Записки следователя из Будапешта

А что думает о преступлении сама Мольнарне? На допросе она сначала говорила, что несгораемый шкаф с деньгами закрывала в присутствии других, открывала тоже на глазах у людей.

Более того, главный кассир Лайош Хорват, когда она ушла, некоторое время оставался в помещении, хотя рабочий день уже закончился.

Тем временем прибыл наш эксперт по замкам. Он тщательно осмотрел дверцу сейфа и подтвердил, что при вскрытии шкафа сила не применялась, замок был открыт ключом, возможно, вторым или же очень точно подделанным третьим.

Второй ключ хранился в сейфе у директора предприятия, и его мы нашли на своем месте. Директор утверждал: не может быть, чтобы ночью он исчезал оттуда.

А вдруг есть третий экземпляр ключа? Быстро надо было выяснить, как попал сейф на завод. Мы узнали, что его купили в соседнем городе, у другого предприятия, лет пятнадцать тому назад. А как оказался сейф на том предприятии? Еще во время войны, а вот откуда — неизвестно. Никаких документов не сохранилось. Мы тут же поинтересовались (с помощью коллег — следователей из того города), кто там пользовался сейфом, кто имел доступ к ключу по долгу службы, а кто, возможно, незаконно.

Следствие тем временем продолжалось. Теперь стало очевидно, что преступление мог совершить только такой человек:

1) который получил доступ к первому ключу и после кражи снова положил его на место;

2) который мог добыть один из ключей еще тогда, когда шкаф принадлежал прежнему владельцу;

3) кто хорошо знает обстановку на заводе;

4) кто досконально знает порядок и время выдачи зарплаты;

5) кто хорошо знаком с обстановкой вокруг здания, со всеми уголками поблизости (а может, и с людьми, работающими в конторе);

6) человек неглупый, способный создавать нужные для себя условия и использовать обстоятельства;

7) кто (если замок сейфа и двери помещения были открыты не подлинным ключом) располагает знаниями техники и может своими руками изготовить отмычки.

Последнее предположение было оправдано лишь в том случае, если грабитель не заказывал ключей у слесаря. Возможно, что в деле замешано не одно лицо. Наиболее вероятным казалось участие двух человек. Несколько наших сотрудников обошли всех слесарей, имеющих свою мастерскую в городе, пригласили их к сейфу, показали замок, спросили, как можно было открыть его, и не помнят ли они, чтобы кто-нибудь просил их изготовить подобный ключ. Мастера приходили один за другим, высказывали единое мнение, будто сговорились: так чисто открыть замок можно лишь ключом от сейфа или же отмычка была сделана очень тщательно. Подлинный ключ имел весьма замысловатую форму, и все слесари, как только взглянули на него, в один голос заявили: сразу видно, что это ключ от несгораемого шкафа. И все утверждали, что, дескать, насколько помнят, таких ключей не делали.

Правда, трудно было представить, чтобы взломщик, если, конечно, имел голову на плечах, — а ума ему явно не занимать, — бегал ко всем кустарям в городе заказывать ключ. И тем не менее мы не отказывались от этой версии. Есть в каждом расследовании одно правило: любой преступник непременно где-то допустит просчет, поведет себя нелогично, непоследовательно, совершит нечто такое, что по своей незначительности в ходе подготовки «дела» не будет учтено, всплывет нежданно-негаданно при совершении преступления. Поспешное решение, которое надо принимать, порой приводит к просчету. К тому же иной раз появляются и непредвиденные обстоятельства. Вот только знать, где эти мелкие ошибки совершены, в чем проявились, пока было нам не дано. Ведь мы искали, по сути дела, во тьме. Значит, нам следовало делать и нелогичные шаги, как, скажем, в физике, когда неудачный эксперимент порой приводит к правильному решению. При расследовании преступления надо различать то, что подозреваем или предполагаем, что думаем, от того, что знаем наверняка и что можем доказать.

Другим шагом, который мы сделали в такой обстановке, было тщательное изучение работников бухгалтерии и финансового отдела. Основное внимание мы обратили на главного кассира Лайоша Хорвата. По словам бригадира, в тот вечер он оставался в помещении кассы и после того, как Мольнарне закрыла полный денег сейф, хотя рабочий день уже кончился и дел у него здесь, казалось бы, не было никаких.

Разговор с Хорватом мы начали с того, что допросили его как свидетеля. Однако раньше мы поинтересовались и его личностью. Узнали, что он уже давно достиг пенсионного возраста, сейчас ему шестьдесят пять. На заводе работает без перерыва двадцать лет, последние десять — главным кассиром. Живет вдвоем с женой, дети давно замуж повыходили, поженились и разлетелись из родного гнезда. Имеет собственный домик, жилье обставлено первоклассно, зарплаты (работает только муж) хватает. Ни о чем таком, что требовало бы больших денег, не мечтает. Значит, исключалось, чтобы он пошел на риск добывать средства столь опасным путем. Мы рассуждали: если даже и встретятся какие-либо улики против Хорвата, брать его под подозрение тоже не следует, в худшем случае он без умысла, неожиданно для себя мог стать лишь орудием в руках преступников.

Главный кассир производил впечатление на редкость спокойного скептика, безразличного ко всему человека. Я объяснил ему, что приглашение в качестве свидетеля он должен понять правильно: не располагая соответствующей информацией, мы ничего не добьемся. Поскольку сейф стоит в его комнате, а ключи от сейфа, когда он пуст, уже многие месяцы хранились в одном из ящиков письменного стола в той комнате, где работают его подчиненные, он непременно должен знать о таких вещах, которые могут иметь отношение к преступлению. Итак, мы рассчитываем на его искренность и ждем от него помощи.

От такого вступления Хорват пришел в замешательство. Крайне сдержанно, хотя и с досадой, он принялся утверждать, что, мол, ничего ему не известно, в последние дни и даже месяцы ничего особенного не примечал, как и в день накануне кражи; самому ему деньги не нужны, да и о своих сослуживцах он тоже не может сказать, чтобы кто-либо отважился на такое.

И мы опять ничего не добились. Надо было, чтобы он подробно, с желанием помочь нам, откровенно рассказал о себе и о событиях недавнего прошлого. Рассчитывая на эффект легкого шока, я напрямую спросил:

— Когда вы ушли вчера вечером из кассы?

Он удивленно взглянул на меня и произнес:

— Какое это имеет значение?

— Нам известно, что вы оставались в кабинете некоторое время уже после того, как все разошлись. Так было?

— Да.

— Зачем?

— Да просто так.

— Как долго вы находились в помещении кассы?

— С полчаса.

— Что делали за это время?

— По существу, ничего.

— Зачем же тогда оставались там?

— Я уже сказал, без особых причин. Не было настроения уходить, бывает ведь такое.

Сколько я ни спрашивал дальше, ничего нового от него не услышал. О себе главный кассир не хотел говорить больше, а о коллегах высказывался как благородный кавалер прошлого века, защищающий честь своей дамы. Вел себя неумно, говорил явно необоснованно. Мы поняли: здесь что-то не так.

Кстати сказать, если мы вызывали кого-то и допрашивали в качестве свидетеля, это довольно скоро становилось известным работникам завода. Ничего особенного мы в этом не усматривали, ведь на заводе в результате преступления не выдали зарплату и люди, естественно, интересовались ходом следствия. И я ничуть не сожалел об этом, хотя столь широкая гласность подчас и мешала нам, но в большинстве случаев все же помогала. Рабочие, при всяком новом варианте наших рассуждений, сами — в мыслях тут каждый считал себя «шерлокхолмсом» — разрабатывали свои версии, шли к нам, рассказывали нам новые данные, приводили неизвестные детали, тем более когда ход следствия не отталкивает их, а, наоборот, вызывает доверие, вот и шли они к нам со своими мыслями.

После допроса главного кассира пришел ко мне один работник завода и поведал, что вечером, как только стемнело, видел Лайоша Хорвата, когда тот, стараясь остаться незамеченным, прогуливался неподалеку от завода. Прячась в тень, кого-то поджидал, потом опять прогуливался, не выходя на свет.

Рабочего, максимально соблюдая осторожность, чтобы никто не заметил, попросили выйти на то место, откуда он видел главного кассира. Действительно, отсюда просматривались и вход в заводоуправление, и небольшой дворик, который располагался между заводскими воротами и конторскими помещениями.

Я снова вызвал главного кассира и, когда он сел, без обиняков спросил:

— В прошлый раз вы утверждали, что с завода пошли сразу домой?

— Да.

— Это было действительно так?

Он посмотрел на меня. Вид у него был слегка нервозный и неспокойный. Заметно было, как хотелось ему сейчас узнать, что это я замышляю. И он ответил на вопрос вопросом:

— С чего это вы взяли, будто было иначе?

— Просто с того, — ответил я, — что домой вы пришли намного позже.

Он смутился.

— Но, видите ли, я… я не обязан отчитываться перед вами в своих личных делах.

— Это точно. Только расхожденьица есть в ваших показаниях, а они-то вдруг да и будут связаны с кражей, которая далеко не личное дело.

— Отказываюсь отвечать на ваши вопросы, — резко ответил мне главный кассир.

Я немедленно распорядился взять его под стражу.

Признаться, я до сих пор не мог всерьез думать, что этот почтенный человек замешан в деле. Скорее всего утаивает какую-то старческую блажь или чего-то стыдится.

Тут же провели у него на квартире обыск. Ничего подозрительного не нашли, разве что на дне гардероба четырьмя аккуратными пачками 40 тысяч форинтов. На свой арест и обыск Хорват прореагировал тем, что вообще не произнес больше ни слова. Сжимал тонкие старческие губы и молчал. Однако жена с перепугу все выболтала. Рассказала, что муж с будущего года собирался выйти на пенсию, пора, дескать; к тому же устал от работы, болезни всякие, нервы опять же, но сначала хотел привести в порядок финансовые дела. Весной домик хотели отремонтировать, а на это надо 30—40 тысяч форинтов. Вот и экономили, где могли, копили денежки. К тому же она уговорила мужа давать знакомым в долг под проценты. Супруг ни за что не хотел соглашаться, но в конечном счете уступил. В тот самый вечер, накануне кражи, должен был получить долг от одного работника завода, женщины. Она, видите ли, несколько раз пропускала срок, все не платила, и Хорвату пришлось дожидаться ее у заводских ворот. Месяц назад дал ей 750 форинтов, рассчитывая получить 800. Вот этих ростовщических делишек и стыдился кассир.

Прошел всего лишь день, как Хорват был под арестом, — и вот результат. Когда он был освобожден из-под стражи, его словно подменили, особенно после того, как он убедился, что операцию «под процент» мы держим в строгом секрете и не собираемся что-либо предпринимать по этому поводу.

Хорват дал весьма интересные сведения. Нет, он никого ни в чем не подозревал, как говорил об этом и раньше, и сейчас высказывал не мнение, а то, что заметил.

Оказалось, что наблюдать умел, и неплохо. Тихоня, неразговорчив, в разговор с другими вмешивался редко, в личных делах вообще замкнут, но тем больше он видел, что творилось вокруг. И взирал он на это, думая о том, что жизнь его уже на закате и, кто знает, не придет ли завтра ей конец. Два десятка лет работы на одном предприятии (все его коллеги пришли сюда позже, и за каждым он с самого начала и с выгодной позиции наблюдал, как раскрывалась, формировалась личность) — большой срок; относиться к кому-либо с предубеждением было ему ни к чему.

Вот с этой точки зрения и характеризовал он своих сослуживцев. О Мольнарне сказал, что живет она уравновешенной жизнью, уверена в себе, решительна, а с мужем брак у них чисто символический, вероятно, из-за детей не расходятся, муж ведет самостоятельный образ жизни, независимый от супруги. Говоря о членах бригады кассиров, — отвечая на мой вопрос, разумеется — упомянул и о Ласло Немеше. Дескать, молодой человек, весьма самоуверенный, работу на заводе считает для себя временной, хотя трудится здесь с момента окончания института. Хочет достичь бо́льшего, да и способен на большее, толковый, здравомыслящий парень, стремится учиться, вот и на конкурс подавал заявление (это мы уже знали), метит на ассистента профессора в каком-то научно-исследовательском институте, первый тур якобы прошел, и есть шансы получить там должность. Конечно, тогда он уедет отсюда. Родители живут в курортном городке Балатонфеньвеше, у них свой особнячок и полный достаток. И здесь парню везет: окажись он на скромной зарплате, родители помогут.

В этой последней информации был ряд таких сведений, которые лично Хорвата не касались, поэтому я спросил у него, от кого он все это узнал. Главный кассир ответил: от Немеша, который часто заходит к нему поболтать. Друг другу они симпатизировали, и было у них нечто общее: оба стояли выше мелких личных забот, хлопот, интриг, столь частых среди конторского персонала. А большая разница в годах компенсировалась, по словам главного кассира, общим интересом к спорту. Рабочий день, особенно понедельник, начинался всегда с того, что Немеш заходил к Хорвату и обсуждал с ним спортивные события конца недели или предыдущего дня.

Я допросил Немеша. Ко мне вошел приятной наружности, высокий, темноволосый, аккуратно, но не франтовато одетый молодой человек, производящий впечатление педанта. Из его первых слов я понял, что он точно знает, о чем говорит, понимает смысл и значение сказанного. Фразы у него правильные, хорошо сформулированные. Я сообщил, что пригласил его как свидетеля. Ответ был таков: пора бы уже, ждал, что вызовут.

— Почему ждали?

— Да ведь я имел прямое отношение к деньгам. Вот и думал, наверное, поинтересуетесь, что мне известно или что я могу вам сказать.

— Так что же вы можете нам сказать?

— Собственно говоря, готовых выводов у меня нет, как нет и версий. Разве что какие-то детали по вашему желанию уточнить могу. Вдруг пригодятся…

— Итак?

— А вы спрашивайте.

— Попробуйте задавать вопросы вы. Будто сидите на моем месте. Что бы вы спросили у себя, будь вы в положении следователя?

Парень задумался.

— Мне трудно войти в вашу роль.

— Что же, тогда я буду спрашивать, а вы обо всем рассказывайте. Не обязательно по порядку. Говорите все, что считаете нужным.

Медленно он начал говорить о деле. В общем-то сказал много такого, что мы знали раньше от главного кассира Хорвата, от Мольнарне и других. Новое было лишь в том, что свою роль он преподносил иначе. Ни слова, например, не сказал о том, что часто захаживал к главному кассиру. Это показалось странным. В то же время Немеш подчеркивал, несколько раз повторяя, что в ночь на 12-е его не было в городе, он ездил к родителям, которые отмечали тридцатилетие свадьбы. По этому случаю он даже отпрашивался у директора еще неделю назад и 10-го вечером выехал в Балатонфеньвеш. Оттуда утренним поездом вернулся домой.

Когда он все это рассказывал, я подумал: зачем столько оправданий, притом навязчивых? Впрочем, может быть, я ошибался. Ведь и до этого каждый, кто имел хоть какое-то отношение к украденным деньгам, начинал оправдываться. Оправдывалась Мольнарне, оправдывался главный кассир, другие служащие конторы. И все же мне казалось: Немеш делает это с особым упорством, в большей мере, чем следовало бы. Хотя, может, у него натура такая. Я подумал: а что, если поглубже копнуть эту тему? Вот только с чего начать? Дай сделаю вид, что не очень верю в то, на что он особо упирает.

— Кто может подтвердить, что в тот день вы ездили в Балатонфеньвеш?

— Как — кто? Родители, конечно, — ответил он, и в голосе послышались нотки негодования.

— А то, что прибыли домой утренним поездом?

— Вот билет.

Он достал из кармана листочек. Это тоже показалось странным. И я тут же спросил:

— Вы всегда сохраняете билет, когда ездите поездом?

— Чаще всего — да. Но если формулировать точнее, не сразу выбрасываю.

— Это почему же?

— Не знаю. Как-то так, остается в кармане.

— Словом, у родителей вы были в этом костюме?

Немеш покраснел слегка и, чуть помедлив, ответил:

— Да, в этом.

Конечно, я его только поддразнивал, но все же было любопытно. Стечение обстоятельств? Я решил продолжать допрос без задержки и заставить его говорить о том, о чем ему и не хотелось рассказывать.

— Скажите, в каких вы отношениях с главным кассиром Лайошем Хорватом?

— Как прикажете вас понимать? — прозвучал вопрос на вопрос.

— Очень просто. Какие у вас с ним отношения на работе, о чем беседуете? Ваши встречи бывают только по службе или у них есть помимо этого и какое-то личное содержание?

Пауза слишком затянулась, и я поторопил собеседника.

— Итак?

Он улыбнулся.

— Ей богу, у меня такое ощущение, будто я попал под перекрестный допрос, — произнес он и добавил: — Хотя, думаю, у вас другие намерения.

— Будьте добры отвечать на мой вопрос прямо!

— Ладно, — сказал он, став сразу серьезным. — Все это мне представляется смешным, но я отвечу. У дядюшки Лайоша я иногда занимал деньги. И он охотно давал, но под бо́льший процент, чем принято. А мне, в общем-то, было все равно… знаете, неожиданное свиданье или там еще что… Надеюсь, понимаете?

— А других связей с ним не было?

— Как сказать… Старик-то ведь мудрец. Хорошо разбирается в жизни.

— Кроме этого?

— Не знаю, о чем вы? Болтали с ним о чемпионате по футболу, о других спортивных делах.

— Когда у вас бывали такие беседы? После работы, в ресторане, в кафе?

— Чаще всего в конторе.

— Чаше всего или только?

— Только.

— Он вас приглашает или вы сами заходите к нему?