Записки следователя из Будапешта

— Однажды Ласло мне заявил, — продолжал Банати, — будто нашел способ достать много денег. Я спросил, что это за способ. Он ответил, мол, дело не столь уж сложное. Я сказал, если есть сложности, на меня не рассчитывай. На другой или на третий день Ласло опять заговорил на ту же тему. Когда это было? В этом году, в конце лета, помню, неделя-две оставались до начала учебного года. Так вот, Ласло мне и говорит:

— За деньгами далеко ходить не надо, здесь они, совсем рядом.

— Где же? — спросил я.

— На заводе, — сказал он.

— На каком заводе?

— На нашем, где работаю, — ответил он. — Надо только взять их.

— Ей богу, думал, дурачится парень. Что значит, надо только взять их? Нет никакой двусмысленности, но именно поэтому всерьез и не думалось. Я даже одернул его однажды: прекрати, говорю, глупости болтать, слышать больше не хочу. А он свое, и так все чаще и чаще, дескать, деньги на заводе и их не очень-то бережно хранят. Зарплата рабочих. Раз в две недели привозят из банка, раскладывают по конвертам, а затем раздают. Если захотеть, можно спокойно взять всю сумму, комар носу не подточит.

Его болтовня начинала раздражать меня. Как-то раз я сказал ему, если не прекратит, не буду с ним разговаривать. А если узнаю, что хоть единым словом обмолвится об этом в присутствии моей жены, просто изобью. Несколько недель мы были в ссоре, он к нам не приходил, я тоже не разыскивал его. Жена даже спросила, что произошло между нами. Я ответил: Ласло занят по работе, а у меня хлопот в школе хоть отбавляй — начало учебного года. Да и нельзя же быть все время вместе. Но жена этому не поверила, взяла и спросила у Ласло, из-за чего поссорились. Ласло скрыл причину разлада, сказал, что я задрал нос из-за какой-то мелочи и вообще веду себя по отношению к нему не по-дружески. Жена сделала мне упрек и сообщила, что на завтрашний вечер пригласила Немеша к нам на ужин. Ласло пришел и, слава богу, не упоминал о своей глупой выдумке. Я думал, может отрезвел, покончил с фантазиями.

Оказалось, нет. На другой день пришел ко мне на тренировку, дождался конца и проводил до дому. На улице вновь начал говорить о том, что он все продумал: если два умных человека возьмутся за это дело, все будет шито-крыто. Все можно рассчитать, риска никакого. Осуществим замысел, когда уверенность будет на все сто! А не получится, ничего страшного не произойдет, небольшое приключение, поиграли немного. Я снова оборвал его, наговорил всяких грубостей, сказал, мол, такого идиота в жизни не видал. А он лишь смеялся и отвечал: вот когда у нас будет уйма денег и я поменяю свою развалюху на шикарное авто, то заговорю по-иному и всю жизнь буду благодарить его.

— Возможно, тогда мне надо было быть понастойчивее, но у меня не хватило решительности. Вся затея казалась мне настолько глупой, что от злости, да и от бессилия, а может, по слабости я плюнул на все. Ласло же начал планировать операцию, вдаваться в детали, о чем меня не ставил в известность, наверное, боялся, что отвергну его замысел. Одному ему дело было не под силу, он нуждался во мне. Теперь-то я понимаю, почему он так нажимал на меня, и дружба тут была не при чем, хотя он и твердил о ней. Ему нужен был сообщник. Иногда, правда, он говорил мне, что надо достать ключ от сейфа и заказать дубликат.

— Только позже я узнал, что он хочет вовлечь в дело и мою жену, возможно, для того, чтобы скомпрометировать ее, дескать, если догадается обо всем, будет молчать. Он отдал ей добытый ключ от сейфа, сказав, что это ключ от квартиры приятельницы его друга, очень срочно надо заказать еще один ключ, пока не вернулся муж, причем сделать все втайне, чтобы никто не догадался, поэтому дружок и попросил его, а он просит мою жену, и все концы тогда, как говорят, в воду. Между нами троими отношения были таковы, что жена даже не удивилась просьбе. Правда, ее смутило, почему даже мне рассказывать об этом нельзя. Бедняжка, не знаю, что она подозревала, но на другой день обо всем мне поведала. Правда, к тому времени Ласло взял у нее ключ, потому что слесарь, к которому она его принесла, отказался делать дубликат срочно. Я сказал жене: возможно, у Немеша свои делишки по женской линии, просто ему стыдно признаться. А самому Ласло заявил: его намерения меня больше не интересуют, прошу нас исключить из своих замыслов. Я и слышать не желаю больше об этом деле, а тем более моя жена.

Ласло покаялся, что ошибся, обратившись к моей жене — нельзя было показывать ключ местному слесарю. Он-де найдет иной способ.

— Находи какой угодно способ, — сказал я ему, — но мне можешь о нем не сообщать.

— Прошло две-три недели, не помню точно, о деньгах мы не говорили. Ласло по-прежнему приходил к нам по вечерам ужинать, вместе ходили в ресторан, когда жена работала во вторую смену. Словом, все шло как прежде. Он снова говорил о конкурсе, на который подал документы, о должности ассистента профессора, о своих планах. Сказал, что спланировал свою жизнь на все следующее десятилетие, по крайней мере, до сорокалетнего возраста. Что будет потом, неизвестно, ведь это так далеко. А пока он будет жить правильно, разумно, содержательно, приложит для этого свои способности и молодость. Чтобы не пришлось в старости упрекать себя за то, что упустил какие-то возможности. Тогда ведь поздно будет наверстывать. Хочет учиться упорно, много. Посвятит себя науке, не будет разбазаривать свой талант и духовные силы по мелочам. В ближайшем десятилетии денежный вопрос его не интересует; приобретение знаний, научная работа — вот его цель. Главное — к четвертому десятку он хочет иметь имя и ранг в своей профессии. Вот так он говорил. Жена нет-нет да и перебивала его, мол, как собирается он сочетать свои возвышенные планы с желанием пользоваться молодостью, веселиться, развлекаться. Ласло отвечал, что одно дополняет другое, от этого жизнь человека становится полноценной. Жена возражала — для этого нужны немалые деньги, а уход в науку — это еще не обязательно масса денег. Здесь Немеш, как правило, говорил о своем богатом дядюшке, который пишет ему теплые письма и обещает помощь. Скоро, говорил он, от него придет подарок — автомобиль, а потом, может, удастся выжать из старика и побольше: он будет присылать ежемесячно кругленькую сумму.

— Жена завидовала ему: вот ведь как устроил свои дела. А я ей свое: Ласло должен завидовать нам, у нас есть все, что приносит в жизни радость, даже и без дядюшки в Америке. Жена согласилась со мной. Особых забот у нас в общем-то нет, но красивое спортивное белое авто она все же приняла бы в подарок. Я разозлился. На какие средства будем содержать машину? Может, пойти воровать, чтобы хватило денег? Жена, бедняжка, не понимала, почему я так злюсь, и пыталась меня успокоить. Больше мы об этом не говорили. Мотоцикл удовлетворял все мои запросы. Сначала я думал, что и мечты жены тоже. Во всяком случае, я уже сказал, больше мы об этом не говорили, и я не знал ее мыслей. Но теперь меня раздражало ее молчание, особенно, когда Ласло болтал о своем.

— А о своих планах он говорил все чаще и чаще. Бранил завод, наш маленький городишко, здешнее общество, словом, все. Ждет не дождется, когда перейдет в свой научный институт. Советовал и мне, мол, поехали вместе, учителя физкультуры везде нужны, устроюсь, а жена найдет местечко в общепите. Тем более что мы так сдружились и ему жаль терять в нас хороших друзей. С дядюшкой у него все налаживается, и он-де поможет нам в переселении, а может, даже в бо́льшем.

— Моей жене это не понравилось, переполнилась чаша терпения и у нее. Она сочла это пустой болтовней, глупым бахвальством, не имеющим под собой никакой почвы. Обещает, ничего не имея или намереваясь иметь в весьма туманной дали! Если даже он и будет получать ежемесячную помощь, то быстро сообразит, — так оно и бывает, — что надо ему еще больше. Она даже сказала ему: «Не надо нам ничего обещать, утрясай дела с институтом и со своим дядюшкой. А мы останемся друзьями даже и тогда, если из этого ничего не получится».

— Я был рад такому повороту, Ласло — нет. При мне он сказал моей жене: не будь я таким тюфяком, нам жилось бы гораздо лучше.

— Однажды Ласло попросил меня отвезти его на мотоцикле в город Байя, сказал: срочное дело там у него. Я дождался его у завода, он занял место на седле, и мы отправились в путь. Остановились около хозяйственного магазина, он вошел, я ждал его на улице. Вскоре он вернулся, держа в руках болванку для ключа из алюминия. Попросил меня подождать еще немного, надо, мол, зайти к слесарю. Кустарь жил несколькими домами дальше, и Ласло зашел к нему. Минут через двадцать — двадцать пять он вышел, в руке у него был готовый на вид ключ.

— Знаешь, зачем это? — спросил он меня.

— Наверно, хочешь открыть этим сейф.

Он ответил: «Это еще не сам ключ, а заготовка, но окончательно подогнать его можно только дома».

— Шли дни, и однажды Ласло, будто между делом, заметил, что испробовал ключ, но он еще не подходит к замку. Прошло еще несколько дней, и он снова сказал то же, что и раньше, но добавил, что теперь испытания проходят успешнее. Я спросил, что это значит. Он пояснил: ключ уже поворачивается, но не полностью.

— А как тебе удается пробовать ключ? — спросил я, все еще не веря в его затею. И он рассказал. В комнате, где стоит сейф, всегда кто-то есть, а старик-кассир, когда уходит, запирает дверь. Но Ласло выбирает такой момент, когда кассир в комнате один. Хорват — его давний приятель, можно сказать, друг. При встрече беседуют о многом, а еще их связывает любовь к спорту. Старик выписывает спортивную газету, и Немеш ходит к нему читать ее, причем регулярно. Разложит ее поверх кассы, облокотится о сейф и читает. Все, как и раньше. Только сейчас он следит, чтобы свисающая часть газеты прикрывала несгораемый шкаф от главного кассира, а сам располагается так, чтобы вошедший в дверь не заметил бы, что делают его руки под газетой. Потом он вставляет ключ в замок и пробует его. Если не идет, чуть нажимает на ключ, и на мягком алюминии остается след, где бородка не проходит. Дома надфилем — сумел-таки раздобыть! — спиливает бородку, а на другой или на третий день, как удается, повторяет все снова.

— Вот так подбирал Немеш ключ к сейфу, а я, изумленный и удивленный, в каком-то странном оцепенении ожидал, чем же кончится это дело, в которое я все еще продолжал не верить. И однажды он объявил: повернулся! То есть ключ в замке повернулся. Лицо у него сияло от радости. Потом он еще несколько раз сообщал мне, что ключ работает не хуже настоящего. Это было недели две назад. Тут он стал высчитывать: зарплата будет тогда-то, вот и надо в тот день попробовать. Этим днем оказалось 12 октября.

Когда Ласло окончательно назначил день, я снова ужаснулся. Неужели этот псих отважится все-таки совершить свое дело? А затем удивился себе: почему я до сих пор еще сомневался. Уже только то, что он сделал, само по себе тяжкое преступление. Это я сказал и ему, добавив, что если есть бог, пусть он благодарит его за то, что не сидит за решеткой. А сейчас должен все прекратить, и как можно скорее. Он ответил, что не дурак бросить «дело», когда самое трудное позади. Если же я струсил и хочу выйти из игры, пожалуйста, он меня не держит. Его, конечно, я подведу страшно, потому что одному провернуть всю операцию трудновато, нужны два человека. От меня требуется немногое: стоять на улице и следить за обстановкой, а он войдет в помещение, откроет кассу и принесет ее содержимое. Готов со мной поделить все поровну, хотя ключ делал он один, да и вообще вся идея принадлежит ему. «Словом, подумай», — сказал он мне. Я ответил, что думать не о чем, с ним я не пойду и хочу, чтобы и он отказался от своей затеи. Нет, все уже готово — был ответ. Хорошо, он будет действовать один, но если его схватят, несдобровать и мне. Да и в его аресте буду повинен я, потому что не помог. О его замысле мне известно давно, знал я и о подготовке «операции», помогал даже ключ доставать, и после этого думаю выбраться сухим из воды? Не выйдет. — «Ах, так! — сказал я, — да я сейчас же сообщу о тебе в милицию» — Он рассмеялся. «Пожалуйста. Иди хоть сию минуту!»

— Я задумался над всем этим не на шутку. Неужто я и в самом деле так запутался? И жена моя тоже? Сопротивление мое было сломлено, и я согласился. Правда, смутно надеялся на какое-то чудо: что-то произойдет, и преступление не совершится. До того все это казалось фантастически нелепым…

— А дело двигалось быстро. Ласло рассказал, что у него подготовлено и алиби. День зарплаты удачно совпадает с юбилеем свадьбы его родителей. На этот день он отпросится с работы, уедет к родителям и вернется лишь 12-го утром, поездом. Это для всех. На поезд он сядет и позаботится, чтобы его видели как можно больше людей. Но от Секешфехервара я привезу его на мотоцикле, и до рассвета мы все завершим. Я согласился привезти его из Секешфехервара на мотоцикле. Жена работала в тот день в вечернюю смену до двух часов ночи, и ее можно было не посвящать ни во что. Работай она днем, не поехал бы я за Немешем! А так? Небольшая прогулка, не впервой, особенно летом, в тишине ночи, дорога пуста…

— Так все и произошло. Я привез Ласло из Секешфехервара, он сошел у своего дома. Я поставил мотоцикл у себя во дворе и вернулся к нему. Квартира, которую он снимал, была изолированной, имела отдельный вход со двора. Не очень-то заметишь, дома ли он, особенно если не включен свет. Немеш был наготове, и мы отправились. Он сказал, что у него имеется ключ не только от кассы, но и от всех нужных дверей. Ранее он этого не говорил, дескать, мелочь. Мне же надлежит слушаться его во всем и поступать, как он велит. Было уже за полночь. Мы старались идти по темной стороне улиц, со знакомыми не встречались.

Метрах в ста от заводских ворот Ласло предложил мне поотстать, держаться в темноте и наблюдать вокруг. Если замечу опасность, — но только действительно реальную! — должен свистнуть, резко, сильно. Если он подаст мне знак — поспешить к нему на помощь. Если его заметит вахтер, я должен отвлечь внимание на себя (мне ведь бояться нечего, я далеко от ворот, старик меня не знает, и в темноте я смогу скрыться). Пока сторож будет занят мной, Немеш тоже даст ходу. Другой опасности ожидать не приходится.

— Так все и было. Я укрылся в тени и наблюдал, что делает Ласло. Он прошел мимо проходной, потом вернулся, еще раз прошел, поглядывая на будку вахтера. В проходной горел свет, и издали было видно старика, сидящего у стола и наклонившегося вперед. Вероятно, он спал, облокотившись о стол. Миновав вахтерскую, Немеш ловко перемахнул через ограду, перебежал ярко освещенную часть двора и притаился у входа в здание заводоуправления. Здесь он был уже невидим для вахтера. На улице царила тишина. Ласло быстро открыл двери и скрылся в здании. Не прошло и пяти минут, как он появился с двумя бумажными мешками. Немного постоял в дверях, затем спокойно перешел освещенный двор. Я ждал его у забора. Он передал мне мешки и попросил подождать, пока он вернется в здание и принесет мою спортивную сумку. На это ему понадобилось не больше одной-двух минут. Вот он снова прошел через двор, перелез через ограду, и мы тотчас же скрылись в темноте на противоположной стороне улицы. Немного постояли там, затем заглянули в проходную. Вахтер за стеклом сидел все в той же позе, наклонившись вперед, по-стариковски дремал и явно ничего не заметил.

— Не спеша, как досужие люди, мы направились на квартиру к Немешу. Там начали потрошить конверты. Сначала мы выгребали из конвертов все до единой купюры, но дело шло медленно. Пришлось поторапливаться — время летело, мне до двух надо было еще успеть к жене в ресторан и проводить ее домой. Ни за что на свете я не хотел, чтобы она о чем-то догадалась. Хотя мы и спешили, удалось опустошить лишь половину конвертов. Их мы затолкали в спортивную сумку, и Ласло взялся спрятать ее вместе с оставшимися полными конвертами у себя на квартире. Остальные деньги взял я, чтобы с утра укрыть их где-нибудь в школе.

— На другой вечер Ласло ужинал у нас, и, когда жена вышла в кухню, я быстро сказал ему: деньги спрятаны под полом на складе спортивного инвентаря. Немеш тоже сообщил о том, что успел сделать: дома оставлять деньги было опасно, поэтому бумажный мешок, полный конвертов с деньгами, он спрятал на пустыре между милицией и мельницей, у забора под кустом, а пустые конверты в моей спортивной сумке бросил в канал. Это сообщение меня взбесило. Я понял, что он совершил ужасную глупость. Найди сумку кто-нибудь, и мы пропали. Ласло упорствовал: никто ее не найдет, она тут же пошла ко дну. А мешок с деньгами — тем более. Кому придет в голову искать по кустам возле милиции? Так мы спорили, пока не вошла жена с ужином. Она слышала наши возбужденные голоса, а увидев мое лицо, поняла, что мы опять поссорились. Но сколько она ни допытывалась о причине ссоры, я не сказал ей ни слова.

— Извлечь деньги из кустов мы уже не успели: в тот же день нагрянули следователи из столицы, даже собак-ищеек привезли, и мы испугались. С тех пор не ем, не сплю, сам не понимаю, жив я или уже мертв. Ей богу, сразу стало легче, когда наконец-то смог рассказать вам обо всем…

Да, по лицу Банати заметно было, что с души его упал камень. Бедняга! Я и впрямь пожалел его. Но это было, как говорится, уже частное дело. Я жалел в нем человека, а преступника осуждал.

Подробные допросы Ласло Немеша и супруги Банати, по сути дела, лишь подкрепили показания Банати. Расхождение состояло лишь в том, что Немеш первоначально хотел было все свалить на Банати, дескать, это его затея и он вовлек его в дело. Однако вскоре инженер сник и повел себя просто жалко: стал на колени, умолял отпустить его, даже деньги обещал, если мы устроим ему побег. Все это вызывало не сожаление, а омерзение.

Непричастность супруги Банати к делу полностью подтвердилась. Бедная женщина до самого дня суда, пока услышала признание мужа, не могла поверить, что тот мог совершить такое преступление.

Решением суда степень виновности Немеша и Банати была признана одинаковой. Наказание они получили тоже равное: по пятнадцати лет тюрьмы каждый.

Красный автомобиль

Почтальон позвонил к привратнику.

— Добрый день. Для Агнеш Сабо заказное письмо, но ее нет дома…

— Оставьте мне, в это время Агнешка еще на работе, — ответил старик. — Я отнесу сам, не беспокойтесь.

Почтальон поклонился и ушел.

Стояла теплая осень, какая бывает в Будапеште в середине октября. Начало смеркаться, когда старый привратник обнаружил, что у него кончился табак. Возвращаясь из табачной лавочки на углу, он взглянул наверх и увидел, что окно комнаты Агнеш Сабо освещено. Взяв конверт, он сказал жене:

— Поднимусь, обрадую Агнеш и сейчас же вернусь ужинать.

Семья Татар, как звали привратника, была в добрых отношениях с этой скромной и отзывчивой девушкой. Впрочем, ее уважали и любили все жители дома. В трудные годы войны ее доброе сердце и неутомимые руки помогали всем, кто нуждался в помощи. Особенно заботилась она о малышах. Во время осады и штурма города, когда на улицах и площадях бесновались гитлеровцы и их приспешники, пойманные в огромную мышеловку, а все мирное население отсиживалось в подвалах и бомбоубежищах, бесстрашная Агнеш добывала для детей хлеб и сало, зачастую рискуя жизнью: ходить по улицам было опасно.

Дядюшка Татар, кряхтя и отдуваясь, поднялся на четвертый этаж, но, когда подошел к застекленной двери маленькой квартирки, в прихожей было темно.

— Неужели ошибся? Нет, не может быть, не настолько же я выжил из ума, — пробормотал старик, нажал кнопку звонка и немного подождал. Никто не появлялся. Тогда он позвонил еще раз, уже более настойчиво…

— Вот уже полчаса прошло, а отца все нет, — пожаловалась жена привратника сыну Лаци, вернувшемуся с работы. — Пошел отнести Агнешке письмо. Ужин на столе, а он как в воду канул…

— Наверное, угостили где-нибудь стаканчиком палинки. Тогда дожидайся! — отозвался Лаци, вытирая полотенцем мокрые руки.

— Пойди, сынок, приведи отца. Или хотя бы покличь его со двора, может, услышит!

Лаци вышел во двор. На крытой галерее, опоясывающей дом по каждому этажу, не было видно никого, кого можно было бы попросить заглянуть к Агнеш Сабо и позвать старика домой. Кричать на дворе Лаци не захотелось, и он, шагая через две ступеньки, поспешил по знакомому адресу. Нажав кнопку звонка, он подождал с минуту и, поскольку и на этот раз тоже никто не отозвался, легонько нажал на рукоятку. Она поддалась, и дверь открылась, но только на узкую щель, сантиметров десять-пятнадцать, не более. Дальше, словно упершись во что-то, створка поворачиваться не желала. Лаци попробовал налечь плечом, но безуспешно. Тогда он крикнул в темную щель:

— Агнеш! Агнеш Сабо, вы дома? Отец у вас?

Ответа не последовало. Он повторил свой вопрос. Темнота за дверью продолжала безмолвствовать. Лаци еще раз нажал плечом на дверь, и, хотя она не поддалась, ему показалось, что в прихожей кто-то тихо застонал. «Что-то случилось! — мелькнула у парня тревожная догадка. — Уж не с отцом ли? Может, он потерял сознание и свалился у двери?»

Эта мысль настолько ужаснула Лаци, что он опрометью бросился к перилам и закричал, зовя мать:

— Мама! Мама, идите сюда!

На крики из ближайшей двери появился Иштван Гера, сосед Агнеш.

— Что кричишь на весь дом? Что случилось?

— Прошу вас, помогите мне открыть эту дверь. Там, кажется, кто-то лежит… — задыхаясь от волнения, выпалил Лаци.

Теперь они уже вдвоем навалились на непослушную дверь, и под тяжестью двух дюжих мужчин она все же отодвинулась еще на ладонь, так что Лаци смог проскользнуть внутрь. Он тотчас нащупал выключатель и зажег свет.

— Боже мой! Отец, это он!

Привалясь боком к входной двери, на полу прихожей неподвижно лежал дядюшка Татар с окровавленной головой. Лаци бросился на колени и прижал ухо к груди отца. Старое сердце едва слышно, но равномерно билось, привратник был жив. Он застонал, но глаза его оставались закрытыми.

— Побудьте тут, ради бога, я разыщу врача! — Лаци вскочил на ноги, но перед тем, как кинуться к выходу, распахнул дверь в комнату. Поперек широкой низкой кровати лежала лицом вниз Агнеш Сабо. Лаци окликнул ее, но девушка не изменила позы.

— Посмотрите, может она еще дышит? — крикнул он Иштвану Гера и бросился по лестнице.

Несколькими минутами спустя появился врач, а вслед за ним и участковый инспектор. На лестничной площадке к их приходу уже толпились десятка два жильцов.

Оказав раненому Татару первую помощь и сделав укол, врач приказал вызвать «скорую». Старика, так и не пришедшего в сознание, унесли на носилках санитары.

Осмотрев Агнеш Сабо, врач сумрачно покачал головой.

— Здесь моя помощь не нужна. Это по вашей части, товарищ. — Он кивнул участковому и поспешил к машине, ждавшей его внизу.

Через полчаса я выехал со своей группой на место происшествия. Участковый точно выполнил инструкцию: после ухода врача он не допустил в квартиру ни единого человека, сохранив все в первоначальном виде. Это было важно, техник-криминалист и фотограф тотчас приступили к выполнению своих обязанностей.

По мнению врача, осматривавшего привратника, у старика был проломлен череп, что вызвало сильное сотрясение мозга.

— По-видимому, удар нанесен вот этим предметом. — Он поднял с пола тяжелый медный пестик со следами крови.

Не спеша, шаг за шагом мы продвигались внутрь квартиры, внимательно осматривая каждую деталь. Козма тем временем ушел опрашивать соседей, Бордаш занялся тетушкой Татарне, женой потерпевшего.

— Старик пришел в сознание, когда его увозила «скорая»?

— К сожалению, нет.

— Будет жить?

— Думаю, да. Хотя рана опасная, он потерял много крови.

Внутренность комнаты выглядела, как после налета грабителей. Ящики вытащены и перевернуты, платье и белье в беспорядке разбросаны по полу, дверцы шкафа раскрыты настежь. Преступник что-то искал, это было для меня очевидно.

— Девушка была мертва задолго до моего прихода, — доложил врач. — Я не успел даже осмотреть ее толком. Лежала она в том же положении, что и сейчас.

— Причина смерти?

— Убийца задушил ее голыми руками. Это случилось несколько часов назад.

Возле кровати валялась записная книжка. Заметки, имена, номера телефонов. Один листок был вырван.

Несмотря на беспорядок, убранство комнаты говорило о том, что ее хозяйка отличалась чистоплотностью и аккуратностью, близкой к педантизму. Кружевные накидки ручной работы были сдернуты с подушек и валялись на полу. Остались нетронутыми две-три стопки белоснежного белья на полках, туфли в ящике для обуви, несколько платьев, два ряда книг на полке над столом. Я пробежал взглядом по корешкам: Золя, Толстой, Горький, венгерские классики, учебники по истории, политэкономии, философии, брошюры для занимающихся самообразованием. Стопка аккуратно, день за днем сложенных газет. Как видно, Агнеш Сабо много читала, интересовалась политикой, занималась самообразованием.

Врач закончил осмотр, вызванные мной еще ранее санитары увезли тело в морг. Козма и Бордаш продолжали опрос жильцов дома, а я поспешил в хирургическое отделение клиники, где находился сейчас дядюшка Татар.

— Жаль, но он пока все еще без сознания, — сказал мне хирург, оперировавший раненого. — Случай тяжелый, пришлось удалять осколки черепа, проникшие в мозг, больше часа лежал на столе. Сейчас спит, будить нельзя ни в коем случае.

— Есть надежда?

— Да, есть.

— Когда с ним можно будет говорить?

— Часов через шесть или семь он придет в себя. Полагаю, две-три минуты я смогу вам разрешить.

Я помчался обратно на улицу Барошш, в квартиру убитой.

Кто и за что мог убить Агнеш Сабо? Осмотр места происшествия ничего существенного по этому поводу не дал. Каких-либо ценностей или крупных денежных сумм на квартире обнаружено не было. Откуда могло взяться состояние у одинокой девушки-работницы? В сумочке Бордаш нашел всего шестнадцать форинтов с мелочью, а в кошельке записку, свидетельствующую о том, что Агнеш накануне получила заработную плату, которая стала добычей убийцы, так же как какие-нибудь колечки, сережки или иные мелкие украшения, если они были. Но даже в этом случае дело никак не походило на убийство с целью ограбления. Мотив преступления был мне неясен.

— А что если здесь замешана ревность? — высказал предположение кто-то из моих коллег, когда мы, как обычно после осмотра, присели обдумать и обсудить первые впечатления, собранные данные, а заодно и возможные версии.

— Едва ли, — возразил Козма. — Девушка интересовалась больше политикой, чем молодыми людьми.

Мне тоже показалось это более убедительным. О том, что Агнеш была серьезным человеком с определенными политическими взглядами, свидетельствовал хотя бы выбор книг, стоявших на полке. Среди прочего хлама на полу под кроватью мы обнаружили разорванные пополам личные бумаги, аттестат об окончании гимназии, пропуск на завод, метрику, членский билет коммунистической партии. В отличие от других документов партбилет был порван на мелкие клочки. Очевидно, убийца не скрывал своих антипатий и не боялся, что это может броситься в глаза следователю и даже навести на его след.

— Почему он не боялся? — Этот вопрос невольно оттеснил все остальные на задний план. — По глупости или по какой-то другой причине?

— Жена привратника рассказала кое-что интересное, — сказал Бордаш. — Оказывается, Агнеш Сабо приехала в Будапешт в конце 1941 года и поселилась у своей тетки, Белане Конц, которая жила в этой квартирке одна, кое-как перебиваясь на скудную вдовью пенсию. Ее муж, Бела Конц, был железнодорожным машинистом и погиб в катастрофе. Вдова не очень обрадовалась появлению племянницы, поскольку та приехала в столицу искать работу без благословения родителей, проживавших в Бестерцебанье. Руки Агнеш там домогался весьма солидный претендент, учитель местной гимназии, но девушка слышать не хотела о замужестве, собрала вещички и укатила в Пешт, мечтая о самостоятельной жизни. С течением времени тетка, поначалу осуждавшая Агнеш за легкомыслие, переменила свое мнение и даже помогла ей устроиться на электроламповый завод. Девушка была на редкость скромной и трудолюбивой, ее скоро признали и полюбили все товарищи по цеху, где она работала почти девять лет. После освобождения страны от фашистов она училась на различных курсах, окончила вечерний техникум и стала руководителем участка.

— Были ли у нее ухажеры? — спросил я.

— По словам тетушки Татарне, Агнеш никогда не интересовалась мужчинами всерьез: ни в военные годы, ни потом, хотя была очень миловидной, даже красивой, девушкой. В ответ на вопрос о ее дальнейшей судьбе Агнеш лишь смеялась и отвечала, что выйти замуж всегда успеет. В дни осады города она помогала многим, особенно больным, старикам, детям, доставала им продукты, лекарства, все, что могла. На завод она ходила до самого последнего часа. К концу войны на нее страшно было смотреть: так она исхудала и осунулась. Жильцы очень жалели девушку, думая, что она, как и многие в те трудные времена, подхватила чахотку. Но причина таилась в другом: об этом стало известно потом, позже. Лишь после того как на улицу Барошш пришли советские войска, жители дома узнали, что Агнеш и ее тетушка с первого дня оккупации Будапешта немцами и террора нилашистов, которых они привели к власти, скрывали у себя одного врача, еврея по национальности. Скудный паек, который Агнеш получала на заводе, в течение четырех месяцев женщины делили на троих. Этим и объяснялась худоба девушки. Никто из обитателей дома ни о чем не догадывался. Однажды утром, когда в их дворе после короткого огневого боя вдруг появились советские солдаты, Агнеш с непокрытой головой, путаясь в длинном пальто, висевшем на ней, как на вешалке, сбежала вниз по лестнице и почти без чувств бросилась на шею одному из автоматчиков. Рыдая от радости, она кое-как собралась с силами, взяла его за руку и повела на чердак. К изумлению высыпавших во двор и на галереи жильцов, на пороге чердачной двери показался высокий и тощий, заросший седой щетиной мужчина лет пятидесяти. Он пошатнулся и наверняка рухнул бы на ступеньки, если бы советские солдаты не подхватили его с двух сторон. Это и был доктор Гейер, за которым охотились нацисты. Советские бойцы увели врача к себе, а Агнеш, видимо, не выдержав всех волнений и внезапной радости, упала без чувств на каменные плиты двора. Жильцы подняли и перенесли ее в подвал, служивший им убежищем в эти долгие месяцы, полные страха, голода и лишений. Минут через десять автоматчики вернулись. С ними пришел офицер и военный врач. Офицер положил возле Агнеш печенье, несколько плиток шоколада и даже бидончик с молоком, а военврач, тщательно прослушав и осмотрев больную, оставил для нее лекарства и потом в течение двух-трех недель регулярно навещал девушку, пока она не стала на ноги.

Выздоровев и немного окрепнув, Агнеш тотчас же пошла на свой завод. С утра до позднего вечера она трудилась наравне с мужчинами, расчищала развалины, восстанавливала взорванные коммуникации. Видимо, это окончательно подорвало ее силы, и девушка слегла. Советское командование не оставило ее в беде: все тот же военврач увез ее в загородный санаторий, где она лечилась почти два месяца. За время отсутствия товарищи по работе привели в порядок и отремонтировали ее квартирку на верхнем этаже, в стенах и потолке которой зияли дыры, оставленные снарядами и минами в дни осады. Вернувшись из санатория, Агнеш Сабо в тот же день побежала в свой цех — их завод уже начал давать продукцию. Год спустя умерла ее тетка, вдова Концне, и девушка осталась одна…

На следующий день, около семи часов утра, у меня на квартире раздался телефонный звонок. Дежурный врач из клиники, где лежал дядюшка Татар, сообщил, что старый привратник пришел в себя и мне разрешен с ним пятиминутный разговор.