одной комнате. Надо же было настолько распустить собственных слуг!
Жена джентльмена была очень молода – вряд ли ей исполнилось больше пятнадцати – и крайне истощена. Кости просвечивали сквозь почти прозрачную кожу, натянутую на животе, словно на барабане. Хоть я и прочел множество книг по акушерству, в действительности все оказалось куда сложнее. Я давал исключительно ясные и точные указания, однако бедняжка была так слаба, что не слышала моих слов.
Вскоре я обнаружил, что ребенок застрял в самом неудачном положении. Так как щипцов у меня не было, пришлось поворачивать его рукой, и лишь с четвертой попытки мои труды увенчались успехом. Между четырьмя и пятью часами на свет появился младенец мужского пола. Мне сразу не понравился его цвет. Мистер Бейли утверждает, что обычно новорожденные бывают цвета красного вина, иногда – темнее, цвета портвейна. Этот младенец был черен, однако на удивление силен. Когда я передавал его старухе, он весьма ощутимо лягнул меня, оставив на руке синяк.
Мать мне спасти не удалось. Она была словно дом, сквозь который прошел вихрь, срывая двери с петель и сметая все на своем пути. Не уцелел и ее разум. Кажется, бедняжка полагала, что ее приволокли сюда силой и омерзительная тюремщица стерегла ее день и ночь.
– Ш-ш, – успокаивал ее я, – все это сумасбродные фантазии. Смотрите, вот славная, добрая женщина… – я показал рукой на старуху-дикобраза, – которая превосходно о вас заботится. Вас окружают друзья, успокойтесь.
Однако бедняжка не хотела меня слушать, отчаянно звала мать и умоляла забрать ее домой.
Я долго боролся за ее жизнь, но к чему привели мои усилия? Одно человеческое существо вступило в этот мир, другое его покинуло. Гордиться нечем.
Я начал читать благодарственную молитву, но не успел произнести и десяти слов, как услышал визг. Приоткрыв один глаз, я увидел, что служанка, схватив ребенка, выскочила из комнаты с проворством, удивительным для ее старых ног.
Дочитав молитву, я вздохнул и отправился на поиски мужа несчастной. Обнаружил я его в библиотеке. Со свойственным представителям сильного пола равнодушием джентльмен уткнулся носом в книгу. Было часов семь-восемь утра.
Я считал, что как священнослужитель обязан произнести несколько слов утешения и похвалы умершей, однако что я о ней знал? Ее добродетели остались для меня тайной, о ее красоте я мог поведать и того меньше, ибо видел лишь искаженные болью черты во время родовых и смертных мук. Поэтому я просто рассказал джентльмену о том, что случилось. Закончил же краткой повинной (даже для моих ушей) речью, словно оправдывался за смерть его жены.
– Оставьте, – промолвил он, – уверен, вы сделали все, что могли.
Меня восхитил его философский подход к жизни, хотя поначалу я слегка удивился. Затем вспомнил, что жена джентльмена говорила с ошибками и употребляла просторечные слова и выражения. Возможно, подобно многим землевладельцам до него, джентльмен, не устояв перед блеском голубых глаз и пышных локонов, заключил неравный брак, в чем впоследствии раскаялся.
– Сын, говорите? – воскликнул он, явно пребывая в превосходном расположении духа. – Отменно!
Джентльмен высунул голову за дверь и крикнул, чтобы ему принесли новорожденного. Спустя мгновение Дандо и старуха с лицом дикобраза были тут как тут. Джентльмен тщательно осмотрел младенца и объявил, что доволен. Он поднял сына и произнес следующую речь: «На лопату ты сажайся!» – тут он весьма ощутимо встряхнул его. Затем: «В печь горячу отправляйся!» – и еще раз встряхнул младенца. Закончил же такими словами: «И под угли забирайся!» – и встряхнул новорожденного в третий раз.
Признаться, я не ценитель подобного юмора.
Тем временем старуха притащила откуда-то тряпицу и собиралась завернуть в нее младенца.
– Стойте! Это совершенно недопустимо, сэр! – воскликнул я. – Просто немыслимо! Неужели у вас нет куска ткани почище?
Все трое изумленно уставились на меня. Затем джентльмен улыбнулся и промолвил:
– У вас поразительное зрение, мистер Симонелли! Чем вам не угодила эта белоснежная льняная материя лучшей выделки?
– Всем, – раздраженно ответил я. – По мне, так это грязная тряпка, которой я побрезговал бы вытереть собственные башмаки!
– Да что вы! – Джентльмен слегка удивился. – А Дандо? Какое впечатление вы составили о нем? Разве вы не заметили рубиновых пряжек на его туфлях? Нет? А сверкающего меча и камзола из желтого бархата?
Я отрицательно замотал головой. (На самом деле Дандо был одет в том же вычурном старомодном стиле, что его господин, и от пяток до макушки производил впечатление оборванного и развязного негодяя, каковым, без сомнения, и являлся. Он носил грубые сапоги до бедра, пучок изорванных грязных кружев на шее и видавшую виды треуголку.)
Несколько мгновений джентльмен задумчиво меня рассматривал.
– Мистер Симонелли, – промолвил он наконец, – ваше лицо меня удивляет. Эти блестящие глаза и темные густые ресницы! Этот благородный изгиб бровей! Каждая черта вопиет об удивительном сходстве с моим родом! Будьте любезны, подойдите к зеркалу и встаньте рядом со мною.
Я сделал, как он просил. Если забыть о цвете лица (его – бурое, словно буковый орешек, мое – белое, как глянцевая бумага), сходство между нами изумляло! Все, что раздражало и пугало меня в собственном лице, повторялось в лице джентльмена: те же удлиненные брови, словно росчерк пера, взлетали вверх изящным завитком, та же легкая складка век придавала лицу выражение вялого высокомерия, та же крошечная темная родинка разместилась прямо под правым глазом.
– Кажется, я понял! – вскричал джентльмен. – Как звали вашего отца?
– Симонелли, – отвечал я с улыбкой, – надо полагать.
– Где вы родились?
Я помедлил с ответом.
– В Генуе.
– А как звали вашу мать?
– Френсис Симон.
– Откуда родом она?
– Из Йорка.
Джентльмен достал из стола обрывок бумаги и все записал.
– Симон и Симонелли, – промолвил он, – разве не странно? – Он словно ждал, что на него снизойдет озарение, которое раскроет тайну моей родословной, но увы. Джентльмен был явно разочарован. – Впрочем, не важно. Какова бы ни была связь между нами, мистер Симонелли, рано или поздно я ее разгадаю. Вы оказали мне большую услугу, и я намеревался щедро отблагодарить вас, но платить родственнику? Члены одного клана должны выручать друг друга в силу семейных уз. – Он улыбнулся лениво и проницательно. – Поэтому я берусь разгадать тайну вашего рождения.
Так вот чем был вызван живой интерес джентльмена к моей внешности и моему роду-племени – он просто хотел на мне сэкономить! Как легко ему удалось обвести меня вокруг пальца! Я сухо сообщил джентльмену, что назначен новым приходским священником и надеюсь увидеть его на воскресной службе.
Однако джентльмен лишь улыбнулся и промолвил:
– Здесь не ваш приход. Вы в поместье Всех Надежд, и согласно древнему договору я его владелец, но с давних пор дом и деревня разделены и, как видите, находятся на приличном расстоянии.
Я не мог взять в толк, о чем он толкует, поэтому развернулся и вместе с Дандо, который должен был проводить меня до деревни, пошел к выходу, но в дверях оглянулся и заметил:
– А ведь вы, сэр, так и не назвали мне своего имени.
– Меня зовут Джон Каблук, – с улыбкой отвечал он.
Готов поклясться, что, как только за мною захлопнулась дверь, я услышал, как лопату задвинули в печь и принялись ворошить угли.
Обратный путь оказался гораздо менее приятным. Луну закрывали облака, дождь лил немилосердно. Дандо летел вперед с тем же безрассудством, что и его хозяин, и каждое мгновение я опасался, что мы свернем себе шею. Вскоре показались огни деревни. Я спешился, обернулся к Дандо, слуга подхватил поводья моей лошади, только я его и видел. Я шагнул вперед и немедленно налетел на дорожный сундук и связку книг. Полагаю, до сего времени они оставались на попечении Дандо, ибо я о них и думать забыл.
Впереди не было ничего, кроме нескольких убогих фермерских домов. Чуть правее на некотором расстоянии в темноте сияли полдюжины окон. Их размер и симметричное расположение наводили на мысли о теплых комнатах, обеденных столах и удобных диванах. Другими словами, то был
На стук открыла опрятная служанка. Я осведомился, не дом ли это мистера Гатеркоула? Служанка отвечала, что
– А вы, наверное, новый священник? – спросила она.
Опрятная служанка оставила меня в прихожей, а сама отправилась доложить хозяевам. У меня было время осмотреться. Древние каменные плиты пола аккуратно подметались. Яркий блеск дубовых шкафов, ореховых комодов и маленьких столиков свидетельствовал, что воска здесь не жалели. Каждую поверхность украшали образцы дамского рукоделия. Чистота, утонченность и изящество вокруг никак не вязались с моим обликом. С ног до головы я был заляпан грязью, а платье мое находилось в совершеннейшем беспорядке. Впрочем, этого и следовало ожидать. Несколько часов я провел в седле под дождем, пока скакал туманными перелесками, не разбирая дороги, не говоря о тяжких трудах у постели умирающей роженицы. В довершение всего я лоснился от чего-то черного и жирного – естественное следствие краткого пребывания в доме Джона Каблука.
Опрятная служанка пригласила меня в гостиную, где две дамы томились любопытством, что за священник им достался. С грузной величавостью одна из них встала и представилась миссис Гатеркоул, вдовой адмирала. Другая, миссис Эдмонд, оказалась его сестрой.
Старинный пембрукский стол{19} был застелен белоснежной льняной скатертью. Ужин выглядел весьма аппетитно. На столе стояли блюда с куриным фрикасе и запеченными устрицами. Был еще яблочный пирог, уэнслидейлский сыр, графин с вином и бокалы.
Поделиться книгой: