Помоги проекту - поделись книгой:
Возлюби ближнего!
ПОВЕСТИ БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ
ЧТО ТАКОЕ «НЕ ВЕЗЕТ»
Агриппине Морщицыной исполнилось двадцать лет, когда умерла мать и неизвестно откуда вдруг нагрянул много лет скрывавшийся от уплаты алиментов отец — Леонид Сергеевич Морщицын.
Всплакнув по «дорогой, ненаглядной женушке», Морщицын быстро вошел в курс квартирных дел, распродал ненужные вещи, перевел на свое имя скопленные с трудом на «черный день» деньги, которые покойница не успела оформить на дочку, и принялся, по его выражению, за устройство судьбы Агриппины.
— Прежде всего, — объявил Морщицын, — необходимо решить проблему твоего трудоустройства, а подобное мероприятие лучше всего решать в нескольких аспектах. Куда бы ты, доченька, сама хотела пойти работать?
— На завод куда-нибудь, на фабрику…
— Так… значит… Это с твоими-то прекрасными данными? — огорченно сказал Морщицын.
— Какие у меня такие данные? — удивилась Агриппина. — У меня же никакой специальности нет…
— А голос? Да если за твой голос с умом взяться…
— Пение мне нравится, — сказала Агриппина. — Я в школьном хоре на хорошем счету числилась… Мне даже на районной олимпиаде диплом дали третьей степени.
— Вот, вот, — обрадовался Морщицын, — отсюда и прицел брать надо! Вокал дело великое! Чего не добыть руками — можно взять горлом! На заводскую зарплату и одной прожить нелегко, а если тебя по линии вокала направить — то не только себя прокормишь, но и мне, старику, при твоем заработке кое-что отломится!
Два дня Морщицын где-то пропадал с утра до вечера, а на третий день пришел немного навеселе и прямо с порога объявил:
— Ну, дочка, полный порядок. Подобрал тебе чудесную работу. У тебя какой голос?
— Сопрано, говорят…
— Я ему так и сказал, — обрадовался Морщицын. — Сопрано, говорю, у нее круглосуточное, а слух музыкальный. Не хуже, чем у Клавдии Шульженко…
— Ну уж это вы совсем зря, — смутилась Агриппина. — Чересчур перехвалили…
— Ничего! Я ведь это не кому-нибудь сказал, а своему старому приятелю. Мы с ним до последней амнистии вместе на севере, ну, это самое… стаж… отбывали… Я его с тех пор найти не мог… А вчера разыскал… По церковной линии, подлец, устроился… Ответственнейшая должность! На мирском языке он вроде как заместитель начальника епархии по материальному обеспечению. Всемогущая личность!..
— Не пойму, — недоуменно спросила Агриппина, — я-то здесь при чем?
— Не перебивай, дойдет и до тебя очередь… Этот самый мой приятель дал мне записочку старшему регенту Пантелеймоновской церкви. У них там ансамбль духовной песни организован. По совместительству в нем кое-кто из опереточных артистов подрабатывает… Они на разовых, а тебя в штат он зачислить приказал…
— Значит, мне и зарплата будет полагаться? — недоверчиво спросила Агриппина.
— Сто шестьдесят рубликов в месяц! — восторженно воскликнул Морщицын. — Это тебе не завод и не фабрика! Там за эти деньги вкалывать надо, а здесь обедня да литургия го праздникам, вот тебе и весь репертуар… Так что поздравляю, доченька!
— Спасибо вам… — Агриппина неловко обняла Морщицына, к которому она никак не могла привыкнуть.
— Так-с… в одном аспекте проблема твоего благоустройства разрешена… Теперь, глядишь, и вторую проблему решим — не менее острую… Жениха найдем подходящего, не хуже, чем у соседской Тамары… Это я ей выпускника духовной семинарии сосватал, — похвастал Морщицын. — Совершенно бескорыстно, по доброте своего сердца!
Агриппина хотела сказать, что сама была свидетельницей, как соседка целых два часа вымаливала у Морщицына взять с нее за сватовство хотя бы на тридцатку меньше, но старик и слушать не хотел о скидке. Щерясь улыбкой, он монотонно бубнил о «чрезвычайных тематических расходах, понесенных в процессе сватовства».
Хотела это сказать Агриппина своему новоявленному папаше, но так ничего и не сказала.
— Да! — вспомнил Морщицын. — Мы с моим приятелем условились так: расписываться ты будешь в ведомости за сто шестьдесят рублей, а сорок из них отдавать мне для передачи кому следует…
Служба в церковном хоре пришлась Агриппине по душе. Спевки проводились редко, партии были не очень тяжелые. Получающий по договоренности с Морщицыным «кое-какую мелочь» регент относился к Агриппине внимательно и терпеливо. Словом, новая солистка быстро освоилась и чувствовала себя очень хорошо.
Из первой же зарплаты Морщицын сделал необходимые удержания…
— Заметь, — сказал он, — в свою пользу не беру ни копейки. Зато уж, голубушка, отныне квартирную жировку и за электричество должна оплачивать ты целиком. А что касается питания, то мы так договоримся: твои обеды и ужины, а чай, сахар, хлеб — мои…
Как-то на спевке Агриппина обратила внимание на только что поступившего в хор певца. Это был молодой человек лет тридцати с тонкими чертами лица, веселыми черными глазами и красивым белозубым ртом. Голос у певца был не сильный, но такой мягкий и чистый, что любая, даже совершенно незначительная фраза в его исполнении звучала притягательно и задушевно.
Иногда, когда регента не было, новый певец вполголоса напевал какую-нибудь модную песенку или романс, но тут же спохватывался и, прекомично закатив глаза, ловко переходил на молитву.
Агриппине так понравился этот певец, что, преодолев в себе врожденную застенчивость, она заговорила с ним первая. И вскоре так случилось, что каждый раз после службы он провожал ее домой.
Рассказывая о себе, Костя Даурский сообщил, что он пытался поступить в консерваторию, но не набрал проходного балла. Пришлось заниматься пением в порядке самодеятельности… С прошлого года устроился в концертную бригаду областной филармонии, поет всякие песенки и романсы. Выступает не очень часто… Затирают. Вот и приходится подрабатывать в церкви.
— Но это ненадолго, — извиняющимся тоном сказал Даурский. — Как только сколочу себе на концертный гардероб, сразу же уйду… Неловко как-то — исполнитель лирических песен, и вдруг — «господи помилуй»!
В том же месяце Костя Даурский сделал предложение Агриппине Морщицыной.
— Ну что ж, — сказал Леонид Сергеевич, — эстрада — искусство не хуже другого, оперы там или балета… Некоторые эстрадники просто чудовищные деньги гребут!
Однако прежде чем дать согласие на брак дочери, Морщицын решил выведать кое-какие данные о женихе. И надо сказать, что данные эти были неутешительны.
— Прежде всего человек он пьющий — алкоголик, — докладывал Морщицын дочери. — Несмотря на молодость, пьет запоем. По этой причине и из консерватории был отчислен с первого курса… Ни в какой филармонии он не работает, а пробивается «левыми» концертами. И ко всему тому любовница была у него завмагша продуктовая…
— Мало ли что наговорят! — дрожащим голосом осмелилась сказать Агриппина. — Он сегодня зайти к нам обещал.
— А я уже и с ним беседу имел, — сообщил Морщицын. — Он мне все подтвердил лично… Так что выяснять больше нечего. Просил тебе записочку передать…
Морщицын, вытащив из кармана записочку, передал ее дочери.
— Не придет твой Костя… Он уже в поезде трясется… В Сибирь счастье искать поехал. Там у него дружок какой-то отыскался.
В записке Даурский просил простить его.
«Я не хочу губить Вашу жизнь, — писал Костя, — страсть к вину заставила меня бросить учебу и вести кочевую, нехорошую жизнь… Вам нужен другой, более достойный муж, а такой, как я, принесет вам только горе. Прощайте, Агриппиночка, — может, когда-нибудь еще и встретимся, если алкоголь не доконает меня совсем. Не поминайте лихом».
— Ну что ж, — поплакав несколько дней, сказала Агриппина. — Любви у меня к нему, понятно, большой не было, но нравился он мне… очень нравился!
— Ничего, — успокоил Морщицын, — нет худа без добра. Найдем другого человека… серьезного… Без всяких там пороков. А на такого, как твой Костя, надежда плохая… Пропьется вконец и сядет на твою шею… А у тебя тоже положение не крепкое… Приятель сказывал, что протоиерей вместо тебя хочет в хор свою знакомую сунуть из цыганского ансамбля песни и пляски. Вот тогда и делай что знаешь…
Довольно скоро мрачные предсказания Морщицына сбылись: из церковного хора Агриппину уволили.
Теперь Агриппина в отсутствие Морщицына часами валялась на диване, глотая романы про всякие сыщицкие приключения.
В присутствии старика было уже не до чтения. Плотно пообедав, Морщицын произносил длиннейшие наставления, вспоминал случаи из собственной жизни и неизменно заканчивал тем, что предлагал очередной план устройства Агриппининой жизни.
— Прежде всего, — говорил старик, — начинать следует с главного, а главное в данной ситуации — это подыскать хорошего мужа. Устроишь свою семейную жизнь, тогда, смотря по обстоятельствам, и работу начнешь подбирать. Пока у тебя кое-что на книжке из церковной зарплаты осталось…
— Может быть, на швейную фабрику поступить? — робко спрашивала Агриппина. — Там требуются…
— Теперь везде требуются! Весь город объявлениями обклеен, — сердился Морщицын. — Ну, допустим, поступишь ты на фабрику, а толк какой? Специальности у тебя нет — значит, в ученицы зачислят или разнорабочие. На этой зарплате особенно не разойдешься; не забывай, все-таки я человек старый, пенсию получаю далеко не персональную, — по закону ты меня на свое иждивение должна взять, а уж на помощь мою рассчитывать нечего. К тому же, поскольку ты в невестах, то и вид должна иметь наиболее мобилизующий. А когда женщина на работе, тут уж не до внешности…
— Так ведь работают же все и жизнь свою устраивают…
— Смотря кто! У кого есть специальность или природные данные, те, понятно, и на работе цветут. А к тебе это не относится! Нет у тебя настоящих талантов, голос разве, да и то не очень сильный… Теперь в любой самодеятельности не хуже за бесплатно поют. Деньги на твоем голосе не сделаешь. Так мне и регент сказал.
После таких разговоров Агриппина подолгу простаивала у зеркала, тяжело вздыхала, а по утрам, готовя Морщицыну завтрак (старик любил начинать свой день с густого супа и жареных котлет), крутила одной рукой мясорубку, а в другой держала очередной сыщицкий роман.
Антон Федотович Карзинов был человеком уже не молодым, но и не старым: ему стукнуло сорок восемь лет. Это тот самый возраст, который врачи называют «предынфарктным», физкультметодисты — «пожилым», а авторы некрологов — «цветущим».
Однако выглядел Карзинов куда старше своих лет. Преждевременную изношенность, как это ни покажется странным, особенно подчеркивали некоторые сохранившиеся признаки молодости: черные густые волосы, пухлые, как у балованного ребенка, губы и уже совершенно недопустимый в его годы густой, высококачественный румянец, отнюдь не склеротического происхождения.
Все это находилось в непримиримом противоречии с глубокими морщинами, исполосовавшими не только лоб и лицо, но и шею и уши. Пожелтевшая и сильно потертая от частого бритья кожа сморщилась и отвисла. Эту и без того мало веселящую душу картину дополняли обесцвеченные глаза, холодные и такие колючие, что от одного их взгляда даже самый заядлый оптимист и жизнелюбец начинал подумывать о страховании жизни.
Что касается всего того, что принято называть «самопознанием», то Антон Федотович называл себя не иначе, как неудачником-профессионалом.
Все разговоры у Карзинова всегда сводились к одному и тому же выводу:
— Главное в жизни человека — счастливый случай, иными словами — везение. Повезет тебе, и тогда все в порядке. А если не везет, как, например, мне, значит, полная труба. Так и околеешь неудачником.
Людей, которые окружали его и находили свое счастье в работе, жадно учились, никогда не знали покоя, превыше всего ценили преданность и дружбу, — людей этих Карзинов презрительно называл счастливчиками.
Когда однажды Карзинову рассказали о кондукторе, вернувшем рассеянному кассиру оставленный в автобусе портфель с крупной суммой денег, Антон Федотович долго хихикал, подмигивал и, прикрыв рот ладонью, доверительно шепнул рассказчику:
— Липа! Для пропаганды пишут… С целью воспитания. Не верьте, дорогой. И кондуктор такой еще на свет не родился, чтобы портфели с крупными деньгами отдавать. Пустой портфель или с бумагами — это бывает… А вот чтобы с деньгами…
В том случае, когда не было оснований усомниться в благородном поступке, Карзинов иронически пожимал плечами и в порядке контрудара громко, чуть ли не в сотый раз, пересказывал какую-нибудь историю, в которой фигурировал некий тайный трижды миллионер, наживший состояние в овощном ларьке.
— Есть еще у нас делаши! Есть! — гнусаво кричал Карзинов, и в крике этом были не злость, не презрение, а восторг и самая что ни на есть настоящая зависть. Да Антон Федотович и не скрывал своей зависти, не стыдился ее, а, наоборот, старался найти «вескую мотивировку» для всяких комбинаторов, оправдать любого махинатора, если только это не грозило его личной собственности.
Спиртного Карзинов не употреблял, и не только по причине ограниченности достатка; на это, как известно, средства всегда найдутся. Причина была в другом. Антон Федотович великолепно понимал, как низко пали акции алкоголиков.
— Ведь если кроме начальства будут еще пить подчиненные, — рассуждал Карзинов, — тогда кто же работать будет?
Эту истину Карзинов усвоил с тех пор, как начал работать в тресте по очистке города в качестве старшего диспетчера.
Начальником Антона Федотовича был очень добрый и понимающий дело человек, но страсть к выпивке заставляла его часто выбывать из строя.
— Какое счастье, что вы непьющий! — признавался начальник Карзинову. — Завалилась бы без вас очистка, и я бы давно завалился!
Несмотря на хорошее отношение начальника, Карзинов все чаще и чаще подумывал об уходе из треста. Его не устраивал оклад.
— Надо уходить, — сообщил как-то Карзинов старухе матери, которую поместил когда-то в дом престарелых и регулярно приглашал к себе в гости на пасху, рождество и почему-то в День строителя. И пока престарелая мамаша шумно прихлебывала чай, стараясь понять, о чем это ее Антошечка ведет разговор, сын, аккуратно намазывая тонкие до прозрачности, ровные кружочки батона яблочным джемом, продолжал свою речь на серьезную тему.
— Живем, в общем и целом, не по двести лет, — философствовал Антон Федотович, умудряясь ловко подцепить пальцем падающую изо рта каплю джема, — эпоха эпохой, а мне лично от всех этих правильных, высокоидейных соображений пользы нет. Пусть там человечество открытия всякие делает, космосы осваивает, алмазы из нефти производит — пожалуйста, не возражаю. Наука должна идти вперед, только позвольте спросить: а что я от всего этого лично на данный момент иметь буду?
И сам себе отвечал, предварительно прожевав очередной кружок батона и шумно отхлебнув добрые полстакана чая:
— У меня желание простое: получить положенные блага жизни, и не в рассрочку, не частями, а сразу. А ждут пусть другие. Я ждать не способен — для ожидания высокая сознательность нужна. Пусть меня как хотят называют, а со своими пережитками расставаться я тоже не желаю. Лично мне они ничуть не мешают.
— Значит, хочешь, чтобы все по-старому? — вынужденная хоть как-нибудь реагировать на сыновьи слова, спрашивала старуха.
Но слов этих было вполне достаточно, чтобы Карзинов мог продолжать философствовать.
— А мне дореволюционная старина тоже ни к чему, — отвечал Карзинов, — я ведь не капиталист какой-нибудь. Мне прошлое отстаивать незачем. И против коммунизма я не возражаю. Но и коммунизм может быть разный. Есть общий — на целый мир или на всю страну. С такого коммунизма я себе пользы не вижу. Я другой коммунизм планирую, для себя. Небольшой такой, односемейный. И не так уж много мне для этого надо — потребности у меня не очень грандиозные и способностей на самообслуживание вполне хватит.
Карзинов знал: чтобы осуществить свою мечту, нужны деньги, и деньги большие. У Антона Федотовича имелась даже ориентировочная смета, куда входил двухэтажный загородный домик со встроенной в стены мебелью: один этаж для себя, другой для сдачи жильцам. В смете значилась машина «Москвич», велосипед для поездок на близкие расстояния, мотороллер, рассчитанный на пользование в старости, два холодильника (один про запас), универсальная кухонная машина, газоотопительная арматура, набор импортной посуды, ковры с лебедями вместо обоев и «комбайн», куда входили телевизор, приемник, магнитофон и проигрыватель.
Кроме всего перечисленного, предполагалось приобрести несгораемый шкаф с электрозамком и — чтобы семейный баланс всегда находился в ажуре — ручную счетную машину «Лилипут».
Не будучи слишком завышенного мнения о своих умственных способностях, Карзинов и сам понимал, что мечта его о скоростном строительстве односемейного коммунизма ровным счетом ничего не стоит, если не найдется человек, который сумеет наметить пути практического осуществления этой мечты.
И такой человек нашелся. Это был Леонид Сергеевич Морщицын.
Познакомившись с Карзиновым в районной поликлинике, Морщицын участливо расспросил его о житье-бытье, дал несколько медицинских советов; сам же он посещал физиотерапевтов лишь потому, что любил принимать хвойные ванны и душ, избавляя себя от посещения бани и экономя таким образом некоторую сумму денег.
Когда старик узнал, что Антон Федотович не женат, он пригласил его в гости.
— Ну, Агриппинушка, — сказал Морщицын, — готовься принимать жениха… Кажется, кандидатура самая что ни на есть подходящая… Лицом, правда, не красавец, но и не урод… И возраст вполне серьезный…
Видя, что его слова не произвели желаемого впечатления, Морщицын решил действовать несколько тоньше:
— Впрочем, это только так, в порядке общественного просмотра. Антон Федотович придет к нам в качестве гостя… И насчет брачных дел у нас разговора не было… Но, судя по некоторым фактам, человек он скромный, непьющий и с перспективой… Не то что твой сбежавший эстрадничек!
С некоторых пор Морщицын при каждом удобном случае старался сказать что-нибудь обидное по адресу Кости Даурского.
— Это я для профилактики, — признался как-то старик соседке. — Мало ли что! А вдруг она его еще любит и пустыми надеждами голову себе дурит?..
Но о своей первой любви Агриппина никогда ни с кем не говорила, писем ей Костя не посылал, сама она никому не писала, а новых ухажеров не появлялось.
— Невезучая ты, Агриппинка, — сострадательно говорила соседская дочь Тамара, та самая, которая с помощью Морщицына стала попадьей. Хотя попик оказался захудаленький и недавно, допившись до белой горячки, отбыл в «мир иной», тем не менее вдовствующая попадья считала себя вправе выражать соболезнование неудачнице подруге.
Поделиться книгой: