Записки следователя из Будапешта

— Я иду к нему. Он старше.

— В кассу?

— Бывает, и туда.

— Хорошо, спасибо.

Я закончил допрос, тем более что на стол мне положили записку, в которой говорилось, что некто (дружинник или боец рабочей милиции) обнаружил любопытную вещь. Как только Немеш вышел, мне доложили, что это за вещь: спортивная сумка, полная конвертов, в которых должны были раздавать зарплату и которые исчезли вместе с деньгами.

Значение этой находки было велико. Это — явный след! Нашедший, идя утром на работу, переходил через мостик над каналом. У края берега, на кусте, склонившемся над водой, он заметил висящую сумку. Достав ее, заглянул внутрь. Там лежал бумажный мешок, набитый смятыми конвертами, такими, в каких обычно выдают зарплату. Тут же подумал: находка может иметь отношение к преступлению, к взлому кассы, о чем в городе уже было известно. И он отнес сумку в отделение милиции.

Я немедленно дал распоряжение, во-первых, сосчитать, сколько денег было в конвертах, ведь на каждом из них стояли фамилия и сумма; во-вторых, спортивную сумку беречь как зеницу ока, сохранить на ней возможные следы и отправить в Будапешт, в лабораторию. В результате подсчета оказалось, что в сумке первоначально была примерно половина украденной суммы. Значит, должна быть где-то и вторая сумка, с другой половиной денег. В некоторых конвертах даже оказались деньги: 10-, 20-, 50-форинтовыми купюрами. Вывод был ясен: конверты опустошали в спешке, у преступников не было времени повнимательней заглядывать в них, мол, мелочь, нечего с ней возиться.

Эти данные уже могли служить отправной точкой. Подтверждалось и мое предположение о том, что преступников надо искать в городе; они — местные жители и после кражи находятся где-то поблизости. Подкреплялась и наша другая версия: их было двое, и деньги они, как видно, поделили. Один из них бросил сумку, другой либо был более осторожен или сделал то же, но в ином месте. Но тут же возникал вопрос: как мог столь расчетливый, осмотрительный, ловкий преступник, первоклассный организатор допустить такую глупую ошибку? Ведь бросить сумку где попало — это же примитивнейший просчет.

Особенно занимал меня последний вопрос. На такой шаг преступники могли пойти по какой-то причине, размышлял я, которая шла вразрез их планам. Может, им помешали. Или их заподозрил родственник, знакомый. Возможно, неожиданно появилась, вмешалась в дело посторонняя личность? Все это заставило преступников еще ночью освободиться от всего, кроме денег. Спортивная сумка могла их выдать. А если она принадлежит другому лицу? Если я рассуждаю правильно, значит, преступник, бросивший сумку, раньше где-то похитил ее, взял или попросил на время.

Я поторопил экспертов в лаборатории с исследованием. Ответ пришел быстро: результатов нет, следы пальцев обнаружить не удалось. Пришлось дать двум нашим сотрудникам не очень-то благодарное и приятное задание: с сумкой в руках обойти вокруг места ее обнаружения все дома, квартиры и опросить каждого, не знакома ли она ему. Сумка была ношеная, поэтому спрашивать в магазинах, кому она была продана, не имело смысла.

Опрос результатов не принес. Тогда мы выставили сумку у заводских ворот, а рядом повесили объявление: кто знает ее хозяина или имеет иные сведения о сумке, сообщите нам, разумеется, за особое вознаграждение.

Конечно, мы продолжали работу и на заводе. Однажды утром я зашел в комнату кассира, туда, где стоял сейф. Хорват работал. Я попросил его не отрываться от дел, дать мне спокойно осмотреть помещение. Он продолжал работать, но на сей раз явно в возбужденном состоянии. Я сел в угол комнаты. Стол главного кассира стоял у окна, напротив двух дверей, открывающихся из соседних помещений. Несгораемый шкаф — у двери, справа в углу. Одна дверь вела в финансовый отдел, другая — в бухгалтерию. Письменный стол невелик, на нем едва помещалась куча бумаг, которую ворошил главный кассир, и мне казалось, что он никак не может найти нужную. Конечно, это я относил за счет своего присутствия.

Прошло более получаса, кассир постепенно успокоился и вошел в нормальный ритм работы. А я думал: да, здесь, вот так, в такой обстановке, в рабочее время должен был готовиться преступник к краже. Подготовился он хорошо, значит, бывал здесь часто.

— Как сыграла ваша команда в воскресенье? — спросил я Хорвата.

— Проиграла, — ответил он.

— Моя тоже, — продолжал я.

— Да? За кого же вы болеете?

Мы начали говорить о спорте, затем я попросил кассира достать спортивную газету и посмотреть в ней результаты матчей, которые, как оказалось, интересовали нас обоих, а точного счета мы не знали. Главный кассир сначала поискал газету в портфеле и не нашел, затем достал ее из кармана пальто.

— Вы всегда кладете газету в карман?

— Нет.

— Куда же?

— Когда как, каждый раз в разные места.

— Позовите сюда Немеша, — сказал я неожиданно.

— Зачем?

— Позовите.

Кассир поднял трубку телефона, и молодой человек тотчас явился.

Увидев меня сидящим в углу, остановился. Я попросил его не обращать на меня внимания, вести себя как обычно. Затем спросил у парня:

— Немеш, скажите, где вы просматривали здесь газеты?

— Видите ли, дядюшка Лайош чаще всего складывал их на сейфе.

Тут заговорил главный кассир.

— Сколько раз я говорил ему, чтобы не читал газет у меня, здесь не читальный зал. Бери с собой, прочтешь и верни. А он обопрется о кассу, разложит сверху газету и читает.

Да, несгораемый шкаф располагался довольно низко, словно дополнительный столик в комнате; человеку удобно подойти к нему и читать стоя.

— Дядюшка Лайош, вы сами здесь складывали газеты и все такое прочее, разве не так? А брать с собой газеты в нашу комнату я не хотел: еще кому-нибудь бросится в глаза.

— Разве ваше поведение бросалось кому-либо в глаза? — спросил я.

— Что вы! — запротестовал он. — Мне к диссертации надо готовиться. Для нее пользуюсь материалами и нашего завода, порой сижу, изучаю их. А кое-кому из начальства не по душе, что я институт кончил и пишу диссертацию. Боятся, как бы я не обскакал их, хотя они и старше меня. Поэтому думал уйти отсюда на научную работу, надоели завистники вокруг.

— Это понятно, — заметил я. — Хорошо, спасибо.

Он ушел. Я обратился к главному кассиру.

— Как вы могли допустить, чтобы здесь, в служебном помещении, читали газеты? Это серьезное нарушение правил. Читать газету, да еще на сейфе?

— Сейф, в основном, пустовал. К тому же я неоднократно говорил Ласло, чтобы не читал здесь. Он лишь посмеивался: чего это я, мол, так напуган?

— Часто он приходил сюда читать?

— Да.

— Стоя у сейфа, он только читал, ничего другого не делал? Я имею в виду, ничем подозрительным или посторонним не занимался?

— Нет, абсолютно ничем. Хотя, впрочем, раз или два это было, читал там и другие бумаги, например, однажды попросил расчетную ведомость. Дескать, для диссертации нужно, как и сам об этом говорил вам.

Я попросил главного кассира показать, как облокачивался о сейф Немеш, когда читал газету или другие бумаги. Старик показал. Оказалось, что стоял он или спиной, или вполоборота к письменному столу, да так, что кассиру было не видно несгораемого шкафа. Иногда край газеты свешивался сверху сейфа, пояснял мне Хорват, и показал — вот так.

— Словом, не исключено, что он мог касаться и замка?

— Считаю, исключено. Но мне не было видно. Правда, я и не присматривался.

Я решил проверить алиби Немеша.

В тот день, 11 октября, у его родителей действительно был юбилей свадьбы. Он был у них, даже песню послал им по радио в концерте по заявкам, вечером они все вместе слушали ее. Семейное торжество затянулось допоздна, и Немеш, как он и показывал на допросе, ночным поездом отправился к месту своей работы. И мне вновь пришла в голову мысль, что его нужно исключить из комбинаций.

Но тут случилось непредвиденное: ко мне явился один из служащих и таинственно сообщил, что Ласло Немеш пару недель тому назад попросил у него такой же бумажный мешок, в который были втиснуты конверты из-под денег в спортивной сумке. Свою просьбу он объяснил тем, что хотел бы хранить в мешке разные бумаги. Я снова вызвал Немеша. Вопрос поставил в лоб. Он ответил тоже прямо: да, просил мешок, ведь в коммерческом отделе скопилось много закупочных квитанций, вот и сложил их для сохранения в одно место.

— Не покажете ли мне этот мешок?

— Пожалуйста.

Мы прошли в коммерческий отдел, он открыл один из шкафов — бумажный мешок лежал там.

Между тем мне по-прежнему не давал покоя вопрос о замке сейфа. Как все-таки его открыли? Мы вызывали новых и новых слесарей, просили их, как и их предшественников, как и наших экспертов, разобрать замок. Результат был тот же: следов повреждения деталей, применения силы — нигде.

От населения городка и от работников предприятия к нам поступило много сообщений о том, кто и у кого в последнее время покупал болванки ключей, кто заказывал дубликаты ключей к замкам и так далее. В некоторых случаях упоминались лица, работающие на заводе, и мы обратили особое внимание на этих людей. Попутно скажу, были и такие случаи, по которым так и не добились вразумительного ответа, и мы поняли: скрытность допрашиваемых объяснялась то ли семейными неурядицами, то ли любовными делишками. Лучше было не будоражить страсти. Был, например, один из мастеров на заводе. Сам — прекрасный слесарь, купил заготовку ключа в магазине; или два служащих конторы заказывали ключи к квартире одной и той же секретарши; или директриса солидного ресторана — симпатичная молодая женщина (муж ее работал учителем физкультуры в местной средней школе) тоже хотела заказать ключ, но, когда мастер попросил образец, смутилась и ушла. Этими делами мы тоже не стали заниматься — еще вызовешь семейные распри.

Впрочем, последний случай заставил меня призадуматься. Имею в виду случай с директрисой ресторана. Мы знали, что у Ласло Немеша в городе много хороших знакомых, знали и то, что у женщин он пользуется успехом. Правда, в близких дружеских отношениях он был лишь с одним человеком, точнее с одной семьей — с учителем физкультуры Иштваном Банати и с его очень милой супругой, директрисой ресторана. Злые языки говорят: причину дружбы ищи прежде всего в женщине. А что, если Немеш был привязан не столько к Банати, сколько к его очаровательной спутнице жизни? Она работала по скользящему графику, каждую вторую неделю вечерами. И в эти дни Немеш бывал в ресторане без ее мужа. Впрочем, это мало кому бросалось в глаза, ведь там он ужинал. Но вот заметили, что на вечернюю трапезу он сюда ходил реже в те дни, когда хозяйка ресторана работала с утра. Кое-кто говорил: дескать, у Немеша с супругой Банати интимная связь, а уж совсем «злые языки» утверждали, что мужу обо всем известно и у них этакая семейная троица. Последнее казалось и вовсе злой сплетней, но не исключалось, что Немеш ухаживал за красавицей и отнюдь не безрезультатно. Вопрос только в том, что известно обо всем Банати и как он относится к этому. Внешне у двух мужчин разногласий не было.

Слесарь, которому женщина приносила ключ, не помнил ни его формы, ни его образца, даже не обратил на это внимание, ведь заказчица хотела, чтобы мастер выполнил просьбу сразу же, в ее присутствии. А слесарь отказался.

Мы начали прикидывать: тот ключ, с которого жена Банати хотела сделать дубликат, мог быть или от ее квартиры или Немеша, но, возможно, и от другой квартиры, где они или уже встречались, или собирались встречаться.

И я пригласил слесаря к себе. Пришел усталый пожилой человек лет шестидесяти пяти, старый кустарь-одиночка, три десятка лет работавший в своей мастерской в каком-то подвале. Начал задавать вопросы, допытываться, не припомнит ли он, пусть туманно, что это был за ключ. Нет, не помнил. Но все-таки из разговора с ним я кое-что узнал. Ключ, который ему приносили, был какой-то необычный. Ведь будь он простым, что стоило ему, рассуждал слесарь, за пять минут выпилить из болванки дубликат, тем более что к простым замкам он может сделать ключ с закрытыми глазами. Наверное и сказал он супруге Банати, мол, оставьте ключ, потому что он особой формы.

— Но какой же?

— Чего не помню, того не помню, — ответил мне мастер.

Я попытался задавать наводящие вопросы: с одной или двумя бородками, с длинным стволом или коротким, хромированный или нет. И вопросы снова помогли мне. Слесарь рассказал: ключ был с двумя бородками — это он помнит почти наверняка; более того, ствол для удлинения был напаян медью.

Эта деталь меня буквально потрясла: ключ от сейфа имел две бородки, ствол был длиннее обычного, причем удлинен куском железа, припаянного медью! Это заявление было тем ценнее, что слесарь сделал его мимоходом, отвечая на какой-то другой вопрос. Правда, можно было предположить, что он перепутал этот случай с другим. Тем не менее я понял: мадам Банати заслуживает особого внимания.

Первым делом надо было поинтересоваться, для чего она хотела заказать ключ. Спросить напрямую казалось нецелесообразным. А что если вызвать сюда ее мужа и допросить его?

Конечно, это удивило бы его, но вдруг он скажет что-нибудь о своей супруге и о Немеше. Может быть, он подозревает их в связи, разумеется, если дружба между ними вообще имеет место. А ревность может заставить его вспомнить такие моменты в их отношениях, которые будут важны для следствия.

Несколько минут ожидания, и передо мной уже стоял Иштван Банати — школа, где он преподавал, находилась неподалеку от завода. Хорошо сложенный, плечистый, среднего роста молодой человек, полный достоинства. Я пригласил его сесть, извинился за вызов, сказав, что дело вовсе не срочное, спешить было ни к чему. Просто мне хотелось услышать его мнение. Не только его, мнение других я тоже выслушивал, но поговорить с ним особенно важно: толковый человек, с высшим образованием, широким кругозором, да и по профессии знаком со многими людьми. Его мысли и рассуждения, возможно, окажут помощь в выяснении истины.

Я был поражен его реакцией. Во-первых, он заявил, что не желает наушничать милиции. Во-вторых, если он кого-то и подозревает, все равно об этом мне не скажет, поскольку не хочет неприятностей безвинным людям. И, в-третьих, он вообще никого не подозревает, для него вся эта история представляется невероятной и он склонен даже не верить в нее.

Все это Банати преподнес весьма вежливым тоном, с чувством холодного превосходства, от него так и веяло непоколебимым спокойствием непричастного человека, стоявшего выше всего этого. И все же что-то выдавало его: спокойствие было деланным — указательный и средний пальцы правой руки непрерывно подрагивали. Конечно, постановка вопроса уже сама по себе дает повод для волнения. Да и поза, в которой он сидел, требовала определенного напряжения. Ну, а если он и сам подозревает связь жены с Немешем, то его нервное состояние — дело понятное. Более того, как это ему удается при таком волнении столь хорошо владеть собой?

А что если мне зацепиться за его нервозность, попытаться усилить ее до такой степени, чтобы добиться от него хоть чего-нибудь? Ведь за всякой позой таится нечто естественное и человеческое. Чтобы добраться до сущности, я видел два пути. Первый — снять напряжение, возвратить собеседника к нормальному разговору, тону, поведению. Второй — довести позу до такой степени напряжения, когда выдерживать ее становится не под силу. Для первого пути возможностей было маловато, поэтому пришлось избрать второй путь. Итак, надо привести его в состояние раздражения. Вызвать, так сказать, моральный шок.

— Вы уж извините меня, Банати, — начал я. — Вы учитель физкультуры, человек спорта, и мне пришло в голову спросить у вас, не знаете ли что-нибудь о той спортивной сумке, в которой нашли конверты из-под денег. Сумка выставлена на главной улице в одной из витрин. Кому могла она принадлежать?

— Как кому? — ответил он очень резким голосом.

— Просто скажите, чья эта сумка? Разумеется, если вам это известно.

— Ну, знаете, это уже почище клеветы! И вы не имеете никакого права!..

— Права на что, дорогой Иштван Банати? — спросил я вежливо, видя, что мой замысел удается. — Не имею права на расследование преступления?

— Нет, я не о том. Не имеете права обвинять!

— Сначала вы говорили о клевете, сейчас об обвинении. Решите же, наконец, что все-таки вы имеете в виду.

Я знал, что струна лопнет именно в этот момент. Лицо его побагровело, он встал, резко опустил руки по швам и очень медленно, стараясь не повышать голоса, сказал, а скорее, прошипел:

— Охотно проинформирую вас обо всем, что мне известно, но я не потерплю попыток заставить меня клеветать на других, как не допущу и клеветы на себя. У вас есть еще вопросы?

— Садитесь.

Он продолжал стоять.

— Садитесь и закурите. Вы меня неправильно поняли. Я хотел только узнать ваше мнение о преступлении. Ведь есть же у вас суждение о случившемся. И ваше мнение обо всем этом для меня очень важно, поскольку вы давно работаете здесь, многих знаете. Вот, собственно, об этом и речь.

Я протянул пачку сигарет. Он взял одну. Рука у него дрожала.

— Да сядьте же, умоляю, и успокойтесь. В конце концов, у вас нет никаких оснований волноваться. Видите ли, — начал я после небольшой паузы, в течение которой мы затягивались дымом, — я думал так: вы сами ожидаете, что меня заинтересует ваше мнение по этому делу. К кому же обращаться, как не к таким, как вы, людям толковым, образованным, разумным? Сами мы без помощи других в лучшем случае будем лишь медленно двигаться вперед. Возьмем хотя бы вашего друга, Ласло Немеша. Наверняка знаете, что мы не раз беседовали с ним, а раз вы приятели, то и дело обсуждали между собой. Поэтому и хотелось поговорить с вами. Теперь-то, надеюсь, вы понимаете меня?

Длинная тирада имела одну цель: посмотреть, как будут меняться его лицо, настроение, нервное состояние. Как среагирует он, услышав имя Немеша? И еще меня интересовало, скажет ли он хоть что-нибудь о жене, если я не упомяну о ней вообще в связи с Немешем. С другой стороны: если я попросту опущу разговор о спортивной сумке, будто бы забыл про нее, вернется ли он сам к этой теме?

Банати не говорил о жене, даже намека не сделал, и о сумке не обмолвился ни единым словом. Это было странно. С чего бы ему быть столь скрытным, раз уж он немного расслабился, отказался от позы? Что же заставило его так уйти в себя? Манерность? Едва ли. Оскорбленное чувство мужа, которому изменяют? Но тогда он иначе говорил бы о Немеше: его жесты, интонация, все высказывания о Немеше отнюдь не свидетельствовали о злобе на инженера.

Вот и все, что удалось выяснить.

Мы распрощались. На этот раз он приветливо пожал мне руку, улыбнулся и, уже уходя, сказал, что, если вспомнит по делу что-нибудь новое, явится сам.

Видно было, что уходил он с чувством облегчения.

Наш сотрудник, которому я поручил походить в окрестностях жилья Ласло Немеша, побеседовать с людьми и поинтересоваться связью Немеша и супруги Банати, вернулся с весьма интересной новостью. От одного электромонтера завода — соседа Немеша, бывшего с ним не в очень добрых отношениях, он узнал следующее: Немеш два месяца тому назад — дата совпадала с днем, когда супруга Банати приносила ключ слесарю, — попросил у этого монтера инструменты для каких-то поделок. Монтер дал ему несколько напильников, плоскогубцы, молоток. В тот же вечер Немеш вернул инструменты, сказав, что они слишком велики, нужны поменьше размером. Монтер спросил, что за работу надо выполнить. Немеш ответил: испортилось радио, хочу починить. Монтер предложил свои услуги, мол, придет, посмотрит приемник, но Немеш поблагодарил и не принял предложения. Сотрудник, доложивший об этом, сообщил мне еще и такую деталь: у Немеша нет и в ту пору не было радиоприемника.

Вот теперь был смысл всерьез понаблюдать за этими тремя людьми. Я все больше и больше убеждался в том, что тайна где-то здесь, в этом круге, в котором мы ведем следствие: главный кассир Лайош Хорват, руководительница бригады кассиров Мольнарне, Ласло Немеш, работники бухгалтерии и финансового отдела. Правда, я не мог с уверенностью сказать, что преступник один из них, но в том, что преступника надо искать через них, сомнений у меня уже не было.

Несколько дней мы наблюдали за мадам Банати и Немешем. Однажды любопытство заставило и меня понаблюдать, но не за Немешем, не за его пассией, а за самим Банати. Этот человек все еще интересовал меня больше остальных, правда, в той лишь мере, в какой можно было предположить его участие в деле. И действительно, если уж так, то его роль казалась слишком неблагодарной и несколько смешной: роль мужа с рогами. Дай, думаю, посмотрю на его поведение, когда он занят профессиональными делами, преподает физкультуру. Кроме работы в школе, он был еще и тренером, наставником одной из женских гандбольных команд города. Может, он там восполнял то, что отнято у него дома.

На мотоцикле Банати прямо из школы направился на стадион, где проводил тренировки своих подопечных. Я знал, куда он поехал, и старался по дороге не упускать его из виду, тем более что Банати уже знал меня в лицо, да что там Банати — весь город, В такой ситуации лучше выступать в открытую. Я пешком пришел на стадион — он был недалеко — и вошел в ворота. Тренировка шла на открытой площадке. Тренер стоял с краю и руководил разминкой. Я подошел поближе поприветствовать его, не дать ему заметить меня первым. Когда я поздоровался, он заметно удивился, но не стал спрашивать, зачем я здесь. Тренировка продолжалась, потом спортсменки пошли в зал. Я остался на площадке.

Мотоцикл Банати стоял у двери в зал. «Какая полезная вещь мотоцикл в маленьком городке, — подумал я. — В два счета можно выбраться в окрестности: на прогулку за город, на спортивные мероприятия в ближайшие села, даже в горы или на озеро Балатон. Не так-то уж плохо живется учителю физкультуры. И почему только педагоги не едут на периферию?»

Вот так рассуждал я про себя и завидовал тем, кто живет такой тихой, мирной, спокойной, без больших забот жизнью. Я вышел со стадиона на улицу и начал осматривать окрестности. Тем временем тренировка закончилась. Хорошо, что я не остался у ворот, когда Банати вышел со стадиона в сопровождении группы девушек. Тренер сел на мотоцикл, нажал на рычаг стартера и умчался. На руле у него висела спортивная сумка, в ней два мяча.

Девушки начали прощаться, одна из них направилась в мою сторону. Когда она приблизилась, я остановил ее. Спросил, знает ли меня. Сказала, нет. Слышала ли об ограблении кассы? Конечно, слышала, весь город говорит об этом. Кого подозревает? — спросил я. Удивилась: почему этот вопрос задан ей? — Просто так, — ответил я. — Могу спросить у любого; сам не знаю, кто скажет мне что-нибудь интересное. К ней обратился потому, что не так уж много в городе спортсменов, а тот, кто вскрыл сейф, часть опустошенных конвертов сложил в спортивную сумку. Она была старой, и нам не догадаться, кто пользовался ею. Сейчас она выставлена в витрине, но никто не приходит с сообщением, что ее опознал. Может, владелец и вовсе не из этого городка?

Моя собеседница ответила, — предварительно представившись: Ласлоне Конц, муж железнодорожник, — мол, откуда мне известно, что она опознала сумку?

Я постарался скрыть свое удивление.

— Видите ли, нам известно многое, но пока недостаточно, и хотелось бы послушать тех, кто знает больше. Поэтому сначала я не говорил об этом, а теперь прошу, расскажите, что вам известно.

Она окинула взглядом предвечернюю улочку.

— Пишта не узнает об этом? — спросила она, явно имея в виду Банати.

— Никто ничего не узнает, ни Пишта, ни другие. Впрочем, спрашивая вас, я хотел лишь проверить то, что нам и без того известно.