Помоги проекту - поделись книгой:
Морщицын захлопнул книжку, спрятал ее в карман, застегнул карман булавкой и уселся составлять черновик анонимного письма. Время от времени он обращался к зятю с просьбой подыскать — «понимаешь, гиперболу» — наиболее хлесткое и оскорбительное слово.
Когда черновик был готов, Морщицын извлек из чемодана старую разбитую портативку и, то и дело прищелкивая языком от удовольствия, быстро отстукал письмо, после чего прочел его целиком Карзинову.
— Но это же неправда, это же чистая клевета! — то и дело прерывал старика Карзинов.
В самой середине чтения он было ринулся к Морщицыну и хотел вырвать письмо из его рук, но тут же опомнился и стал просить смягчить кое-какие словечки.
— Да зачем же смягчать? — возмутился старик. — Чем крепче, тем лучше. Раз твой Чарусьев любит, чтобы ему льстили и подхалимничали, значит, и выглядеть в этом письме ты должен превеликим льстецом и мастером высшего подхалимажа! Такая у него пружина, вот мы на нее и нажимаем. И можешь не сомневаться, дело верное. Метод — безотказный. Кибернетика!
Видя, как в предвкушении долго ожидаемой удачи светлеет зятьево лицо, Морщицын, желая проверить свое сочинение на слух, приказал Карзинову прочесть его не торопясь и с выражением.
Хотя анонимка, изготовленная во второй половине двадцатого столетия, мало чем отличалась от своей предшественницы, посланной директору Русско-азиатского банка в тысяча девятьсот пятнадцатом году, она тем не менее выглядела абсолютно современной. Ну кому бы пришло в голову, что автор ее один и тот же человек, умудрившийся, дожив до полетов в космос, сохранить в полной неприкосновенности нутро пройдохи и негодяя эпохи керосинокалильных ламп и вагонов-дилижансов!
Положив письмо в конверт и для полной конспирации надписав адрес левой рукой, Морщицын заметил на лице зятя признаки беспокойства.
— Уж не струсил ли ты, грехом? Может, не посылать письмишко? По крайней мере никаких острых переживаний: будешь по-прежнему тянуть лямку и лязгать зубами от зависти. Сам же просил, чтобы я тебя на счастливую дорогу вывел, а теперь, когда вдали забрезжил свет односемейного коммунизма, — в кусты?
— Боюсь я чего-то, — вытирая со лба испарину, сознался Карзинов. — Как вы думаете, не смогут они потом доискаться, что это все с моего ведома, так сказать, при участии… Ведь я тогда не только нового места не получу, но и со старого загремлю!
— Как же они дознаются? — изумился Морщицын. — Насчет древних письменностей тут дело другое: любую первобытную открытку наука расшифровать может: и кто именно писал, и чем этот писака утром закусывал, и в каком доисторическом веке жил — всё скажут, но чтобы раскрыть, кто сочинял наше с тобой самокритическое послание, — до этого наука еще не дошла. Так что возьми себя в руки и будь на высоте поставленной задачи!
Успокоенный, Карзинов поцеловал тестя в щеку и, не теряя драгоценного времени, помчался к почтовому ящику.
В это время из библиотеки вернулась Агриппина Леонидовна и, войдя в комнату, не глядя на отца, выпалила:
— Уйду я… надоела мне такая жизнь…
— Куда же ты, интересно, уйдешь? Уж не приглашают ли тебя возглавить бригаду коммунистического труда? — ехидно спросил отец.
— Мест много, — словно отвечая себе самой, тихо сказала Агриппина. — Здоровьем меня бог не обидел… Тут один прораб из Норильска в кино со мной познакомился… Советует завербоваться, на бульдозере обещает научить работать или крановщицей… А в библиотеке, говорит, тамошней чуть не двести тысяч книг. Есть и про сыщиков и приключения. А хор клубный даже за границей выступать приглашают.
— Ты, Агриппина, с мужем поступай как хочешь, — возмущенно сказал старик — а меня бросать не имеешь то есть никакого морального права. Теперь за такие дела строго… Подыщем тебе в случае надобности поближе место, чем твой Норильск: бульдозеров нынче везде хватает…
— Муторно мне с вами, — не скрывая злости, ответила дочь, — а насчет морали вы, папаша, лучше бы помолчали: сами обмарались, сами всю жизнь от алиментов прятались.
— Ну-ну! — недовольно замотал головой Морщицын. — Не будем вдаваться в детали. Мало ли что в жизни бывает… Разболталась что-то, голубушка, к дождю, видно…
Неделя началась очень хорошо. Старик Морщицын встретил своего старого приятеля Роберта Клудова, с которым его связывала когда-то «многолетняя деятельность в области эстетического воспитания» постоянных посетителей Клинского рынка.
Так пышно и совсем по-современному Морщицын именовал сбыт сотни «оригиналов» шишкинских медведей, причем на каждом, «во избежание обмана», стояла личная подпись художника.
Кроме картин фирма «Морщицын и Клудов» предлагала приобрести у них «по случаю, за недорогую цену ожерелья из настоящих бриллиантов, настенные коврики интимного содержания и только что привезенные из города Брюсселя кружева».
За эти самые «культурно-просветительные» проделки Морщицын и Клудов получили по три года лишения свободы с последующей высылкой. Тогда они были еще совсем зелеными, полными сил и юношеского задора многообещающими уголовниками.
Теперь, по прошествии столь долгого времени, Роберт Клудов из худощавого, юркого и неистощимого на всякие жульнические выдумки весельчака превратился в толстенького, степенного технолога какого-то промкомбината, многодетного холостяка, обладателя широчайшей лысины, длинных усов и доброго десятка причудливых, маловстречающихся в медицинском обиходе болезней.
Узнав, что комбинат, где работал Клудов, производит кукол-голышей, Морщицын страшно обрадовался.
— Так это же золотое дно! — воскликнул старик, обнимая приятеля. — С этими твоими голышами при умении можно не только шикарно обставиться, но и всегда иметь на своем столе графинчик со всеми вытекающими оттуда последствиями!
Буквально в тот же день Морщицын сделал несколько рационализаторских предложений, а Клудов за половину вознаграждения обещал это дело «быстро оформить и довести до кассы».
Предложения Морщицына резко удешевляли продукцию и могли быть внедрены в производство без хлопот, затрат и реконструкций.
Одно из предложений сводилось к тому, чтобы куклы-голыши выпускались без рук, что сильно упрощало технологию, сокращало затраты на материал и уменьшало расходы по зарплате. «Означенное мероприятие, — писал Морщицын, — не вызовет протеста, поскольку даже такое великое произведение искусства, каким является скульптура богини Венеры, с древнегреческих времен до наших дней включительно, воспроизводится с отсутствующими руками».
Второе предложение касалось утенка в морской бескозырке. Морщицын считал необходимым снять с него головной убор военных моряков, «поскольку утята никаких шапок не носят, а у детей подобное нарушение реальности может вызвать искаженное представление о водоплавающей птице».
Оба предложения приняли «на ура», и вскоре значительно повеселевший Клудов попросил старого друга явиться на предмет получения следуемого вознаграждения.
Получив деньги и рассчитавшись с Клудовым, Морщицын направился в местное отделение Союза писателей, куда переслали из газеты толстую папку его поэтических произведений.
Разбирая целую кипу стариковских виршей, консультант, молодой рыжий паренек, не переставал попыхивать трубкой, которую держал не столько ради страсти к никотину, сколько для того, чтобы придать своему девичьему лицу внушительный мужской вид. Пригласив Морщицына сесть, консультант без всяких обиняков сказал:
— Бросить вам это дело рекомендую. Займитесь чем-нибудь другим: с детьми во дворе занимайтесь или, если есть время, боритесь с недостатками в советской торговле. А про стихи забудьте.
— Почему же мне об этом забывать? — засмеялся Морщицын. — Я стихами уже не первый год балуюсь и кое-что даже печатал. Вот, извольте, — двадцать шесть отзывов… в копиях, правда, но все копии у нотариуса заверены…
— Зря деньги на заверку тратили… Знаю я эти отзывы… Их так писали, чтобы вас не обидеть…
— Простите, — спокойно возразил Морщицын, — здесь еще отмечалась важность темы…
— Ну, вижу, тема действительно важная, — согласился консультант, — пятилетка — вопрос, прямо скажем, главный, но зачем же на эту важную тему неважные стишки сочинять? Нет у вас поэтического таланта.
— Таланты не от бога, — уверенно произнес Морщицын. — Талант — от окружающей среды. Мне творческой среды не хватает.
— Насчет бога я согласен. Но если даже допустить, что поэтический дар можно развивать, то у вас он начисто отсутствует… Вы не обижайтесь, что я так прямо говорю, но мне поэзия дороже любых правил хорошего тона…
— Поэзию и я люблю… — начал было Морщицын.
— Ерунда! — оборвал его консультант. — Если бы любили, то таких стихов не писали. Вы на рифму хотя бы обратили внимание… «Моет — строит», «конфетка — планетка», «пятилетка — котлетка»… И чего вам далась эта котлетка? — с чувством нескрываемого отвращения спросил консультант.
— Видите ли… это в смысле… изобилия… Художественный образ, так сказать, — попытался объяснить Морщицын, чем привел консультанта уже в совершенное неистовство.
— А если я не желаю вашей котлетки? Если я связываю с пятилеткой куда большие и совсем не котлетные мысли, тогда как? Должен я выполнять в срок пятилетку или не должен? Стыдно, стыдно, папаша, в ваши годы такую пошлятину городить! Ни грана мастерства!
— Мастерство — дело наживное, — уцепился старик. — На то вы сюда и поставлены, чтобы создавать необходимые условия для овладения этим мастерством всеми трудящимися без различия образовательного ценза, возраста и национальности… Я, милый мой, не смотри, что старый, а все ваши инструкции наизусть выучил!
Чем больше кипятился консультант, тем неуязвимее становился Морщицын. На все резкости рыжего парня старик отвечал веселыми притчами или просто подмигивал и качал головой.
— Знаете что, — сказал Морщицын, желая закруглить беседу. — У вас, как мне известно из газет, организован семинар начинающих поэтов. Вот вы меня туда и зачислите… Идет?
— Ни в коем случае, — вспыхнул консультант. — У нас, уважаемый папаша, объединение молодых поэтов, а не курсы повышения квалификации престарелых графоманов.
Сказав это, консультант сам почувствовал, что хватил лишнего, и, заикаясь, пояснил:
— Вы меня извините… я вас персонально не хотел обидеть.
— Зря извиняетесь, — успокоил консультанта Морщицын. — Не признали вы — признают другие. Был бы я, а редакций и консультантов на мой век хватит!
В подтверждение своей правоты Морщицын достал из папки фирменный конверт редакции журнала «Тара и упаковка» и показал консультанту письмо, в котором заведующий литературным отделом сообщал гражданину Морщицыну, что «присланный им цикл стихов принят к печати и гонорар будет выслан на днях».
— А вы говорите — графоман! — сказал старик консультанту, который, раскрыв рот от изумления, пытался засунуть в боковой карман дымящуюся трубку.
Не привыкший откладывать свои дела в долгий ящик, железный Морщицын тут же, на глазах бледного и остолбеневшего консультанта, переложил раскритикованные стихи в новый конверт и, сочинив короткую сопроводиловку, адресовал все это в редакцию единственного толстого журнала, куда он раньше ни разу не обращался.
Как-то, когда Карзинов был на работе, а Морщицын «промышлял по идеологической линии», Агриппина услышала слабый стук. Не снимая цепочки, Агриппина приоткрыла дверь и увидела незнакомого бородатого мужчину в клетчатом бобриковом пальто и в полосатой коричневой кепке.
— Простите, — приглушенно сказал незнакомец, — если не ошибаюсь, имею честь видеть Агриппину Леонидовну? Я к вам по важному делу… Знать-то вы меня не можете, а я о вас слышал… много слышал… Барыга моя фамилия, Григорий Александрович. Из Сибири я…
— Барыга?.. Что-то не могу припомнить… Да что же мы на лестнице разговариваем?.. Пройдите, пожалуйста…
Гость снял кепку, погладил выбритый до зеркального блеска затылок и, смеясь, сказал:
— Как говорится в старинной волжской песне: «На вершине его не растет ничего». А было время — хотите верьте, хотите нет — холодную завивку делал, как и женишок ваш бывший…
— Какой женишок?
— Даурского Костю имею в виду.
— Жив он? — стараясь не выдать своего волнения, спросила Агриппина.
— Здравствует и шлет вам вместе с приветом свои самые большие извинения. Прощения просит…
Осушая подряд третий стакан чая, гость говорил о Даурском так увлекательно, что Агриппине временами казалось, что речь идет не о ее незадачливом женихе, а о каком-то персонаже интересного, незнакомого ей романа.
— Очень все удивительно получилось! — рассказывал Барыга. — Было бы вам известно, уважаемая Агриппина Леонидовна, — пили мы с Костей в свое время весьма и весьма. А потом судьба забросила меня в Сибирь. Вдруг в позапрошлом году получаю я от него телеграмму: «Выезжаю, больше не могу. Встречай». Приехал он в стелечку пьяный — на руках из поезда вынесли, ну а потом пришел в себя и, отказавшись наотрез от похмелки, сказал: «Все! Кончать надо! Не вышло из меня настоящего артиста, из-за водки не вышло. Пойду к врачам, пусть они меня любыми средствами лечат, я на все, говорит, согласен, только бы от этой болезни излечили». Ну что ж… Пошел он к профессорам, рассказал им про свою жизнь, и положили они его в больницу на излечение. А теперь он и меня уговорил лечиться…
— Вы что же, артист? — спросила Агриппина.
Барыга махнул рукой.
— Был когда-то… Гремел в провинции. На все руки мастером считался. Частушки пел, фельетоны читал, чечетку выбивал, соло-клоуном работал и кипящим самоваром жонглировал. Сам Гущинский Василий Васильевич в свое время предсказывал мне большое будущее. Да не оправдал я его надежд… Последние пять лет уже не работал: руки стали дрожать, ноги ослабли, и голос осип…
Григорий Александрович вдруг решительно поднялся со стула, подошел к вешалке, вынул из кармана пальто небольшой пакетик.
— Это все письма, которые вам Костя писал, но послать так и не решился. Я без его ведома их взял. Почитайте, уважаемая Агриппина Леонидовна, и многое вам откроется.
Агриппина взяла пачку и, крепко держа ее в руке, спросила:
— Так где же он теперь живет? Чем занимается?
— Живем мы с ним вместе. На строительстве большой химии работаем. Он курсы успешно прошел, экскаваторщиком зачислен, а я в бухгалтерии по счетоводческой части… Ну и в оркестре народных инструментов на контрабасе поигрываю, а он — Костя ваш — в народном театре миниатюр… любимец публики… Песни поет…
— Женат? — совсем тихо спросила Агриппина.
— Вроде как нет, — туманно ответил Барыга. — А вы, конечно, замужем и живете счастливо…
— Живу, как все, — увернулась тоже в свою очередь от прямого ответа Агриппина. — Интересно… Костя о моем замужестве знает?
— Откуда ж ему знать? Может, он к вам потому и чувство питает…
— Уж очень он со мной некрасиво поступил, — словно оправдываясь, заговорила Агриппина. — Наобещал бог знает что, а потом взял и скрылся. Какие уж тут чувства!..
— Вот-вот, — согласился Григорий Александрович. — Он мне это же самое сказал… «наобещал и скрылся». Только мало ли что раньше было? Теперь-то все по-другому, и он и вы теперь другие…
— А я та же, — с каким-то смирением, окрашенным не то грустью, не то досадой, едва слышно вставила Агриппина.
Но Барыга обошел стороной замечание Агриппины и как ни в чем не бывало продолжал:
— Понимает он, что поступил трусливо… Но тут, Агриппина Леонидовна, и папаша ваш руку приложил.
— При чем же тут папаша?
— Очень даже при чем. Он Косте прямо сказал: «Вы, говорит, персона нон грата…» Нежелательная, значит, персона… «И если от моей дочери не отстанете, то я вам всю карьеру навек испорчу…» И испортил. Написал в областную филармонию донос — мол, артист Даурский поет в церкви… А там не разобрались как следует — уволили парня. Вот он с горя и запил.
Григорий Александрович поглядел на Агриппину, желая понять по ее лицу, какое впечатление произвел его рассказ, но лицо Агриппины, оживившееся было поначалу, снова обрело свою всегдашнюю непроницаемость…
Снимая с вешалки свой новенький, необкатанный бобрик, он как бы между прочим заметил:
— На премию приобрел. В нашем ГУМе. К нему еще запасные меховые манжеты дали и воротник мутоновый. Я-то хотел, признаться, старое надеть… Мне из факирского халата очень шикарный ватничек в ателье сотворили — с оборкой и рукава модные, без обшлагов. Но наши отговорили. Уверяют, что ватники вышли теперь из моды. Тем более что я по такому делу приехал… без командировки, по личной, так сказать, инициативе…
— Развлечься, наверное, захотели, погулять… — сказала Агриппина, но гость энергично замахал руками.
— Что вы… типун вам на язык… Я потому и приехал сюда, чтобы рецидивов не допустить… Тут, говорят, у вас один профессор по рецидивам специалист. А то последнее время что-то опять, сознаюсь, тянуть на выпивку стало… Только я не поддаюсь… Я с этим пережитком решил бороться в союзе с медициной… А адресок Костин я вам отдельно на бумажечке переписал… Вот… Мало ли что в жизни надумается…
Одернув несколько раз короткие рукава своей обновки, Барыга церемонно поклонился и отправился в клинику на прием к прославленному профессору, специалисту по излечению алкоголиков от возможных рецидивов…
Через знакомого бухгалтера Морщицын узнал, что одна из представленных им справок признана ревизией весьма сомнительной. Но о какой справке шла речь, Морщицын дознаться не мог, и именно это принесло ему немало волнений.
Два дня пребывал Морщицын в неизвестности.
— Что-то вы сдавать начали, тестюшка, — не без некоторой радости сказал Карзинов, когда вдруг Морщицыну вручили повестку о вызове в ОБХСС по какому-то давнишнему и уже забытому стариком делу.
— Мало ли что у человека в далеком прошлом было, — ответил Морщицын. — Мне теперь такие повестки — хоть бы что. Во-первых — давность, во-вторых — возраст мой, не подлежащий осуждению, а в-третьих — уеду я отсюда. Махну в Сибирь. У меня там от третьей жены сын — знатный токарь. Я об этом в газетах прочел… Надеюсь, не откажет старику в приюте.
— Откажет, — решительно сказала Агриппина Леонидовна.
— Тогда я в суд обращусь.
— И суд откажет, — повторила дочь.
Поделиться книгой: