Помоги проекту - поделись книгой:
— И ведь лицо у тебя привлекательное, глаза красивые — голубые, рост нормальный, а вот у мужчин успеха не имеешь. Прямо загадка какая-то!
Узнав о приглашении Карзинова, Агриппина, оставив недочитанным на самом интересном месте новый роман, принялась готовить тесто для пирогов.
Антон Федотович пришел точно в назначенное время. Пробило семь, и с последним коротким сигналом из репродуктора раздался стук в дверь.
Антону Федотовичу все у Морщицына пришлось по душе. Все! И комната с голубыми портьерами, и веселый, разговорчивый отец, и услужливая, почти не сказавшая ни слова дочка.
А пироги! Карзинов уже давно не ел таких пирогов и не запивал их таким великолепно заваренным крепким чаем. Он уже несколько раз отставлял стакан и просил не подкладывать пирога, но стакан оказывался снова наполненным, а на тарелке появлялись все новые и новые куски.
Под впечатлением столь радушного приема Карзинов окончательно оттаял и поведал о своей сокровенной мечте — односемейном коммунизме.
Выслушав Карзинова, Морщицын восторженно подпрыгнул на стуле.
— Идея люкс! Во имя такой благородной цели готов не пощадить своего ума и не пожалеть своих сил! Будем действовать на базе полного кооперирования!
И впервые за долгое время Антон Федотович сам поверил в реальность своей мечты: до того убедительно и обнадеживающе говорил Морщицын.
Этот в меру худощавый, без единой морщинки старик, к великому огорчению многих учреждений и отдельных граждан, обладал незаурядным здоровьем, сохранил удивительную способность быстро и по-современному сочинять ходатайства, жалобы и всякого рода сигналы и проекты.
Во многом ему помогало то обстоятельство, что он непостижимым чудом сумел удержать в памяти богатейший опыт доброй тысячи склочников, интриганов, жуликов и просто подлецов конца девятнадцатого и первой половины двадцатого века.
Примечательной была и биография Морщицына.
В отличие от Карзинова, Морщицын никогда не жаловался на свою судьбу.
— Вот вы неудачник, а я, наоборот, удачник — заявлял старик. — Мне в жизни всегда везло и все доставалось легко.
— Так вот и все? — удивлялся Карзинов.
— Впрочем, — вспоминал старик, — на одно дело пришлось потратить много усилий и труда.
Морщицын имел в виду «организацию» справок для собеса о тридцатилетнем непрерывном трудовом стаже.
По собственному признанию, Морщицын переменил за свою жизнь двести сорок две службы, шестьдесят одно местожительство, одиннадцать жен и, не случись «социального катаклизма» (так он называл гибель монархии), достиг бы самого высокого положения в обществе.
Видя, как Антон Федотович пожирает глазами дочку, Морщицын старался произвести на гостя еще большее впечатление, показав себя с самой наивыгоднейшей стороны. И на помощь Морщицыну пришел случай.
В комнату постучала соседка, мать Тамары, и попросила Морщицына зайти к ней на минутку, по срочному делу.
— Прошу прощенья, — обратился Морщицын к Антону Федотовичу. — Вынужден вас временно покинуть… Агриппинушка, поухаживай за Антоном Федотовичем… Меня не ждите и начинайте осваивать ватрушку… Я минут на десять…
За время отсутствия Морщицына Карзинов успел пожаловаться на свое одиночество, выпить еще стакан чая и, по настоянию Агриппины, съесть кусок ватрушки.
Вернувшись, Морщицын озабоченно покачал головой:
— Сложное положение. Бедная женщина — супруга священнослужителя — осталась вдовой, а материальную помощь ей никто оказывать не хочет… — Морщицын хитро подмигнул Карзинову, улыбнулся и поднял вверх палец. — Впрочем, все зависит, дорогой гостюшка, от того, как приняться за дело. Потерянных дел не бывает. Вот сейчас я на ваших глазах набросаю некий документик и ручаюсь, что вдова вскоре получит деньги, и не малые!
Морщицын достал линованную бумагу, тут же сочинил письмо местному церковному начальству и дал прочесть его Антону Федотовичу.
— Ознакомьтесь, синьор, и скажите свое мнение.
Карзинов надел очки и прочел:
«Глубокочтимый Отец!
Пишет вам православная христианка, кадровая прихожанка церкви имени святого Пантелеймона — Кузанова Анна Игнатьевна. Обращаюсь к Вам, нашему Наставнику и Духовнику, с просьбой облегчить судьбу единственной дочери моей Тамары.
Несколько месяцев дочь моя была женой священника Сергея Тропинина, и я, во имя господа, способствовала этому браку.
Супруг моей дочери, священник Тропинин, оказался подверженным сильному влиянию алкоголя и почил на базе белой горячки. С тех пор и мучается моя дочь, проживая со мною, немощной старухой, не имеющей достатка и получающей мизерную пенсию.
Вот по этой-то причине, желая устроить благополучие моей дочери, убедительно прошу Вас ассигновать единовременную ссуду, дабы дочь моя могла, с божьей помощью, наладить свою жизнь заново, прославляя святую церковь и параллельно воздавая благодарные молитвы и Вам лично.
В случае отказа или присылки малой суммы вынуждена буду обратиться за помощью в газету на предмет опубликования фельетона, дабы широкие слои общественности знали о том, как загубил жизнь моей дочери пьяница и безбожник покойный отец Сергий, царство ему небесное, а также поведать о малодостойном поведении и некоторых других служителей церкви».
— Да-а, — не скрывая своего восторга, сказал Карзинов, закончив чтение письма, — такое послание наверняка подействует! Сомнений быть не может. Завернуто на всю катушку!
— А на формулировочки мои вы обратили внимание? — спросил старик. — Верняк!
Ушел Карзинов часов в двенадцать и, перед тем как уйти, долго о чем-то шептался с Морщицыным.
— Ну, доченька, — потирая руки, сообщил старик после ухода гостя, — очаровала ты Антошу… Влюбился в тебя с первого взгляда. Дело теперь, голубушка, за тобой. Что касается меня, то я целиком за. Карзинов человек положительный. А если еще провести в жизнь планы его насчет односемейного коммунизма, то лучшего и желать нечего!
К предложению Карзинова Агриппина отнеслась без всякой радости.
— Ну какой он мне муж? Старик уже! Ему первым делом хозяйка нужна, а я хозяйка плохая…
— Ты не виляй! — прикрикнул Морщицын. — Говори прямо: не хочу устраивать свою жизнь, а хочу сидеть на отцовской шее! Так, что ли? Другая бы отцу по гроб жизни была благодарна, а эта, видите ли, финтит! Да такого мужа, как Антон Федотович, умные женщины с руками бы оторвали!
— Ну и пусть отрывают! — в запальчивости бросила Агриппина. Потом помолчала и, всхлипнув, добавила: — Господи! Хоть бы уехать отсюда…
— Уехать? — удивился Морщицын. — Интересно, куда ты поедешь?
— Да куда глаза глядят… Уж себя-то одну как-нибудь прокормлю!
— Уезжай! — крикнул Морщицын. — Посмотрю, куда ты без специальности сунешься! Кому ты такая нужна? Только романы про сыщиков читать можешь! Хотя судомойкой или санитаркой в больницу и без всякой специальности примут. Только не забывай, голубушка, и про меня. По закону я от тебя в любую минуту судом алименты могу потребовать!..
От одной мысли, что ей придется возиться с тысячей грязных тарелок или убирать больничные палаты, Агриппина сразу же притихла и, когда Карзинов вторично попросил ее руки, ответила согласием.
Вскоре соседка Морщицыных получила ответ из церковного управления и вместе с ответом перевод на весьма приличную сумму.
Получив обусловленный за составление ходатайства гонорар, Морщицын рассказал об этом Карзинову.
— Учитесь, молодой человек! — торжественно восклицал старик. — Учитесь и вникайте в существо дела: в каждом своем поступке должно исходить из одной существенной истины: все на свете может принести пользу, если идти в ногу с эпохой, то есть учитывая каждодневно ситуацию и всяческие приметы времени. Напиши я протоиерею слезницу обычного типа, какую писали верующие в доатомный период, процитируй хоть все Евангелие и Библию — ничего бы и не получилось; ну, подкинул бы, на худой конец, полсотни, и все. А тут — решающее звено совсем не бог, не Евангелие, не святые. Тут главное — это конфликт церкви с жизнью. Пошатнулись дела религиозные, бьет их наука, к тому же безбожники почесываться стали. Вот и представьте, что в такой серьезный момент в газетах появляется письмо, как пьяница священник жизнь молодой советской женщины загубил. И подпись: бывшая матушка, имярек! Представляете, какая тут заваруха начнется? Да чтобы такое дело погасить, никаких денег не жалко. Понимэ?
После перевода денег от протоиерея Карзинов окончательно уверовал в своего тестя. Во всем — и в большом и в малом — он полагался на его мудрые советы.
В свою очередь Морщицын охотно посвящал зятю свободные от писания жалоб и прошений часы.
Много времени уходило у старика на хождение по редакциям газет, куда его любезно вызывали для личных переговоров по поводу присланных им стихов.
Следует сказать, что, помимо уже известных нам талантов, старик обладал еще одним: он сочинял стихи, в которых, как сообщал в сопроводительных посланиях, «стремился отразить переполнявшие душу волнующие чувства, считая своим долгом и обязанностью пенсионера внести свой посильный вклад в дело развития литературы».
В заключительных строках Морщицын не возражал, если редакция отшлифует и внесет необходимые исправления в его стихотворение с точки зрения формы, грамотности и прочих требований.
Сочинял стихи Морщицын исключительно «в духе времени», а строчки располагал обязательно лесенкой.
В качестве поэтического образца старик брал одну из трех любимых им песен: «С одесского кичмана», «Любила я, страдала я, а он, подлец, забыл меня» и «Главсметана».
Многолетний опыт Морщицына уже показал, что в большинстве редакций, желая повысить процент привлеченных к сотрудничеству читателей, хвалили автора за важную и очень нужную тему и, сочинив за него новые стишки, не только подписывали его фамилией, но и высылали ему почтой гонорар.
Все это не могло не воодушевлять старика на новые поэтические подвиги.
Каждое опубликованное удачливым тестем стихотворение вызывало, в свою очередь, у Карзинова такое смешанное чувство восторга и распиравшей зависти, что он не на шутку занемогал и левая ноздря его начинала дергаться от нервного тика.
Однажды, когда на мотив «Главсметаны» Морщицын сочинил сатирические стихи о нерадивом управхозе, допускавшем систематический пережог электричества, и стихи эти, переделанные до неузнаваемости, появились в вечерней газете, Антон Федотович так приуныл, что даже поставил градусник и вызвал врача.
— Ты чего это в мою сторону не смотришь? — спросил старик, разворачивая в десятый раз газету и тыкая пальцем в подпись «Пенсионер Л. Морщицын». — Не хуже твоего Михалкова получилось. Как думаешь?
— А я никак не думаю — ваши стихи, вы и думайте. Куда уж нам, неудачникам, соваться!..
— Да ты вроде как сердишься на меня?
— Сердиться мне не за что, но кой-какая претензия имеется.
— Ну, ну, выкладывай. Я это не люблю, когда со мной в молчанку играют.
— Когда же вы мне помогать начнете? — не скрывая злости, спросил Карзинов. — Сами ведь обещали насчет перемены жизни… Помните, когда в начале моей женитьбы разговор был… И не один… А то я смотрю, вы все свое везение только на себя тратите, а я каким был до женитьбы неудачником, таким и остался.
— Люблю, когда мне завидуют! — воскликнул старик. — Раз человеку завидуют, значит хвалят… Тебе бы, например, никто завидовать не стал: оснований нет… Дай мне, Антоша, два дня сроку — есть у меня в голове кое-какие задумки… Обмозговать надо.
К концу второго дня Морщицын объявил зятю:
— Так вот, значит, гражданин Карзинов, так и быть, попробую ради дочери сам за твое устройство взяться. Только предупреждаю: дурь из головы своей выбей. Никаких удачников и неудачников на свете не бывает. Ерунда это. Главное — личный опыт, сноровка и ум. А поскольку тебя природа этим самым обделила, без моего вмешательства ты дальше своего очистительного треста не пойдешь.
И вот однажды Карзинову стало известно, что в дачном тресте освободилось место старшего плановика.
— Вот бы тебе туда пролезть, — сказал Морщицын. — Не место, а клад! И должность внушительная, и дачку по твердой цене можно будет со временем построить, а там и до голубой мечты рукой подать.
«Голубой мечтой» называл старик Морщицын целиком одобренный им карзиновский план построения коммунизма в одной отдельно взятой семье.
Мечта эта так глубоко запала в душу Карзинова, так его волновала, что он даже во сне видел голубой, в розовую крапинку двухэтажный загородный домик, наполненный жильцами, множество сберкнижек, толстую пачку потертых облигаций трехпроцентного займа и гараж, на крыше которого разгуливали куры и гуси.
— Место действительно хорошее, — вздохнул Карзинов. — Только попробуй получи его… Черта с два!
— Всякое место можно получить, — изрек Морщицын, — если действовать научно. Жизнь, — многозначительно продолжал тесть, — она вроде шкатулки с секретным механизмом. Главное — это знать, какая пружина на что действует, а там уже все — сущий пустяк: нажимай кнопку — и полный порядок. Короче говоря, место это я тебе сделаю…
— Как же вы это устроите?
— По своему способу, — подмигивая, ответил старик. — А способ, можешь не сомневаться, проверенный. Безотказный. Благодаря этому способу в тысяча девятьсот пятнадцатом году я получил должность контролера кассы в отделении Русско-азиатского банка… Пятнадцать человек на это тепленькое местечко рассчитывали, — вспоминал Морщицын, — и у каждого претендента самые влиятельные протекции были, а у меня — никаких протекций. И тем не менее место получил я…
Карзинов безнадежно махнул рукой:
— Так то когда было? При царизме! Тогда и жизнь другая процветала, и люди были другие…
— А это ничего не значит. Если хочешь знать мое мнение, то любая старая пружина и посейчас действует безотказно. Надо только выведать, какую кнопку нажимать.
Каждый раз, вспоминая эпизоды из прошлой жизни, Морщицын оживлялся, в обесцвеченных, неподвижных зрачках появлялись плутовские задорные огоньки, и он сразу как-то молодел.
— Главным директором банка в ту пору, — начал свою повесть Морщицын, — был двоюродный брат министра Сухомлинова, очень знаменитый человек. От него одного все в банке зависело. Кого захочет, того и на работу возьмет. Вот я к нему с прошением и обратился. А кроме моего еще штук двадцать таких же челобитных. И к каждой еще несколько неофициальных рекомендательных писем приложено. И не от кого-нибудь, а от разных действительных и тайных советников. Понимэ? Только у меня одного никаких протекций! Вот я и решил действовать применительно к условиям.
Порасспросил кого мог об этом директоре банка — и от всех слышу одно и то же мол, живет он с супругой в собственном особняке, в ресторанных кутежах и прочих гусарствах не участвует, славится своей религиозностью, на всех праздничных молебствиях обязательно присутствует и репутация у него самая что ни на есть замечательная. Но я-то хорошо знал, что людей без тайных пороков не бывает. Свел я знакомство с одним человечком. Он у этого банковского воротилы в кучерах много лет служил. Ну, выпили мы с бывшим кучером не раз и не два, а потом выдал я ему наличными синенькую, то есть пятерку, и рассказал он мне про своего барина такое, что и в голову никому прийти не могло. Оказывается, этот образцовый глава семьи — на самом-то деле распутник, каких свет не видал. Юбочник самого низкого разряда. Мне этот кучер назвал даже адреса его любовниц.
В тот же день сварганил я письмецо, попросил одного приятеля — широкой души был человек — переписать и послал через швейцара директору банка в собственные руки.
— О чем же, ты думаешь, я его предупреждал? — спросил вдруг Морщицын уставившегося на него зятя. — А предупреждал я его о том, что среди желающих получить место во вверенном ему банке есть некий мещанин Морщицын, человек редчайшей хитрости и самая безнравственнейшая личность на свете… А засим следовал длинный и подробный список проступков, совершенных этим «милейшим» господином Морщицыным. Тут я не пожалел самых ярких красок и рассказал о том, как, пребывая на разных должностях в частных конторах, Морщицын растлевал своих хозяев и начальников, сталкивая их на тайную стезю разврата, сводя их, при условии строжайшего секрета, со своими многочисленными возлюбленными, коих у Морщицына целый легион по причинам его исключительного умения без труда завлекать девиц и дам, превращая их в бессловесных рабынь…
В конце письма я предупреждал банкира, что Морщицын обладает умением вести себя так, что все люди принимают его за порядочного человека. Такое обманчивое суждение вызывается еще и тем, что безнравственный Морщицын, к сожалению, постиг в совершенстве финансовое дело. Так что никто и никогда не подумает о его подлинном лице растлителя и развратника. Умоляя сохранить содержание этого письма в строжайшей тайне от Морщицына, — из опасения не стать самому жертвой его мести — я в заключение еще раз воздал дань высоким достоинствам адресата и поставил в конце письма подпись. «Ваш доброжелатель».
Здорово! Ой как здорово! — прошептал Карзинов, начиная понимать всю простоту и в то же время глубокую психологическую сложность примененного тестем маневра. — Так вы же гений! — восхищенно крикнул Карзинов. — Да, да, гений! Величайший психолог!
Прерывисто дыша от овладевшего им волнения, он сказал, обращаясь к жене:
— Гриппушка… Да оторвись ты от своего чтения на минутку!.. Папаша сейчас такое из своей жизни рассказал, что никаким твоим писакам и в голову не придет!
— Это про то, как он в банк поступал? — не поворачивая головы, спросила Агриппина. — Слышала сто раз. Прикрой дверь, а то дует!
— Женщина этого оценить не может, — вздохнул Морщицын. — К тому же, зятек, советую обратить внимание: что-то последнее время наша Гриппушка как-то странно себя ведет. С билетершей из кинохроники подружилась, целыми днями всякие документальные малометражки смотрит… Газеты покупать стала…
— В кино мне не жалко, пусть ходит, — махнул рукой Карзинов. — Билетерша свой человек, и за билеты платить не надо. А вот на газеты деньги тратить — это уж расточительство в некотором роде. Об этом у нас будет принципиальное объяснение. А только сейчас охота дослушать историю про вашу анонимку.
Морщицын раскрыл железную баночку с ментоловыми леденцами, ловко бросил себе в рот сразу несколько зеленых кругляшек и, звучно посасывая, продолжал рассказ:
— И попал я тогда в самую точку. Пружина-то, как и следовало ожидать, сработала точнейшим образом. Не прошло и двух дней, как вызвали меня в банк к управляющему канцелярией, порасспрошали о всяких мелочах — про анонимное письмо ни слова — и попросили с первого числа на работу являться.
Вот я и думаю — надо в твоем деле тоже применить соответствующую пружинку… Предупреждаю, чтобы никому ни словечка! Полная секретность! И не забудь завтра же подать заявление в дачный трест с просьбой предоставить тебе вакантную должность.
— Меня предупредили, что раньше чем через два месяца должность не освободится, — робко возразил Карзинов.
— Это роли не имеет и значения не играет, — назидательно ответил старик. — Подавай заявление сейчас. А я проведу разведку. Мы твоего будущего начальника как на рентгене просветим, узнаем про его главную, ведущую слабость и на эту пружину нажмем как следует.
Разведку долго вести не пришлось. Уже к концу недели старик Морщицын радостно доложил:
— Дело пошло! Считай, с будущей осени можно будет начать заготовку олифы и шифера для дачи…
Морщицын извлек из бокового кармана записную книжку, обернутую в пластикатовый чехол, и, раскрыв ее, прочел:
— «Чарусьев Александр Александрович, директор дачного треста, пятьдесят три года… На этой работе седьмой месяц… До прошлого года подвергался пагубному влиянию алкоголя, за что имел три взыскания. С нынешнего года непьющий. В молодости играл на бильярде… Женился рано, имеет семью в составе трех детей, жены, тещи, племянника и свояченицы. К женщинам относится умеренно, на службе окружает себя подхалимами, выдвигает их на ответственные места, хотя в выступлениях на собраниях требует это зло выжигать каленым железом».
— Ну, тут еще малосущественные сведения есть, — добавил старик, разбирая с помощью двух пар очков сделанные наспех записи. — «Пирожные покупает в «Севере», не ест докторской колбасы и рыбы толстолобик… в кино ходит редко… в Филармонии ни разу замечен не был…»
Поделиться книгой: