Помоги проекту - поделись книгой:
– Я победила вас, миссис Мабб, – прошептала она.
Она взяла кусок бумаги и завернула клочки крыльев. Сверху надписала:
Венише было нетрудно уговорить мистера Хокинса (который очень любил ее, а сейчас еще и беспокоился о ней) отнести сложенную бумагу мистеру Грауту.
На следующее утро она с надеждой ожидала возвращения капитана Фокса. Но он не появился, и тогда она решила снова пойти его искать – этого, судя по всему, ожидали и Фанни, и мистер Хокинс, потому что Фанни спрятала бальные туфельки Вениши в пустой кроличьей клетке в саду, а мистер Хокинс извлек их оттуда полчаса спустя.
Мистер Хокинс поставил их снова под кровать Вениши, где она обнаружила их вместе со страничкой из записной книжки мистера Хокинса, на которой была начертана карта Киссингленда и окружающих его лесов, а в глубине этих лесов – дом миссис Мабб.
Внизу, на кухне, мистер Хокинс чистил башмаки Фанни, причем – удивительное дело – чистил так плохо, что Фанни пришлось стоять рядом и отчитывать его. Она не слышала, как Вениша выскользнула из дома и побежала по дорожке.
Судя по карте, дом миссис Мабб находился в лесах так глубоко, как Вениша никогда не заходила. Пройдя час или около того – а до дома миссис Мабб оставался еще добрый кусок пути, – она вышла на прогалину, окруженную мощными дубами, березами, бузиной и другими прекрасными английскими деревьями. На дальнем конце этой прогалины вдруг заклубилась туча бабочек, они взмыли в пронизанный солнцем воздух, и появился человек. Но возник ли он из леса или из тучи бабочек, Венише рассмотреть не удалось. Волосы человека были каштановыми, с рыжеватым отливом, он был в синем мундире и белых рейтузах полка генерала Н.
– Вениша! – воскликнул он, едва завидев ее. – А я думал, вы уехали в Манчестер!
– Я и уезжала, мой дорогой, дорогой капитан Фокс, – сказала она, радостно подбегая к нему, – а теперь вернулась.
– Но это невозможно, – возразил капитан Фокс, – ведь мы расстались только вчера. Я еще подарил вам на память свою цепочку для часов.
Некоторое время они спорили, и Вениша несколько раз повторила, что с их последней встречи прошло почти четыре месяца, а капитан утверждал, что этого не может быть. «Как странно, – подумала Вениша, – все его достоинства я прекрасно помнила, но совершенно забыла, какой он несносный!»
– Хорошо, любовь моя, – сказала она, – я готова согласиться, что вы правы. Но может быть, вы объясните мне, почему деревья в этом лесу все в листьях и бутонах? Я помню, что они были голыми, когда я уезжала. А откуда взялись эти розы? А мягкая свежая трава?
Тут капитан Фокс скрестил руки на груди и, нахмурясь, стал разглядывать деревья.
– Не могу объяснить, – произнес он наконец. – Но, Вениша, – продолжал он, повеселев, – вам ни за что не угадать, где я был все это время: у миссис Мабб! Она послала мне записку, приглашая меня быть четвертым партнером в карточной игре, но, когда я приехал, выяснил, что все, чего она хочет, – это говорить со мной любви и прочих глупостях. Я терпел, сколько мог, но, должен сказать, терпение мое начало иссякать. Право, Вениша, это очень странная женщина. У нее в доме почти нет мебели – только кресло для нее, а все остальные должны подпирать стены. И дом очень странный. Проходишь в дверь – собираясь, может быть, принести чашку из кухни или книгу из библиотеки – и вдруг оказываешься в рощице или на какой-то чертовой пустоши, или тебя вдруг обдают брызгами волны какого-то сумрачного моря. Ох! А кто-то – совершенно не представляю, кто бы это мог быть, – несколько раз подходил к дому, что приводило все семейство и слуг в большое волнение, поскольку этого визитера миссис Мабб категорически не желала видеть. Поэтому они предпринимали всевозможные усилия, чтобы избавиться от нежеланного гостя. Сколько труда они себе задали! А в последний раз некоторые из них были просто убиты.
Два окровавленных тела принесли домой не более чем час назад – завернутыми в бумагу, что несколько странно, как мне кажется, – а на ней было написано: «Для миссис Мабб». Я заметил, что миссис Мабб при виде их побледнела и объявила, что игра не стоит свеч и что, хотя она терпеть не может уступать кому бы то ни было, непозволительно, чтобы по этой причине погибали благородные сердца. Я рад был услышать это от нее, поскольку, на мой взгляд, ее нелегко в чем-либо убедить. Некоторое время спустя она спросила, не хотел бы я отправиться домой.
– А что вы делали, моя любовь, когда слуги миссис Мабб прогоняли этого докучливого визитера? – ласково спросила Вениша.
– Ох! Я тихонько дремал в углу гостиной и не мешал домочадцам буйствовать, если им так этого хотелось. Солдат – как, мне кажется, я уже говорил вам, Вениша, – должен уметь спать везде. Но представьте себе: хозяйка дома руководствуется страстями, а не разумом – как в этом случае, – и неразбериха и отсутствие дисциплины тут же сказываются на нижних чинах. Такие вещи довольно часто можно наблюдать и в армии. – И капитан Фокс, развивая эту тему, принялся рассказывать о нескольких знакомых генералах, об их различных достоинствах и недостатках, а Вениша взяла его за руку и повела в Киссингленд.
Они довольно долго шли, и им было что сказать друг другу, а когда настали сумерки, пролился душистый дождь и птицы запели со всех сторон. Впереди показались два огня, при виде которых Вениша сначала встревожилась, но тут же обнаружилось, что это фонари, просто фонари, самая обычная вещь в мире; и почти тут же один из фонарей качнулся, осветив лицо Фанни.
– Ох, мистер Хокинс, – послышался ее радостный крик. – Вот она! Я нашла ее!
Как герцог Веллингтон потерял своего коня
Жители деревни Застенье в ***шире славились независимым нравом. Не в характере местных было склонять головы перед вельможами. Они ни во что не ставили громкие титулы, а гордыню сильных мира сего строптивые поселяне презирали.
В 1819 году самым гордым человеком во всей Англии был, без сомнения, герцог Веллингтон, что неудивительно: тому, кто дважды разбивал французского императора Наполеона Бонапарта, вполне простительно иметь высокое мнение о собственной персоне.
В конце сентября Веллингтону случилось провести ночь в гостинице «Седьмая сорока». Всего одну ночь, но деревенским и герцогу хватило времени, чтобы поссориться. Началось с общего неудовольствия высокомерием каждой из сторон, а закончилось стычкой по поводу ножниц для рукоделия миссис Памфри.
Визит герцога пришелся на ту пору, когда мистер Бромиос был в отъезде. Время от времени он отправлялся куда-то купить вина. Люди судачили, что однажды, вернувшись из подобной отлучки, мистер Бромиос источал слабый запах моря, другие утверждали, что аниса. Гостиницу хозяин оставлял на попечение мистера и миссис Памфри.
В тот день миссис Памфри отправила мужа наверх – принести ножницы, забытые в гостиной, где как раз обедал Веллингтон. Однако герцог отослал мистера Памфри восвояси – он терпеть не мог, когда его беспокоили во время еды.
Стоит ли удивляться, что, подавая жаркое, миссис Памфри с грохотом опустила блюдо на стол. При этом почтенная дама одарила герцога взглядом, в котором читалось все, что она о нем думала. Это привело Веллингтона в ярость, и в сердцах он засунул ножницы в карман (с искренним намерением перед отъездом вернуть имущество хозяйке).
В тот же вечер в гостиницу прибыл бедный священник по имени Дюзамур. Поначалу мистер Памфри сослался на отсутствие свободных комнат, однако, увидев, что священник путешествует верхом, решил, что нашел способ досадить сиятельному постояльцу. Мистер Памфри велел конюху Джону Кокрофту вывести благородного гнедого жеребца, принадлежащего Веллингтону, из теплого и удобного стойла, а на его место поставить древнюю серую кобылу Дюзамура.
– А герцогскую лошадь куда девать? – удивился Джон.
– Ах, герцогскую, – язвительно отвечал мистер Памфри, – пусть себе пасется с козами. За дорогой есть превосходный луг.
На следующее утро, проснувшись и выглянув в окно, герцог увидел своего любимого коня Копенгагена{16} мирно пасущимся на большом зеленом лугу. После завтрака Веллингтон вышел угостить любимца белым хлебом. У входа на луг почему-то стояли двое с дубинками. Один из них обратился к герцогу, но тот не стал слушать, что говорит поселянин (что-то про быка), поскольку в это самое мгновение Копенгаген прошел между деревьями на дальней стороне луга и пропал из виду. Оглянувшись, герцог увидел, что один из местных поднял дубинку, словно собирался его ударить!
Веллингтон изумленно воззрился на смельчака.
Поселянин медлил, как будто спрашивая себя, действительно он собирается ударить дубинкой герцога, который как-никак был спасителем Европы и кумиром нации? Замешкался он всего на мгновение, но этого было довольно: герцог вступил в Страну Фей.
За деревьями между круглых, приятных глазу холмов вилась белая тропинка. На холмах росли древние дубы и ясени. Плющ, шиповник и жимолость так заплели стволы, что деревья казались сплошной массой зелени.
Пройдя около мили, герцог оказался перед каменным домом. Здание окружал глубокий ров. Мост через ров зарос мхом, и казалось, будто он сложен из зеленых бархатных подушек. Черепичную крышу поддерживали щербатые каменные великаны, сгорбленные под тяжестью своей ноши.
Решив, что кто-нибудь из обитателей дома мог видеть Копенгагена, герцог подошел к дверям и постучал. Немного погодя он начал заглядывать поочередно во все окна. Комнаты были пусты. На пыльных полах протянулись золотистые полосы солнечного света. В одной из комнат лежал мятый оловянный кубок, – казалось, это единственный предмет обихода, завалявшийся в доме, но тут герцог заглянул в последнее окно.
На деревянной скамье спиной к окну сидела, склонясь над работой, молодая дама в гранатово-красном платье. Перед ней была расстелена великолепная вышивка. Разноцветные отблески танцевали на стенах и потолке. Будь на коленях у дамы расплавленный витраж, едва ли впечатление оказалось бы более восхитительным.
Кроме дамы и вышивки, в комнате был только один предмет – с потолка свисала старая потрепанная клетка. Внутри сидела печальная птица.
– Скажи-ка, милая, – начал герцог, заглядывая в открытое окно, – не видала ли ты моего коня?
– Нет, – отвечала дама, не отрываясь от работы.
– Бедный Копенгаген! – опечалился герцог. – Он был со мной при Ватерлоо, жаль потерять такого друга. Надеюсь, тот, кому он достанется, будет ему добрым хозяином.
Последовало молчание, в продолжение коего герцог разглядывал белоснежную шейку юной прелестницы.
– Позволишь ли зайти и поговорить с тобой, милая?
– Дело ваше, – последовал ответ.
Войдя в комнату, герцог обнаружил, что вблизи юная дама еще краше, чем обещал беглый взгляд.
– Славное местечко, – заметил герцог, – пожалуй, несколько уединенное. Если не возражаешь, я задержусь здесь на часок-другой.
– Не возражаю, – отвечала дама, – если обещаете не мешать мне.
– Для кого ты вышиваешь такое громадное полотно, милая?
Как тонко она улыбнулась!
– Для вас, для кого ж еще!
Герцог удивился:
– А можно мне взглянуть?
– Извольте, – отвечала вышивальщица.
Герцог склонился над плечом дамы. На полотне были искусно вышиты тысячи картин, одни показались ему весьма необычными, другие – удивительно знакомыми.
Три вышивки привлекли внимание герцога. Гнедой конь, очень похожий на Копенгагена, скакал по лугу в сторону от деревни Застенье; сам герцог шагал по белой тропинке между округлыми зелеными холмами; и вот он снова – разглядывает картину через плечо вышивальщицы. Работа поражала точностью деталей – даже клетка с печальной птицей висела на месте!
Тут большая полосатая крыса вылезла из-под обшивки стены и начала грызть уголок полотна, где была вышита клетка. Удивительно – как только крыса прогрызла стежки, клетка и впрямь исчезла! С радостным пением птица упорхнула в окно.
«Признаться, довольно странно, – подумал герцог. – Едва ли она вышила эти картины после моего прихода. Выходит, юная особа вышивает то, что еще не случилось, и, кажется, ее фантазии имеют свойство сбываться! Посмотрим, что дальше».
И герцог снова вгляделся в канву.
На следующей картине к дому приближался рыцарь в серебряных доспехах. Дальше герцог и рыцарь вступали в жестокий поединок, а на последней картине (которую дама как раз завершала) рыцарь вонзал свой меч в грудь Веллингтона.
– Нечестно! – возмутился герцог. – У него меч, копье и кинжал, а еще эта шипастая штуковина на цепи! Тогда как я безоружен!
Молодая дама только равнодушно пожала плечами.
– Не могла бы ты вышить мне хотя бы маленький меч? Или пистолет? – взмолился герцог.
– Нет, – отвечала вышивальщица.
Закончив работу, она закрепила последнюю нить надежным узелком, встала и вышла из комнаты.
Герцог выглянул из окна и заметил за выступом холма отблески – ровно такие, какие отбрасывали бы серебряные доспехи, и прыгающее алое пятнышко, которое могло быть плюмажем на шлеме.
Герцог обшарил дом в поисках оружия, но не нашел ничего, кроме гнутого оловянного кубка. Пришлось возвращаться в комнату с пустыми руками.
И тут герцога осенило.
– Придумал! Не буду с ним ссориться, тогда он меня не убьет! – Взгляд Веллингтона упал на вышивку. – Нет, что за самодовольное выражение! Как не вступить в спор с эдаким болваном!
Герцог задумчиво сунул руки в карманы и внезапно коснулся чего-то холодного и металлического. Ножницы миссис Памфри!
– Слава богу, хоть какое-то оружие! Но какой от него прок? Едва ли рыцарь станет любезно дожидаться, пока я буду тыкать острием в щели доспехов.
Тем временем всадник пересекал замшелый мост. Цокали копыта, клацали доспехи. В окне мелькнул алый плюмаж.
– Погодите! – вскричал герцог. – Полагаю, задача не военная. Задача
Он вытащил ножницы миссис Памфри и разрезал стежки на картинках, изображавших приближение рыцаря, поединок и собственную гибель. Закончив, герцог выглянул в окно – никаких следов рыцаря.
– Превосходно! – вскричал он. – Продолжим!
Полностью сосредоточившись на работе, что-то бормоча под нос и коля пальцы, герцог добавил к вышивке дамы несколько собственных картинок громадными уродливыми стежками. Первая изображала условную фигуру человека (сам герцог, выходящий из дома), вторая живописала воссоединение с потерянным конем (Копенгаген, вышитый в примитивной манере), а третья – благополучное возвращение через брешь в стене.
Герцог хотел было изобразить, как на деревню обрушиваются леденящие кровь бедствия, и даже начал подбирать тревожно-красные и опасно-оранжевые шелка, но спустя некоторое время вынужден был признать, что ему не хватит мастерства.
Он надел шляпу и вышел из древнего каменного дома. Снаружи ждал Копенгаген – именно в том месте, где уродливые неумелые стежки поместили его на полотне; воссоединение коня и хозяина было поистине радостным. Герцог вскочил на Копенгагена и вернулся в деревню.
Впоследствии Веллингтон считал, что короткое пребывание в доме, опоясанном рвом, не причинило ему вреда. Он побывал дипломатом, политиком и даже премьер-министром Великобритании, но с годами в голову герцогу все чаще приходила мысль о тщетности его трудов. Однажды Веллингтон заметил миссис Арбетнот (своему близкому другу){17}: «На полях сражений я был господином своей судьбы, а ныне вынужден ко всем подлаживаться. Я столько раз шел на компромиссы, что в политике считаю себя условной фигурой, жалким подобием человека!»
Миссис Арбетнот удивилась, отчего герцог осекся и внезапно побледнел.
Мистер Симонелли, или Эльф-вдовец
Мадам!
Не буду испытывать Ваше терпение, повторяя те доводы, коими пытался убедить Вас в своей невиновности. Покидая Вас сегодня днем, я утверждал, что располагаю
Больше Вы не услышите от меня ни единой мольбы, мадам. Пишите епископу, если сочтете нужным. Не смею препятствовать Вам ни в чем. Впрочем, одно обвинение я должен отвергнуть – в том, что не оказывал должного уважения членам Вашей семьи. Именно живейшее беспокойство о благополучии Вашего семейства и стало причиной моего теперешнего двусмысленного положения.
Остаюсь, мадам, Вашим покорнейшим и преданнейшим слугой.
Поделиться книгой: