ЗНАК ВОПРОСА 1997 № 02

Общеизвестно, каким вниманием и уважением пользовалась борода на Руси. Пеня за отнятие бороды, по «Русской правде», вчетверо превышала пеню за увечье. Подобное отношение отчасти обусловливалось вышеперечисленными мотивами. Но, кроме них, на Руси существовал еще один, чисто русский, неведомый другим народам повод для возвышенного брадопочитания, что с особой силой проявилось во время брадоборческой кампании Петра Великого, когда внезапно обнаружился новый, неведомый дотоле духовный смысл ношения бороды. В разгар кампании к ростовскому владыке подошла группа прихожан и в следующих выражениях изложила свою позицию по этому вопросу: «Мнози, иже по указу Государеву обриша брады своя, сумняться о спасении своем, акиба истеряли образ и подобие Божие, и не суть уже по образу Божию и по подобию, обритых ради брад». В ответ Димитрий Ростовский вынужден был объяснить, что образ и подобие Божие состоят не в каких-либо видимых элементах, а в невидимой душе. Не правда ли, знаменательно, что, не что иное, как волосяной покров своего лица, в старину русский рассматривал в качестве зримого знака сопричастности Божеству, важного элемента своего облика, подобного облику Небесного Отца. Причем в воспоминаниях тех лет указывался и источник этого заблуждения. Им оказалась иконопись. Современник Петра Великого и Димитрия Ростовского английский капитан Перри писал, что священники поддерживают брадопочитательную традицию в народе, «приводя в пример то, что благочестивые мужи в древности носили бороду, согласно тому, как на ИКОНАХ ИЗОБРАЖАЮТ СВЯТЫХ».

Иконописная борода, сделавшая бесценным и возвышенным ее реальный аналог, — прекрасная иллюстрация мысли Оскара Уайльда о том, что «жизнь подражает искусству гораздо больше, нежели искусство — жизни». Но сама по себе иконописная борода, просто борода, безотносительно к ее опознавательной, индексной функции, скорее всего не могла быть сильным аргументом в пользу ношения бороды (икона содержала множество других элементов, которым могла бы подражать, но не подражала жизнь). Борода не могла быть им, если бы была только случайным, малозначительным элементом композиции иконы. Но, будучи основным средством опознания Божества и сопричастных ему лиц, будучи индексом, благодаря которому узнавались на иконе святые, иконописная борода вполне могла стать тем весомым аргументом в брадоборческой эпопее, каким она предстает перед нами в воспоминаниях капитана Перри.

Что же собой представляет иконописная борода? Каковы ее типы и подразделения? Основных типов бороды существовало не так много: «Косыгина» (короткая, повторяющая овал лица), «Спасова» (короткая, заостренная, раздвоенная на конце), «Николина» (короткая, круглая! «аки Григорий Богослов» (до груди, «густа и широка»), «Власиева» (клином, «долга по персям»), «аки Василий Великий» (брада до персей, подоле, узкая), «аки Иоанникий Великий» («брада велика и широка на конце в двое раскинулась»), «аки Филогоний» («на оба плеча раскинулась»), «аки Захарий Пророк» («до пояса длина»), «аки Макарий Римский» (клином, «до полуколена»), «аки Макарий Египетский» («по колени долга, а от колен два косма повелись до земли») и некоторые другие. В свою очередь, каждый из этих типов имел массу модификаций, формировавшихся благодаря изменениям в форме, цвете или фактуре иконописной бороды. Так, форма изменялась пятью способами, ее делали покороче, пошире, подоле, поуже или раздваивали на конце. Варьировался цвет бороды: рус, светлорус, надсед, с проседью, сед. Варьировалась фактура: проста, «терхава» (?), кудреватая с космачками.

Иногда какая-либо модификация основного типа бороды давала свои собственные ответвления, свои собственные модификации. Например, если борода Сергия Радонежского была «Афанасьева» (Григория Богослова), но «подоле», то у Кирилла Белозерского «доле Сергиевы и шире».

Таким образом, несколько основных типов бород и изобилие их модификаций делали русского иконописца обладателем почти неисчислимого запаса знаков-указателей для многочисленного пантеона православных святых, что ясно указывает на недальновидность позиции Ф. И. Буслаева, назвавшего точное воспроизведение различных очертаний и оттенков бород в иконе «артистическим увлечением». В действительности не артистизм, но желание условно обозначить большое число чтимых церковью лиц заставило иконописцев уделять много внимания форме, цвету и фактуре бороды.

Что же касается самого выбора бороды, то он, как правило, осуществляется вполне произвольно. Большинство православных святых было канонизировано много времени спустя их кончины, мощи часто утрачивались или находились под спудом, а при жизни, в силу сакрального понимания иконы изображения с чтимых лиц не снимались. Поэтому в большинстве случаев иконописец произвольно пользовался имеющимся в его распоряжении набором эталонных бород. Набором, пополнявшимся в основном за счет образцов известных ему оригинальных экземпляров. Так, у одного стародубского протопопа была столь необычного калибра борода, что она по приказанию местного епископа была списана домовым живописцем. И, вероятней всего, вошла в его арсенал.

Рассуждая об опознавательной роли иконописной бороды, вместе с тем не следует упускать из виду, что борода составляла хоть и главную, но все-таки половину индекса церковного искусства. Другую его половину составлял иерархический знак, т. е. изображение одежды, соответствующее социальному и церковному положению запечатлеваемого лица. Опознавательная роль мундира в русской живописи всегда была достаточно велика, и факт большого его индексного значения сознавался на Руси даже много лет спустя после отхода живописи от иконописных задач и принципов. Так, в вышедшей в XVIII веке книжке «Понятие о совершенном живописце» говорится: «Надобно, чтобы каждый был одет по чиностоянию своему, поелику одни только наряды могут показать в живописи различие между людьми». Особенно остро индексное назначение иерархического знака сознавалось иконописью, где число личных примет благодаря ликовой типизации, и так было сведено к минимуму. И не случайно автор «Вопросов и ответов из русской иконописи XVII в.» специально указывал: «…святых угодников Его пишутся образи, яко кийждо их хождаше на земли: царие в царстей одежди, архирее во архирейстей, иереи во иерейстей одежди, воины в воинстей, монаси в монашестей». Вместе с тем для иконописцев важно было не просто сохранить земной чин изображаемого лица, но воссоздать его в последнем, предсмертном состоянии. Каково бы ни было социальное положение святого, в каком бы направлении ни проявлялись его дарования в миру, если он принимал сан или постригался в монахи, оставаясь в этом звании до конца жизни, то именно в этой, последней, одежде он и изображался. Уникальной в этом отношении представляется история перемены одежд в иконописном образе Александра Невского. Знаменитый полководец, князь, перед смертью подстригшийся в монахи, он издавна писался в иноческом облачении. Но наступил 1724 год, и в связи с переносом мощей Александра Невского в Александро-Невскую лавру вышел синодальный указ: «… отныне того святого в монашеской персоне никому отнюдь не писать… А писать того святого в одежде великокняжеской». Обратим внимание, что хотя одежда менялась в сторону большого соответствия жизни запечатлеваемого лица, но опять-таки не с точки зрения проявленного им полководческого таланта (иначе указаны были бы одежды воинские), а с точки зрения его социального статуса (одежда великокняжеская).

Иерархические знаки в иконописи делятся на две группы: церковную и социальную.

Церковные знаки:

1) Диакон — стихарь (риза диаконская) и орарь (плат, носимый на левом плече).

2) Иерей — подризник (исподь), эпитрахиль (патрахиль), фелонь (риза поповская).

3) Архиерей — подризник, кресчатая фелонь (полиставрий или риза святительская), омофор (двойная эпитрахиль). С XVIII века полиставрий заменен саккосом, бывшим до этого частью облачения патриарха и знаком отличия для немногих митрополитов.

4) Священноиноки (иеромонахи и игумены) — мантия (риза преподобническая) и эпитрахиль, одетая под мантию.

Светские знаки:

1) Царь или князь — шуба (риза княжеская), шапка с опушкой или венец («с городы или о трех лучах с каменьями»).

2) Воин — плащ (приволока), латы (пернатые, клетчатые и золотые), оружие.

3) Простолюдин — хитон и гиматий (риза мученическая) — для раннего периода церковной истории (так обычно изображали Христа и апостола), рубашка (срачица) и порты (ногавицы) — для более позднего.

_{Икона «Избранные святые: Варлаам Хутынский, Иоанн Милостивый, Параскева Пятница и Анастасия». Новгород. XIV в.}

Дав краткий список бород и иерархических знаков, попробуем представить себе, как составлялись из них полновесные индексы православных святых. При этом одна группа индексов будет составлена из сочетаний различных модификаций бороды («аки Власий») с единым иерархическим знаком. Другая же, наоборот, — из различных иерархических знаков с единой бородой.

1) Анфима, епископ Никомидийский: «… брада аки Власиева, на конец раздвоилась, риза святительская, крестечная».

2) Питирим, епископ Вологодский: «…брада аки Власия покороче и пошире… в ризах святительских».

3) Священномученик Иерофей Афинский: «…подобием сед, аки Власий, у брады на конец космочки, риза святительская».

1) Порфирий, воевода: «…подобием стар, брада аки Власия, риза воинская».

2) Анастасий Персиянин: «…брада аки Власия, ризы монашеские».

3) Савва, священноиерей на Ладоге: «…брада аки Власиева, ризы поповские».

Вместе с бородой важное место в иконе отводилось прическе. Значение ее хорошо иллюстрирует одно старинное церковное предание. В нем говорится, что в V веке усохла рука у художника, изобразившего Христа в образе Зевеса. Но что за примета, по которой была обнаружена эта подмена? Оказывается, Христос был изображен с коротко постриженной челкой. Таково значение прически в иконописи. И очевидно, что особенно велика оказалась ее роль при изображении молодых безбородых мужских лиц. Прическа, разделяясь по тем же формальным, цветовым и фактурным признакам (Георгий — воин с короткими курчавыми русыми волосами), полностью подменяла собой бороду там, где это было необходимо по возрастным соображениям.

Что же касается изображений женщин — персонажей, чьи лица лишены бороды, а волосы, как правило, прикрыты платком или капюшоном мафория (плаща), то к ним, разумеется, мужской способ формирования знака-указателя не подходил, и потому в их изображениях таковую функцию осуществлял ЦВЕТ МАФОРИЯ: София — «риза багор с белилами», Вера — «риза лазорь», Надежда — «риза празелень», Любовь — «риза киноварь».

Борода, прическа, иерархический знак, цвет мафория — всей этой универсальной системой обозначения церковное искусство не ограничилось. — Перечисленные знаки есть наиболее распространенные, но не единственные элементы, формирующие индекс в иконе. Искусству вообще свойственно до предела возможного расширять объем индекса, заполнять им все свободное от главного идейного знака (лик, торс и т. д.) пространство. За исключением искусств, где абсолютное единообразие идейно обусловлено, индекс везде отличается редким разнообразием и полнотой.

После проблемы идейного выражения проблема опознания — вторая по значению, и нет ничего удивительного в том, что художники, уделяя ей столько внимания, в конце концов до пределов возможного раздвигали индексное поле. Не исключение в этом отношении иконопись, которая в случае обозначения особо чтимых святых или Божества не ограничивалась традиционным знаком (борода, иерархический знак или цвет мафория), а дополняла его знаком-указателем, сформированным нетрадиционно. И такого рода индексы заслуживают особого разговора.

ВЕТХИЙ ДЕНЬМИ

Одним из немногих мужских изображений в иконописи, где роль индекса исполнял цвет, был образ Ветхого Деньми, т. е. Бога-Отца. Белый цвет бороды и одежд был Его знаком-указателем. Что естественно. Белый цвет (цвет полуденного неба) в разное время и у разных народов твердо ассоциировался с миром сверхбытия. «Белый цвет подобает богам», — писал Платон, и с ним соглашалась Ваджрасучика упанишада: «Брахман (представляется существом) белого цвета». Белые одежды — знак траура у китайцев, женщин Аргоса, римлянок после Августа. Белый — цвет варны брахманов, цвет, посвященный небесным античным богам, цвет животных, в которых, согласно языческим преданиям славян, превращаются души умерших. Седой женщиной в белых одеждах описана Церковь в «Пастыре» Эрма. По мнению Дионисия Ареопагита, белый цвет символизировал «искренность», «богоподобие», «бесстрастие». В византийской иерархии цветов белый цвет вместе с золотом и императорским пурпуром занимал самую верхнюю ее ступень.

Л. С. Ретковская, автор одной из статей об иконографии Бога-Отца, утверждает, что белые одежды Ветхого Деньми — «символический атрибут «невидимости» Бога-Отца». Но положение это в статье ничем не подтверждено и вызывает ряд возражений. Дело в том, что изображение Ветхого Деньми своим появлением обязано не чему иному, как видению, видению пророка Даниила — «видел я наконец, что поставлены были престолы и возсел Ветхий Деньми, одеяние на Нем бело, как снег…», и потому считать белые одежды символическим атрибутом невидимости Бога-Отца вряд ли возможно. Кроме того, евангелисты, описывая преображенного Христа на Фаворе, также говорили о вполне зримых белых одеждах Его.

В свое время Север Антиохийский «пытался убедить чернь в том, что ангелам приличны не пурпурные одеяния, но белые…» Однако патриарх Константинопольский Тарасий отнес это положение Севера к заблуждениям, хотя все евангелисты, упоминавшие про ангела, встретившегося женам-мироносицам, утверждали, что одежды его были белы. Вероятней всего, что Тарасий, отрицательно отнесшийся к предположению о белизне ангельских одежд, тем самым желал подчеркнуть подчиненное положение в небесной иерархии ангелов, стоящих, как известно, на самой последней ступени ее. Возможно, по мнению патриарха Тарасия, ангелы, как существа, находящиеся в самом низу небесной иерархической лестницы, не могли носить одежду, цвет которой совпадал с цветом одежд Верховного Божества (разумеется, об одежде и цвете речь могла идти только в связи с кратковременными периодами чувственной явленности ангелов и Божества). Подобная щепетильность относительно одежды вполне традиционна для древнего мира. Византийские императоры, например, запрещали своим подданным красить одежды «кровью улитки», т. е. в свой «императорский» пурпур.

Иерархический подход к вопросу о цвете ангельских одежд — лишь гипотеза. Но нетрудно предположить, что само по себе выраженное на седьмом Вселенском соборе сомнение относительно справедливости мысли Севера Антиохийского уже во многом способствовало уменьшению использования иконописцами в одеждах святых белого цвета и повлияло на формирование индекса образа Ветхого Деньми, хотя в то время еще не было принято Его изображать. Добавим, что хотя белизна одежд помогала опознанию образа Бога-Отца, но не была Его специальным знаком как первого лица в Троице. Белизна — общий тринитарный знак: бел голубь — образ Святого Духа, существовали иконы Христа в белых ризах. Поэтому личным знаком Бога-Отца как первого лица Троицы была не белизна одежд, а белизна бороды. И Русский собор XVII века, запрещая изображения Ветхого Деньми, в своих постановлениях опирался именно на этот признак — «Господа Саваофа (сиречь отца) брадою седа», «отца в седине».

Кроме того, делу опознания на иконах Ветхого Деньми способствовала обыкновенно вписанная в нимб звезда (число концов у звезды колебалось, могло быть восемь, шесть, три), символизирующая творческую силу, промышление о мире, вечность и троичность Божественных лиц.

БОГОРОДИЦА

Традиционный женский индекс Богородицы — темно-фиолетовый цвет мафория, или, как писалось в лицевых подлинниках, «риза багор тмяной». Своим появлением этот знак-указатель обязан решению Эфесского собора, постановившему в знак особых заслуг двух женщин, девы Марии и Анны, изображать их в пурпуре.

Здесь уместен вопрос: какая связь между установленным собором пурпуром и темно-фиолетовым цветом иконописной практики? Как показали опыты с моллюсками рода Murex, из которых добывали раньше пурпур, представления древних об этой краске заметно отличались от наших представлений. Если для нас пурпур — это холодноватая ярко-красная краска, то для них — фиолетовая. И потому между постановлением Эффеского собора и иконописной практикой нет никакого противоречия, точнее, почти никакого.

Дело в том, что соборным правилом пурпурный цвет присваивался сразу двум женщинам, деве Марии и Анне, что делало их изображения неотличимыми друг от друга и противоречило всей системе цветового опознания. Выход из этой ситуации, кажущейся безвыходной, был иконописцами все-таки найден. Положение спасло то, что в народе имело хождение множество всяких красочных суррогатов, цветом заметно отличавшихся от цвета краски, добываемой из моллюска рода Murex, но тем не менее при гигантском диапазоне — от киноварного до темно-фиолетового, носивших одно общее престижное имя — пурпур. Этим обстоятельством воспользовались иконописцы, разведя цвета риз Богородицы и Анны на полюса этого диапазона, со временем официально закрепив в подлиннике киноварь за мафорием последней — «Анны ризы верх киноварь, исподь лазорь». Таким образом, условие Собора было как бы соблюдено, и в то же время изображения обеих женщин оказались легко отличимыми друг от друга. Несколько позднее принятия постановлений Эфесского собора во Влахернский храм Константинополя были положены должным образом окрашенные ризы и пояс Богородицы. И долгое время эти реликвии служили эталоном для всех восточных иконописцев. Однако в XV веке храм сгорел, и часть спасенной святыни была перенесена в Москву. Это событие стало причиной перемены на Руси старинного эталона. Потемневшая от времени ткань реликвии навела некоторых русских иконописцев на мысль, что такой она была всегда. И с тех пор они стали изображать Богородицу не в багряном, а в темном, даже черном облачении. Соответствующие изменения были внесены и в иконописные подлинники — «одежду же тмозрачную любила и всегда носила, как свидетельствует и святой покров ея». Однако эти изменения не всеми иконописцами были приняты. Некоторые из них стали широко употреблять при написании одежд Богородицы золото. Этим достигались сразу две цели: давался более понятный соплеменникам русский эквивалент византийского царского пурпура и Богородица воссоздавалась в соответствии с ветхозаветным предзнаменовением — «предста царица одесную тебе, в ризе позлащен — ну, одеяна преиспещренна». Однако и это нововведение далеко не всех удовлетворило, патриарх Иоаким возражал: «Ношаще же не цветную или многоценную яковую одежду, но всегда во всем житии своем имяше одежду смиренную, смуглую, малоценную». Однако правее всех в этом вопросе был инок Евфимий, попытавшийся вернуть иконопись ко временам Эфесского собора. Он писал: «…является же многаши Пресвятая Богородица (потребе яковей сущей) многим человеком праведным во одежде богряней, в яковей и в мире сем хождаше».

Кроме традиционного цветного индекса, изображению Богородицы обычно присваивался еще один нетрадиционный знак-указатель. Им являлись золотые звездочки, которые обычно писались поверх мафория. Звездочки эти имели двойное значение: служили знаком-указателем и одновременно символически обозначали приснодевство Марии. Этот опознавательный знак еще интересен тем, что оказал влияние на апокрифическую литературу, породив на юге России целое новое сказание на тему Благовещения. В нем говорится: «…звезда, пришедши к ней, села на голову ей, а потом з голови села на правом плечи, а потом з правого плеча изступила на левое плече, а з левого зышла снова на голову, а з головы уступила во уста и ту ся Пречистая наполнила радости великой и тогда во утробе своей зачала Сына Божия, то та звезда пребывала в ней при отрочи, дондеже породила Христа». Свои знаки опознания были и у различных типов икон Богородицы. Типы изображений Девы Марии различались по аксессуарам, находящимся в руках Христа и Богородицы, цвету одежд, их взаимоположению, степени обнаженности Христа-младенца и некоторым другим признакам. Например, если правая рука Спаса благословляет, а в левой находится свиток, то это «Смоленская», если шар в руке — «Призри на смирение», если Спас в белом — «Домницкая», в голубом — «Египетская», оба колена Христа открыты — «Донская», открыта грудь Спаса — «Нечаянная радость» и т. д.

НИКОЛА

Архиепископ Мирликийский Николай — особо почитаемый на Руси святой. Историки и этнографы до сих пор затрудняются с объяснением причин огромной популярности Николы, прежде покровителя малоазиатских рыбаков и мореходов, среди преимущественно сухопутного крестьянского населения Руси. На этот счет есть немало интересных догадок и предположений. Но не менее истории почитания святого Николая интересна история того, как своеобразно выразила иконопись свое отношение к святому и передала исключительность его положения в русском святоотеческом пантеоне.

Искусствоведами давно замечено, что высота лба святых — тот элемент, который позволяет сразу отличить византийскую икону от русской. В сравнении с византийскими иконами, где архиереи воссоздавались с очень высокими, занимавшими половину лица лбами, на русских иконах лбы святителей значительно меньше. Объяснить это отличие нетрудно. Грек, издавна преклонявшийся перед позитивным знанием, почитавший книжную мудрость и риторскую изощренность, видел в высоком лбе зримый знак всех этих столь ценимых им качеств. Совсем по-другому могли отнестись к этому знаку на Руси. Для русского, с удовольствием говорившего: «…не учен диалектике и риторики и философии, а разум Христов в себе имам», более почитавшего юродство, чем книжную мудрость, высокий лоб — знак учености — не был столь привлекателен, как для грека. Поэтому лбы византийских святителей, перейдя на Русь, очень скоро утратили свою высоту. Лбы уменьшились у всех архиереев, кроме одного — НИКОЛЫ. Лишь его лоб со временем не только не уменьшился, но даже вырос.

В этом случае легко предположить, что, желая выделить Николу из общего святительского ряда, расширить индексное поле становящегося все более популярным угодника, русские оставили ему высокий византийский лоб, образовав тем самым в изображении Николая Мирликийского еще один, дополнительный, нетрадиционный индекс. Так, со временем к сочетанию бороды с иерархическим знаком — «брада невелика курчевата, риза святительская» — прибавился образованный специально для Николы еще один знак персонального опознания — высокий лоб.

Высоколобость Николы была впоследствии письменно закреплена в русском лицевом подлиннике. В отличие от греческих подлинников (для котоых ни высокий лоб, ни сам святой Николай не представляли собой ничего выдающегося), описывающих его облик весьма скупо — «старец с круглой бородой», «старец плешивый с круглой бородой», автор русского строгановского лицевого подлинника дает детальное описание: «…сед, брада невеличка курчевата; взлыз, плешат, на плеши мало кудерцов». Ни один другой лоб святителя или мученика не описан так тщательно в подлиннике, как лоб Николы. Здесь и залысины, и плешь, и кудерцы. Позднее все эти приметы Николы покажутся иконописцам недостаточными. И они добавят к ним еще одну — линию от переносицы до кудерцов. Тот, кто видел поздние иконы Николая Мирликийского, наверно, обращал внимание на линию, по дуге идущую через весь святительский лоб, рассекающую его надвое. Назначение этой линии не вызывает сомнения: еще более подчеркнуть высоту лба мирликийского архиепископа.

ПАРАСКЕВА ПЯТНИЦА И ВАРВАРА

Подобно большинству женских индексов, основным знаком-указателем Параскевы Пятницы являлся цвет мафория, он у нее был красным. Причину возникновения красного индекса назвать вряд ли возможно. Однако известно, что красный цвет в православной церкви — цвет траура, в дни поста во время службы священнослужители облачаются в красные стихири. И, быть может, благодаря этому значению, которое придавала красному цвету Церковь, Параскеве, наиболее чтимой в Греции и России мученице, безвременная трагическая кончина которой должна была вызвать особую скорбь, был присвоен этот траурный красный индекс. Впрочем, символика красного цвета носила в древности двойственный характер. Означая смерть, он в то же время символизировал жизнь, но жизнь за гробом, жизнь высшего порядка. Поэтому красный знак в иконе Параскевы возможно рассматривать в совокупности его траурно-живящего смысла.

В сравнительно позднее время, точно датировать трудно, но вероятней всего в XVI веке, в изображении Параскевы Пятницы произошли изменения, существенно повлиявшие на способ ее опознания: к красному мафорию были прибавлены белый плат на голове и диадема. Факт этот загадочен не только тем, что, как кажется, не было никаких видимых причин для такого нововведения, но и тем, что Параскева, хоть и была из состоятельной семьи, но происхождения ни царского и ни княжеского, и потому право на ношение диадемы не имела. Правомочность введения диадемы в изображение Пятницы, судя по всему, представлялась сомнительной и самим иконописцам. Даже наиболее словоохотливый «Сводный лицевой подлинник XVIII века», подробно описывая приметы Параскевы Пятницы, о диадеме не упоминает: «…риза на ней киноварь, исподь лазорь, на главе плат бел, в руке крест».

Введение белого платка и диадемы сделало почти неотличимым образ Пятницы от образа другой, особо чтимой на Руси святой — великомученицы Варвары. В отличие от Параскевы — покровительницы женского труда — Варваре отводилась роль защитницы от внезапной и насильственной смерти, а точнее — от смерти без покаяния. Кроме высших задач, Варвара отличалась от Параскевы своим происхождением. Она, по преданию, действительно принадлежала к царскому роду и издавна писалась в белом платке с царским венцом.

Перемена в XVI веке облика Пятницы сильно сблизила изображения обеих женщин: обе с крестами в руках, как мученицы, обе в белых платках, а кроме того, Варвара на иконах чаще всего изображалась в такой же, как у Параскевы, красной ризе, хотя лицевой подлинник и утверждал, что у нее «на голове венец царский, риза поразелен». Недоразумение это можно объяснить тем, что существовала еще одна, далеко не так популярная, как Варвара, царственная мученица Ирина, чей образ без белого платка, но в венце и красной ризе мог способствовать такой путанице. Но нас в данном случае интересует не путаница. Она в масштабах подлинника вполне извинительна. А то важное обстоятельство, что благодаря ей произошедшая в XVI веке перемена в иконографии Параскевы Пятницы значительно повлияла не только на ее знак-указатель, но и на тот же знак у Варвары. Если до XVI века индексом Параскевы был красный цвет мафория, а индексом Варвары — белый плат с венцом, то с указанного времени индексом обеих женщин стал знак социальной иерархии: диадема — у первой и царский венец — у второй.

ВАСИЛИЙ, ФЛОР И ЛАВР,

КОСЬМА И ДАМИАН, СИСИНИЙ

Следующую группу знаков-указателей составляют знаки, которые можно назвать индексами-апотропеями (талисманами, или, говоря по-русски, оберегами). В принципе любая икона, кроме обычных своих функций, могла исполнять роль универсального апотропея и целителя, но существовала группа икон, где охранительно-целительная функция преобладала над всеми другими и где имелись соответствующие ей изображения, попутно исполнявшие роль индексов.

Власий. Рост культа этого святого на Руси представляет собой явление не менее интересное, чем рост культа святого Николая Мирликийского. Малоизвестный в Греции, Власий епископ Севастийский с крещением Руси приобрел там невиданный дотоле вес и значение. Он стал покровителем стад. Большинство исследователей сходятся на том, что источник популярности Власия в России — созвучность его имени с именем языческого «скотьего» божества Волоса. Новообращенный русский, чья осведомленность относительно сущности новой веры была крайне незначительна и, как правило, ограничивалась знанием имен и дат памяти, охотно переносил многие черты языческих божеств на принесенных из Греции святых. Лучший пример такого переноса — Власий, вынужденный с уничтожением язычества взять на себя обязанности прежнего языческого божества Волоса — охранять и исцелять скот.

Сведения об облике епископа Севастийского, которые можно почерпнуть из греческих и русских лицевых подлинников, отличаются крайней скудостью. Греческие подлинники согласны между собой в том, что «Власий старец с кудрявой головой и остроконечной бородой». Однако другим видят епископа Севастийского русские лицевые подлинники. Так, наиболее древний «Подлинник Новгородской редакции по Софийскому списку» вообще не считает нужным описывать его облик и просто указывает место Власия в церковной иерархии: «Священномученик Власий: риза — кресты черны и белы, равны; исподь бел обем рукам держит евангелие». Немногим подробнее «Подлинник XVIII» и «Строгановский лицевой подлинник», оба сходятся на том, что Власий «сед, брада долга, по персям». Сравнивая данные греческих и русских подлинников, нельзя не обратить внимание на то, что с переходом на Русь Власий потерял значительную часть своего индекса, а именно курчавость. Если верить русским подлинникам, для русских иконописцев, оставивших для себя только весьма неопределенную бороду по персям, проблема узнаваемости епископа Севастийского не существовала. Отсутствие отличительных черт в облике Власия кажется особенно странным потому, что он пользовался на Руси несравненно большей популярностью, чем в Греции, и, значит, должен был в русской иконописи увеличивать, а не уменьшать число своих отличительных черт, объем своего индекса.

Разгадку этой странности мы найдем, открыв альбом по иконописи, где есть репродукции с икон «Власий и Модест», «Власий и Спиридоний». Дело в том, что индекс святого находился вне самого образа Власия. На иконах святителя, как правило, окружает предмет его попечения — стадо коров и свиней, которое и делает икону узнаваемой. Разноцветные коровы и свиньи на иконе епископа Севастийского являются его индексом. Появление животных на иконе, конечно, не случайно. Призванный служить амулетом, образ Василия, в соответствии с принципом имитативной магии (подобием лечить, отводить или, наоборот, насылать порчу), не мог не нести на себе изображения объекта охраны.

И иконописцы, хорошо осведомленные о функции иконы, требовавшей присутствия образов животных, могли с легким сердцем отказаться от употребляемых в Греции курчавых волос, Власий, отмеченный животным знаком-указателем, в них больше не нуждался.

Сходный индекс-апотропей демонстрирует другой тип охранительных икон — «Флор и Лавр», помещавшихся обычно на конюшне. Здесь также знак-указатель находится вне собственно образов святых и также представлен животными. Хотя необходимо оговориться, что в «Флоре и Лавре» иконописцы не ограничились животным индексом (в данном случае лошадьми), но прибавили к ним изображения всадников и архистратига Михаила.

Что касается самого облика братьев, то в нем нет ничего особо примечательного. На одних иконах мы видим их близнецами, на других — Лавр «млад», а Флор «средочеловек». Существует несколько икон избранных святых, где Флор и Лавр изображены без соответствующих животных атрибутов, и здесь они трудно отличимы от других чтимых Церковью пар братьев, например, от Косьмы и Дамиана из Аравии (17 октября), о которых лицевой подлинник прямо писал: «Косьма подобием аки Флор, риза второе, Дамиан, аки Лавр, риза втрое».

Иногда композиции икон «Власий и Модест» и «Флор и Лавр» объединялись, дабы совместить их узконаправленные функции. Небогатые крестьяне, не разделявшие конюшню и хлев, помещавшие лошадь рядом с коровой, предпочитали именно такие сдвоенные иконы. Вот как исследователь Голышев описывает эту совмещенную композицию: «…в средине архистратиг Михаил, держащий в руках Нерукотворный образ Иисуса Христа, с одной стороны архистратига св. Модест и св. муч. Флор, с другой — св. Власий и св. муч. Лавр, внизу под ними несколько всадников на лошадях, некоторые из них указывают вверх на изображенных святых, тут же лошади без всадников и домашний рогатый скот».

Существование на иконных плоскостях изображений животных не всем казалось явлением оправданным и правомочным. Так, Димитрий Ростовский с возмущением писал: «…иная многая нелепая обыкоша писать: якоже святого мученика Христофора с песию главой, святых мученик Флор и Лавра с лошадьми, еже суть небылица». Эти слова известного церковного деятеля целиком вошли в лицевой подлинник и послужили основанием для официально-церковного запрета изображений Флора и Лавра с лошадьми. Несколько позднее вышло сходное по содержанию постановление Синода: «При том, святого Модеста патриарха, образе скотских стад отнюдь не писать».

Неприятие изображений животных на иконе может быть объяснено различно, например, желанием изъять все, что недостойно поклонения. Однако какими бы соображениями ни руководствовался Синод, не разрешая писать животных на иконах, охранительно-целительная функция (а функция в то далекое время определяла лицо иконописи) требовала присутствия имитативно-магических образов домашних животных на плоскостях икон. И иконописцы, быть может, разделяя взгляд Синода, все же и после выхода постановления продолжали изображать на иконах Власия скот, а на иконах Флора и Лавра — лошадей.

Мысль о нерасчленимости изображений скота и его покровителей в иконе высказывалась уже давно. Знаменитый этнограф И. Голышев писал, что «по народному преданию и верованию, св. Модест и Власий избавляют от скотского падежа, а св. Флор и Лавр — от падежа конского, и поэтому их иконы без изображения животных уже не будут иметь важного значения для народа». К словам этнографа можно прибавить, что, лишенные имитивно-магических изображений, иконы не только утратили бы свое значение, но и стали бы неузнаваемыми, так как изображения эти одновременно служили знаками-указателями, индексами данных икон и святых.

Очевидно, что для людей образно-апотропейная система представляла интерес не только с точки зрения охраны животных, но и с точки зрения охраны жизни здоровья их самих. Однако, как это ни покажется странным, специфических охранительно-целительных икон для людей с соответствующими этой функции изображениями почти не было. В качестве человеческого оберега служили самые обыкновенные иконы. «Казанскую Богоматерь» молили о прозрении ослепших очес, «Антипу» просили унять зубную боль, «Артемия» молили спасти от грыжи, «Романа» — от неплодия и т. д. Но были и исключения. Так, существовало два типа икон: «Косьма и Дамиан» в Византии и «Сисиния» на Руси, в которых охранительная функция преобладала над традиционной и где имелись соответствующие элементы изображения, исполнявшие попутно роль индекса.

О целительной силе икон Косьмы и Дамиана неоднократно упоминалось еще на заседаниях седьмого Вселенского собора. И это естественно, кому, как не им, братьям-мученикам, людям «врачевскому художеству навыкше, всякия болезни целяху действенно», врачам, известным своим бескорыстием, стать в высшем мире охранителями и целителями физических мук людей. К сожалению, византийские иконы врачей-бессребреников не сохранились, а греческие подлинники, описывая облик Косьмы и Дамиана, ни о каких особых сопровождавших их предметах не сообщают. Но почти не вызывает сомнения, что на византийских иконах «безмездных врачей» имелись изображения сосудцев с мазями. Говорить об этом можно с уверенностью, потому что сохранились русские иконы Косьмы и Дамиана, где братья изображены с такими сосудцами, и русские лицевые подлинники, писавшие о них. Так, наиболее древний «Иконописный подлинник Новгородской редакции по Софийскому списку» предписывает: «Святыи Косьма и Дамиан. У Косьмы риза киноварь, средняя прозелень, исподь лазорь. У Дамиана риза бакан, средняя лазорь, испод багрец красен. В правых руках кресты, а в левых сосудцы». Конечно, можно было бы предположить, что сосудцы появились в руках бессребреников только на Руси, если бы не одна особенность русского культа Косьмы и Дамиана, превратившая их сосудцы в анахронизм.

Дело в том, что в России иконы Косьмы и Дамиана охранительной и целительной силой не обладали. С почитанием их произошла метаморфоза, отчасти напоминающая ту, которая произошла с Василием епископом Севастийским. Случилось так, что в России дата памяти других братьев с теми же именами Косьмы и Дамиана, выходцев из Азии, память 1 ноября по старому стилю, также бессребреников, но не врачей (врачи-бессребреники были из Рима, память 1 июля), совпала с датой популярного языческого праздника, где центральную роль играли похороны соломенной куклы («Костромы»), пляски и специально подготовленные курица и каша. Это совпадение настолько подняло престиж малоизвестных в Византии азиатских бессребреников, что скоро культ их совершенно заслонил и поглотил культ «безмездных врачей». К Косьме и Дамиану перестали обращаться с просьбами об охране-исцелении и сделали из них «курятников», «кашников», уподобили православных святых языческим духам, «дзядам».

Поглощение культа римских врачей культом азиатских братьев было на Руси столь полным, что не только простой народ, но и этнографы перестали отличать одну пару братьев от другой. Оговоримся, представление народа и этнографов о слитности культа обеих пар братьев не разделяли авторы лицевых подлинников. Если Косьму и Дамиана, «безмездных врачей» (1 июля), подлинники описывают с соответствующими их профессии атрибутами — сосудцами и кисточками для нанесения мази, то у «курятников» (1 ноября) такие знаки отсутствуют, и о них сказано просто: «У Косьмы риза верхняя киноварь, средняя санкир с белилами, исподь лазор. У Дамиана средняя вохра с белилами, исподь киноварь с белилами».

Разумеется, обращенные в «курятников» Косьма и Дамиан уже не могли исполнять роль охранителей и целителей рода человеческого, и потому впоследствии с культом бессребреников, не без помощи иконописцев, произошла вторая метаморфоза.

По мере общего культурного подъема, который демонстрировала Русь, начиная с XVII века, двоеверный культ «курятников» все бледнел и одновременно с тем же культурным подъемом в обществе росла потребность в особых сверхбытийных покровителях культуры, а точнее, не столько в покровителях культуры, сколько в профессиональных патронах для всех учащихся, всех школяров. Страстное желание школяров обрести такого рода покровителей станет понятным, если припомнить, что в то далекое время розги были универсальным педагогическим орудием, и избежать их можно было, только заручившись могущественнейшей высшей поддержкой. Идя навстречу школярам, иконописцы по ассоциации с сосудцами и кисточками врачей-бессребреников вложили в руки «курятников» чернильницы и гусиные перья, что сразу сделало их любимцами русской учащейся молодежи. Настоящая реформа стала со временем общепринятым явлением, и в справочниках, перечислявших святых и случаи, в которых следует к ним обращаться, нередко писалось, что Косьму и Дамиана, чья память 1 ноября, следует молить «о просвещении разума к учению грамоты». Излишне говорить, что как сосуды с кисточками, так и чернильницы с перьями делали иконы обеих пар братьев узнаваемыми, т. е. перечисленные предметы представляли собой индексы данных святых.

В сравнительно поздние времена место «безмездных врачей», целителей занял священномученик Сисиний. Каких-либо сведений об облике этого угодника в лицевых подлинниках почти нет. Греческая «Ерминия» упоминает о нем как о старце с короткой бородой, а русские подлинники вообще не считают нужным описывать внешность угодника. Сдержанность русских подлинников легко объяснима. Как и в предыдущих оберегающих иконах, индекс Сисиния находился не на самом облике священномученика, но вне его. Им были изображения двенадцати разноцветных простоволосых женщин, «трясавиц», «дщерей Ирода царя». В статье Д. Успенского «Народные верования в церковной живописи» мы находим подробное описание композиции иконы святого Сисиния: «В большинстве случаев на иконах данного типа изображаются святой Сисиний в молитвенном положении, пред ним ангел копьем поражает трясавиц, которые низвергаются в яму. Трясавицы представляются в виде женщин, обнаженными, иногда с крыльями летучей мыши. Различный характер их обозначается цветами: одна белая, другая желтая, остальные — красная, синяя, зеленая и т. д. С Сисинием иногда изображается на иконах преподобный Марон, Чудотворец, и святая Фотиния». Упоминаемые в описании «трясавицы» (Трясея, Огнея, Ледея, Гнетея, Ломея, Пухнея, Желтея и другие) — не что иное, как антропоморфные символы различных заболеваний, оберегать от которых было обязанностью священномученика Сисиния. Оттого и на иконах, в соответствии с принципами имитативной магии, этот угодник никогда не изображался один, но всегда совместно с «дщерями Ирода царя», чье падение в яму, в ад, символизировало отступление болезней.

Само собой разумеется, что, подобно другим апотропейным изображениям, группа разноцветных трясавиц исполняла не только охранительно-целительную функцию, но и служила опознавательным знаком всей иконы святого Сисиния. И авторы русских подлинников, хорошо знакомые с этой особенностью композиции иконы, судя по всему, не видели необходимости в составлении традиционного знака-указателя угодника (борода+иерархический знак), так как разноцветные, неотделимые от его изображения «трясавицы» наделяли Сисиния полновесным, хорошо заметным индексом.

ПАТРОНАЛЬНЫЕ СВЯТЫЕ

Перечисленными прежде нетрадиционно сформированными индексами наиболее чтимых святых иконопись в своем развитии, конечно, не обошлась. Уже упоминалось о свойственной знаку-указателю тяге постоянно расширять поле своего выражения, увеличивать индексный объем. Не исключение и иконопись. В ней со временем нетрадиционные знаки-указатели приобрели многие святые, среди которых отнюдь не все пользовались общим почитанием.

Материал для создания индексов этих святых, как правило, черпался из житейской литературы, и потому, не называя далее источников, просто перечислим их. Дорофея-девица — «в руке плат, а в плате три яблока райския и три цвета прекрасныя»; Иоанн Молчальник — «в руке ветвь смоковницы, а на ней три смоквы»; Иоанн Дамаскин — «на главе плат бел, им глава связана»; Маврикий — «гривна золотая на персях висит»; Георгий — «зеркало круглое у сердца»; Федор Ярославич Новгородский — «на главе шлем»; Василиса — «под ногами камень лежит, ис-под камня течет вода»; Анастасия — с сосудцем, Фотий — с карнавкой, Кондрат — с облаками, Зосима — со львом и т. д.

В XVIII веке с усилением влияния на живопись Древней Руси искусства Запада в иконопись проникла западная система индексного обозначения святых. Состоявшая в соответствии с западной сентиментально-садистской традицией в основном из соответствующих каждому святому орудий пыток и казней, она вызвала в то время несколько резких критических замечаний со стороны ревнителей русской старины. «…Св. апостолов вместо святых книг и пророков вместо пророческих о Христе образований и гаданий держимых пишут с умерщвляющими тыя орудии», — писал патриарх Иоаким, и ему вторил соратник, инок Евфимий: «Неции иконописцов начинают писать святыя апостолы с Немецких образцов с мучительными орудии, имиже они мучени быша». Однако существованию западных индексов на русской земле, как, впрочем, существованию всей предшествующей иконописной системе обозначения, скоро пришел конец, так как на рубеже XVII–XVIII веков сформировалась принципиально новая иконопись с принципиально новой системой индексов.

Собственно иконописью в смысле ее писания это искусство уже не было. На смену живописной иконе пришла другая, неживописная икона. Составленная из двух частей (черной доски и сплошного чеканного оклада), она стала вполне оригинальным явлением православного искусства, принесшим с собой новый язык, неведомый дотоле метод передачи информации.

О том, почему чернела и чернилась икона, уже говорилось в главе, посвященной «умному свету», поэтому от черной доски перейдем теперь к окладу. Сплошной оклад, скрывающий все, кроме изображений открытых частей тела (в основном ликов, кистей рук и стоп), есть плод долгого процесса постепенного наползания оклада на икону. Сначала он располагался на полях изображений, потом перешел на нимбы в виде венцов и на так называемый «свет». В дальнейшем оклад стал прикрывать живопись, сначала отчасти цатами (полукруглыми украшениями, прикрепляемыми по углам венцов), а потом и целиком закрыл все доличное чеканной выпуклой броней. Результат был тот, что иностранцы, заставшие финал этого процесса наползания оклада на икону, нередко уезжали из России уверенными в совершенном равнодушии русских к живописи.

«Вообще, кажется, русские не столько обращали внимание на художественную сторону икон, сколько на украшение их», — замечал один иностранный путешественник XVIII века.

Такова эволюция оклада в древнерусском искусстве, и чем бы она ни была обусловлена, в данном случае важнее всего то, что под ним и черной олифой оказалась сокрыта большая часть старинного набора опознавательных знаков. Будем точны, не все из прежних индексов оказались погребенными под окладно-олифной толщей. Уцелели многие мужские знаки-указатели: лоб Николы и некоторые наиболее характерные по форме бороды и прически. Дело в том, что прорезаемые в окладе отверстия для лика изготовлялись с учетом формы лба, бороды, прически. И хотя черная поверхность свела на нет основные живописные приемы расстановки опознавательных знаков (по цвету и фактуре), линия лицевого отверстия оклада по-прежнему формой отмечала некоторые из архаичнейших опознавательных знаков иконописи.

Гораздо трагичнее из-за практики чернения икон и наложения окладов сложилась судьба женских индексов. Они, в основном опирающиеся на цвет, были утрачены целиком, что впоследствии стало поводом для множества недоразумений. Одна прихожанка признавалась: «Я молилась. Николая Чудотворца от Спасителя — различу. А божию матерь от Параскевы не могу отличить. Я неграмотная, подписи не вижу».

Не отличая Богородицу от Параскевы Пятницы, зритель, однако, вполне мог различать разные образы Богородицы, так как новая икона, представляющая собой сложение черной доски и оклада, давала возможность опознавать нужный образ по форме, размерам и взаимоположению вырезанных в окладе отверстий.

Если попытаться подыскать современный эквивалент появившейся на рубеже XVII–XVIII веков системе иконного обозначения, то, пожалуй, более всего подойдет метод перфорации. В обоих случаях носителем информации является пробитое в определенном месте отверстие. И разница лишь в том, что иконная система была несколько сложнее перфорации. С иконы информация считывалась благодаря не только положению, но и форме, и размерам отверстий. Система эта, несмотря на свои недостатки, оказалась вполне жизнеспособной и практически без изменений просуществовала весь последний период истории иконы.

НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА

Подобно другим иконам русской Православной церкви, образ Богородицы Неопалимой Купины берет свое начало в духовной литературе. В основу его положено взятое из богослужебного пения указание на явленный пророку Моисею на горе Синае горящий и несгорающий куст (неопалимую купину) как на прообраз Девы Марии. «Моисей уразуме в купине великое таинство рождества Твоего, Святая Дева» (Акафист Богоматери). «Чудное священноявленному Моисею купина и огнь показа чудо: ищай же конца в прохождении времен, во Отроковице чистей, рече узрю», — поется в каноне на Благовещение.

_{Икона «Неопалимая Купина». Москва. XVII в}

Смысл сравнения горящего и несгораемого куста с Богоматерью традиционно разъясняется указанием мистической благодатности духовных и природных сил Девы Марии, восприявшей, выносившей и родившей Бога без повреждения Своей собственной, человеческой природы. И нельзя не подивиться красоте и точности образа Неопалимой Купины, образа соединения земли и Неба, примирения в Богородице Бога с миром чрез примирение огня и древа.

Горящий и несгорающий куст в святоотеческом толковании — прообраз Богородицы, чрез Которую примирился Бог с миром, явил свою силу и человеколюбие, могущество и снисхождение к людям. «Бог вселился в храм Девы, снисшедши до кротости досточудной и как бы смягчая непобедимое могущество естества своего, чтобы доступным быть для нас, как стал доступен и огонь тернию», «Провозвещаются Божия сила и Божие человеколюбие; потому что неугасимый огонь не истреблял сухого куста», — писали Кирилл Александрийский и Блаженный Федорит. Такое возвышенное разъяснение образа Неопалимой Купины стало достоянием христианского богословия и церковного искусства. Но вместе с тем этот образ, будучи сугубо христианским, близок и понятен всему человечеству, ибо в нем сосредоточен мировой религиозный опыт. Особое значение образа заключается в положительном решении важнейшего религиозного вопроса — возможно ли соприкосновение Божественной и человеческой природ без ущемления или гибели последней? Ведь до Христа, до живительного примера безущербного соприкосновения Божественного и человеческого в Деве и Матери, накопленный человечеством опыт, казалось, говорил об обратном: о трагических последствиях для человека касания его Божества, «как огонь нестерпим для терния, так и Божество для человечества». Вероятно, поэтому в различных верованиях зримым выражением, символом высшего избирался огонь — чистая, свободная, ни с чем не соединимая, всеуничтожающая стихия. Кто не знает античного мифа о Семеле, сгоревшей от того, что явился ей Зевс в облике небожителя — олимпийца. «Но Он является тебе под видом блистающего огня, прикосновение к которому для нас не проходит даром», — писал Эсхил.

Представление о гибельности, мучительности соприкосновения между высшим и низшим, огнем и тернием — общее место дохристианской религиозной мысли. Поэтому Богородица — единственный в мировом религиозном опыте пример безущербного соединения в материнском лоне Божественного и человеческого. Следует отметить, однако, что еще до Воплощения Христа в религиозных представлениях некоторых народов, наряду с констатацией трагического разлада между высшим и низшим, все-таки жила вера, что этот разлад не вечен, и если дано когда-нибудь без мук соприкоснуться небесному и земному, то осуществиться это должно через святость и чистоту земного. Неопалимость чистым огнем возможна лишь тогда, когда он вступает в соприкосновение с родственными себе чистотой, бесстрастием, святостью и девством. На это обстоятельство указывал преподобный Симеон Новый Богослов: «Ты видишь в себе богатую благодать Святого Духа, освещающую и, как солнце, соделывающую внутренности твоего сердца, и ты ясно постигаешь чудо Купины, совершаемое в тебе, так что твоя душа горит в единстве с неприступным огнем, но не сгорает, потому что она освобождена от всякой страсти».

«Имеет же девство лицо девичье огненно. Толк: огонь — Божество, попаляющее тленныя страсти, просвещающее всякую душу чистую», «Огнь бо есть девство, попаляя всякую нечистоту». «Лицо огненное являет, яко девство сподобляется Богу вместилище быти. Огнь бо есть Бог, попаляй страсти телесныя и просвещай душу девственную» — писалось в наших иконописных подлинниках. И эти слова являются ясным свидетельством точности и полноты образа Неопалимой Купины, заключающего в себе не только констатацию факта мистического примирения в Ней небесного и земного, Бога и мира, через примирение огня и древа, но и указующего основу, на которой оказалось возможно такое примирение, — чистота, девство Богоматери.

Учение о мистическом приснодевстве Божией Матери — естественный центр и вершина богородичной догматики. Не случайно догмату о непорочном зачатии и девстве Богородицы уделялось Церковью и святыми отцами самое пристальное внимание. Как писала одна из исследовательниц иконы Неопалимой Купины Л. Воронцова: «С первых веков своего существования христианская Церковь, как свидетельствует нам ее история, принуждена была выступать на защиту одного из своих основных догматов — о святости и приснодевстве Богородицы, и в течение трех веков, начиная с появления гностиков во втором веке вплоть до Ефесского собора (431), идут почти беспрерывные прения о существе Пресвятой Девы». Сосредоточение Церкви и святых отцов первых веков на богородичной догматике, очевидно, объясняется тем, что без нее все другие догматы христианства: о Богосыновстве Иисуса Христа, о Церкви, о Воскресении и др., лишились бы своего сущностного внутреннего оправдания. Богородица, залог будущего духовного мира и чистоты, — естественное и единственно возможное основание, на котором строится учение Церкви, на котором зиждется христианское мировоззрение. И наиболее полным образным выражением этого догмата издревле и до наших дней является образ Богородицы Неопалимой Купины. Исследователь символических икон А. Виноградов писал, что «сближение горящего и несгорающего куста с образом рождения Бога Слова от Девы, пребывавшей нетленной всегда, как нельзя более восполняют друг друга и гармонируют с общей религиозной идеей православного учения». Аналогично высказался о Неопалимовском образе известный церковный археолог Г. Д. Филимонов в статье, посвященной иконе «София Премудрость Божия»: «Икона Неопалимой Купины имеет близкое отношение к иконе Софии Премудрости Божией как по тождеству идей присно-девства, так и по выражению этой идеи в образе огня несгораемого».

Мы обеднили бы содержание образа Богородицы Неопалимой Купины, если ограничились бы разъяснением исключительно догматического смысла его. Чем глубже образ, тем шире его смысловое поле, тем богаче и разностороннее его толкование. Неопалимовский образ — быть может, лучший пример такой взаимозависимости.

Древнее других некогда широко распространенное в народе толкование этого образа как конкретного выражения господства Богородицы над всеми земными стихиями, и прежде всего над стихией чувственного огня. Подобное сведение возвышенных богословских построений на почву народного вещественного миросозерцания — явление обычное в религиозной жизни. Неудивительно, что сложный и глубокий образ Неопалимой Купины разъяснялся и в народно-натуралистическом духе. Вместе с выражением примирения в Ней Бога и мира, чистоты и ограждения Ею верных от пламени ада образ горящего и несгорающего куста в народном сознании символизировал и полное подчинение Деве Марии всех природных сил, абсолютную власть Ее над стихиями земли. В старинных сборниках нередок рассказ о том, как является людям Богородица и за несоблюдение чистоты и святости праздничных дней грозит бедами: «Испущу молние огненное с небес, и лед, и мороз лютый спущу на страдное время; на скот и на хлеб ваш и на все живущее, по вся годы хлеба не будет и камения горящие с небес спадут, и будет молние огненное, и хлеб и твары озябнут скоты ваши голодом погибнут». Быть может, настоящая, рассказанная в синодике Соловецкого монастыря история при всей благочестивости ее содержания — плод народного самобытного творчества, тяготеющего к преувеличению. Но в то же время он — драгоценное свидетельство преобладания в народе представления о Богородице как о Владычице и Распорядительнице силами природы. Видимо, отсюда берет начало традиция на Руси обносить с целью усмирения огненной стихии горящие здания иконой Неопалимой Купины. Однако следует заметить, что традиция эта гораздо древнее самого Неопалимовского образа: до того как появились Неопалимовские иконы, обнос пожаров в основном совершался другими богородичными иконами.