Записки следователя из Будапешта

Записки следователя из Будапешта

Протокол допроса автора

— Ваше имя?

— Берталан Маг.

— Возраст?

— Пятьдесят шесть лет.

— Род занятий?

— Следователь, подполковник милиции. Уже год в отставке. Для нашей профессии пенсионный возраст определен законом в пятьдесят пять лет.

— Вы хотите сказать, что в вашем деле человек исчерпывает свои «моторесурсы» раньше, чем люди других профессий?

— Пожалуй, да.

— Почему? Слишком велики нагрузки? Или повышенная опасность?

— И то, и другое.

— Не могли бы вы привести примеры?

— Да, конечно. Первое, относительно нагрузок, понять нетрудно — если мы напали на след преступника, то уже не смотрим на стрелки часов в конце рабочего дня. Впрочем, этот день у нас и не нормирован. Случалось, что я по неделям не ночевал дома, да и вообще по три-четыре дня подряд почти не смыкал глаз.

— Ну, а что касается опасности?

— Скажу несколько слов и об этом. Как-то раз моя оперативная группа преследовала вооруженного преступника, подозреваемого в убийстве. Неожиданно он вышел прямо на меня, лицом к лицу, поднял револьвер и спустил курок. Мне пришлось действовать в доли секунды — я схватил пистолет за ствол и свернул ему руку. Пуля разорвала мне ладонь, но я остался жив.

Другой случай — наша группа окружила здесь, в Будапеште, неподалеку от Восточного вокзала, одного преступника, нагло и жестоко расправлявшегося со своими жертвами, «специалиста» по уличным грабежам.

Преступник, загнанный в проходной двор, бешено отстреливался из автомата. Двое из моих сотрудников, прячась за углами зданий, теснили его ко вторым воротам проходного двора, где ожидал его я. Внезапно передо мной возникла обезьяноподобная фигура со «шмайсером», упертым в живот. Преступник обезумел от сознания безвыходности и долгой погони. У меня в руке был пистолет, и я не сомневался, что противник сейчас полоснет меня из автомата, но стрелять первым я не мог. Во-первых, это противоречило служебной инструкции, во-вторых, было ясно, что если я даже его раню, то он все равно успеет скосить меня очередью — нас разделяли всего пять-шесть шагов. И если даже не выстрелю я, он-то выстрелит все равно. Оставался единственный выход. Медленным движением я положил пистолет в боковой карман и, не двигаясь с места, громко и резко приказал пригнувшемуся, как для прыжка, дико вращавшему глазами и орущему: «Живым не возьмете!» преступнику: «Бросай оружие. Видишь, я убрал пистолет. Стрелять не буду». Но он продолжал кричать в исступлении, что перестреляет всех, как собак, и живым нам в руки не дастся. За его спиной затопали сапогами мои коллеги, что еще больше ухудшило мое положение. «Если ты застрелишь меня, тебя завтра же повесят. Если сдашься добровольно, суд учтет это как смягчающее обстоятельство…» Мои слова заставили его заколебаться, это я заметил. Тогда я продолжал: «Брось автомат, это для тебя сейчас единственное спасение…» И он с воем, скрежеща зубами, все-таки его бросил.

Третий случай: мы настигли банду грабителей, окружив ее в лесу. Со мной рядом шел мой сотрудник, молодой, очень способный, смелый и находчивый лейтенант. Бандиты яростно отстреливались, и в шуме перестрелки, да еще в темноте, я не заметил, как он упал. Пуля угодила ему прямо в лоб, парень даже не успел вскрикнуть. Лишь спустя полчаса мы узнали об этой трагической потере.

Было и такое, когда я сам был арестован и несколько дней просидел в тюремной камере. Это произошло в конце 1956 года. Помог случай — один из офицеров, командовавших тюремной охраной, узнал во мне преподавателя оперативного искусства в высшей офицерской школе, которую он недавно окончил. И мой бывший ученик в нарушение строжайшей инструкции выполнил мою просьбу: сообщил начальству, где я и что со мной. Оказалось, что мое начальство тоже толком не знало, куда я исчез. Было известно лишь, будто бы я оказался замешан в каком-то «грязном деле», а потому взят под стражу. Через два часа я был освобожден, а затем сумел доказать, что обвинение, выдвинутое против меня, было ложным от начала до конца. Его состряпали люди (кстати, в то время довольно авторитетные), которым по некоторым причинам не нравилась последовательная и беспощадная борьба с преступниками, проводившаяся моей оперативной группой… Таковы опасности в нашей работе. Нужны ли еще примеры?

— Пожалуй, достаточно. Но позвольте спросить, чем было вызвано это ложное обвинение? Зависть, ревность, месть?

— Ни то, ни другое. Мои обвинители имели в виду не меня, как личность, а мою линию поведения, деятельность руководимой мною группы. Поясню — в то время политическая конфронтация была весьма неясной и расплывчатой, осенью 1956 года еще четко не определилось, «кто есть кто». Так что мой пост был весьма соблазнителен для тайных сторонников реставрации старого строя, наших классовых врагов. Конечно, даже в те дни, я считаю, непозволительно было прибегать к подобным запрещенным приемам.

— Разве не интересно рассказать об этом случае в вашей книге воспоминаний. Вы не думали об этом?

— Думал. Но потом отказался от этой мысли. Дело в том, что эта история касается лично меня, а в своих воспоминаниях я вовсе не собираюсь ставить во главу угла свою собственную персону. О себе я пишу только в крайнем случае, там, где в интересах достоверности описываемых событий этого нельзя избежать.

— Тогда позвольте задать несколько «личных» вопросов сейчас, в предисловии к вашим воспоминаниям. Скажите, как была отмечена ваша работа на фронте борьбы с преступностью, продолжавшаяся без малого четверть века?

— Я получил много благодарностей, был удостоен нескольких правительственных наград, орденов и медалей. В общем и целом могу сказать, что мои начальники относились к моей работе с признанием.

— А подробнее?

— Полагаю, в этом нет особой необходимости.

— На каких же должностях вы работали за двадцать с лишним лет?

— Я начал рядовым оперативным сотрудником, а последние несколько лет руководил одним из управлений уголовного розыска страны. Прошел, так сказать, всю лестницу, от низа до верха.

— Как и почему вы стали следователем?

— Мне думается, читателей значительно больше интересует другой вопрос: как и почему тот или иной человек становится уголовным преступником? Кроме того, ответ на этот вопрос не отличался бы оригинальностью. В детстве я мечтал стать машинистом, летчиком, почтальоном, но, как видите, не стал, даже близко не подобрался. Одним словом, когда мне перевалило за тридцать, я оказался следователем, точнее сыщиком по уголовным делам. По убеждениям своим я был революционером, и когда после освобождения Венгрии в 1945 году мне предложили пойти на передний край борьбы за восстановление общественного порядка, сражаться против преступлений и преступников, я был счастлив и согласился. Вот так я и стал следователем.

— Значит, фактически в результате случайности?

— Я не верю в исключительную роль случайностей. Кроме того, два-три года спустя я мог бы оставить эту сферу деятельности. Но не оставил, и именно поэтому не верю в случайности, и в первую очередь во время ведения следствия. Я пришел к выводу, что в цепи случайностей и совпадений рождается и существует своя особая закономерность. Это необходимо усвоить и уметь распознать ее в любом деле, иными словами, найти и выстроить логику расследования, чтобы случайности, так сказать, работали на следователя, а не он сам оказывался в их власти. И если случайности вдруг оборачиваются против него, чтобы они не застигли его врасплох.

— Вы полагаете, это осуществимо?

— Если основываться на последних достижениях науки, вполне. Ведь нынче одна-единственная капля крови, один волосок или ниточка ткани, остатки табачного пепла или другие мельчайшие вещественные следы способны превратиться в решающие доказательства. С помощью медицины, например, мы можем много лет спустя установить подробности совершения очень многих видов преступлений. Такие же возможности открывают перед следователем и другие науки — химия, физика, биохимия. А если к этому добавить еще развитие психологии и психиатрии, то мы убедимся в том, что в распоряжении сотрудников органов борьбы с преступностью имеются сейчас весьма мощные союзники и помощники. Я не говорю уже о социологии, логике и специальных отраслях криминалистики…

— При раскрытии преступлений по-прежнему часто говорят об отпечатках пальцев…

— Верно, возьмем хотя бы дактилоскопию. В настоящее время имеются технические возможности обнаружить и снять отпечатки пальцев с таких предметов и по истечении столь продолжительного времени, что еще несколько лет назад было немыслимо, нам просто никто бы не поверил. А дактилоскопический узор является очень точным доказательством: математики подсчитали, что по теории вероятностей два абсолютно одинаковых узора могут, — заметьте, только могут! — встретиться в массе, равной 64 миллиардам аналогичных отпечатков. Практически это означает, что в пределах нашей планеты, а не только одной какой-либо страны существование двух одинаковых отпечатков совершенно исключено.

— Значит, возможность установить личность и найти преступника теперь резко возрастает?

— Да, это так. Но ведь преступники тоже знают об этом. Более того, они тоже стремятся использовать достижения науки и техники, но в своих, преступных целях, прямо противоположных нашим. Они, кроме того, весьма прилежно изучают право и уголовное законодательство, причем весьма ловко находят и используют все и всякие юридические лазейки, разумеется, в свою пользу. Например, некоторые преступления можно юридически «отредактировать» до такой степени, что уголовное преследование их совершителей становится крайне затруднительным. Особенно в том случае, если это преступление готовится заблаговременно и его совершает не один человек, а целая группа опытных «профессионалов». Пожалуй, можно смело утверждать, что научно-техническая революция произвела на свет и новый тип преступника, который, прежде чем совершить преступление, подробно разрабатывает его план.

— Выходит, соперничество между сыщиком и преступником по-прежнему сохраняется? Иными словами, игра продолжается?

— Продолжается, только в иной форме, чем прежде. Когда-то все расследование сводилось к допросу подозреваемых и свидетелей, к выявлению в этих показаниях противоречий и неувязок, которые затем следовало «увязать» или «развязать». Поэтому следователь всеми силами и средствами стремился к тому, чтобы вынудить преступника признаться в совершении преступления. Конечно, такие признания иногда оказывались далекими от истины; измученный допросами подозреваемый признавался в преступлении даже тогда, когда он совсем и не был в нем повинен. А свидетели, между тем, имели возможность заведомо его оговаривать, и этот оговор нередко имел силу решающего доказательства.

— Ну, а теперь, в наши дни? Разве признание вины потеряло свою доказательную силу?

— Не совсем так. Устные показания, в том числе и показания подследственного, могут прояснить многое. Но ни одно показание само по себе не имеет силы решающего доказательства даже в том случае, если подозреваемый добровольно признается в том, что преступление совершено им. Устные показания и признание виновного лишь помогают следствию обнаружить все причинные связи и построить замкнутую цепь из необходимых вещественных доказательств. Однако в большинстве случаев это происходит только тогда, когда подавляющая часть улик уже находится в наших руках, в руках следствия.

— А если на месте преступления не остается никаких следов?

— Так не бывает. Следы остаются после любого преступления. Вопрос лишь в том, способны ли органы следствия их обнаружить. Разумеется, под понятием «следы» я имею в виду не только чисто физические знаки, которые можно увидеть, пощупать, понюхать и так далее. Под термином «след» может скрываться, например, некая логическая связь или совпадение, скажем, периодическая повторность преступлений, совершенных одним и тем же способом. Во многих случаях, о которых я рассказываю в своих воспоминаниях, именно та или иная логическая связь отдельных признаков или событий была первым, но далеко не единственным «следом» преступления. Такая логическая цепь может быть, кстати, и негативной, когда она не подтверждает, а, наоборот, исключает какие-либо факты. Но и в этом случае она достаточна для того, чтобы служить исходным отправным пунктом для начала следствия.

— Не слишком ли ненадежны такого рода следы? Не могут ли они сбить следователя с толку, повести его в ложном направлении?

— Нет, не могут. Более того, я убедился, что логические следы очень часто более достоверны, чем следы физического свойства. Например, при расследовании одной квартирной кражи со взломом я столкнулся с явлением, когда логическое рассуждение и причинная связь оказались в полном противоречии со следами ног, обнаруженными на месте преступления. После тщательного фиксирования, выемки и измерения физических следов было установлено, что это следы дамских туфель, которые вели от небольшого окна в чулане, выходящего на внутренний двор, прямо до края террасы. По логике фактов, однако, взлом должен был совершить мужчина, который проник в квартиру именно через это окно. Через некоторое время, когда мы, руководствуясь все же логикой, а не формальными признаками, задержали преступника — мужчину, он признался, что действовал в туфлях домашней работницы хозяев квартиры, привязав их к своим ступням задом наперед.

— Остроумный прием, достойный детективного рассказа. Вы не находите?

— Возможно. Хотя, признаюсь, я не охотник смешивать столь модную ныне детективную литературу с истинными происшествиями и преступлениями. Ни в мыслях, ни в сравнениях. Так называемые «детективные истории» (заранее прошу извинения у тех, кого это может обидеть), с точки зрения опытного следователя, в подавляющем большинстве своем весьма примитивны. Надуманность и неправдоподобие так и вопиют во весь голос. И это, узы, не единственный их недостаток. Второй, еще более важный, состоит в том, что они не выдерживают никакой критики с точки зрения криминальной логики, логики преступника. Но поскольку цель подобной литературы заключается лишь в том, чтобы «захватить» читателя и пощекотать ему нервы, этой цели авторы детективов достигают вполне. Будем, однако, откровенны, не более того, поскольку их творения не имеют никакого отношения ни к жизни, ни к реально существующим в ней социальным проблемам. Между тем реальные, действительно совершенные преступления, — разумеется, на свой специфический лад, — отражают существующую социальную действительность столь же конкретно, реально по времени, месту и характеру, как это имеет место в научных исследованиях социологов, в репортажах с места событий или в художественных произведениях социалистического реализма. Современный детектив не имеет к ним, повторяю, никакого отношения и является как бы нейтральным «допингом» для нервов, только и всего.

— Если так, то получается, что истории о реальных преступлениях скучны и неинтересны?

— Напротив. Дело в том, что реальная действительность сама по себе всегда интереснее и волнительнее, чем любые вымыслы и домыслы. Но только в том случае, если читатель не будет себя заведомо обманывать и, беря в руки очередной «детектив», станет воспринимать его единственно как кроссворд или головоломку, в которой писатель нагромоздил и перепутал все на свете только для того, чтобы позабавить публику. При чтении же рассказов о раскрытии реальных преступлений он будет ясно отдавать себе отчет в том, что это и в самом деле отражение окружающей его действительности, пусть даже в особом, специфическом зеркале. В том, что, как говорит пословица, «эта сказочка про нас с тобой».

— Если так, то возникает еще один вопрос, в аспекте, так сказать, защиты интересов самого преступника. Вправе ли следователь рассказывать широкой публике историю о грехопадении, поимке и наказании такого человека, который уже искупил свою вину, отбыв срок заключения, — или вскоре его отбудет, — и через какое-то время, искупив свою вину, вновь станет полноправным членом нашего общества? Не оставит ли на нем этот рассказ о совершенном им преступлении несмываемое пятно позора?

— Вполне законный вопрос. В своих рассказах при такой ситуации я очень внимательно слежу за тем, чтобы не называть настоящего места действия, а также изменяю фамилии и имена. Конечно, в тех случаях, когда речь идет об особо тяжких преступлениях, за которые судебные органы выносили преступникам смертный приговор, эти предосторожности излишни. Но и тут я никогда не забываю о том, что можно невзначай оскорбить достоинство и честь непричастных к преступлению детей преступника, родственников и близких.

А теперь, пожалуй, настало время приступить к нашему рассказу…

Полмиллиона под кустом

«Медвежатники», так называют профессионалов-взломщиков несгораемых шкафов, составляют особую касту среди прочих представителей преступного мира. Они пустяками не занимаются и специализируются исключительно в охоте на крупного зверя — «медведей», так на воровском жаргоне обозначают несгораемые кассы и бронированные сейфы.

В первые годы после освобождения Венгрии Советской Армией число взломов несгораемых касс и бронированных сейфов уменьшилось. В большинстве случаев их совершали все те же «старые специалисты», оставшиеся от хортистского режима. Так или иначе с течением времени этот опасный вид преступлений уходил в прошлое — закоренелых «медвежатников» вылавливали, сажали за решетку на длительный «отдых», они старели и вымирали, как мамонты, не оставляя после себя преемников. Все реже и реже в сводках уголовного розыска попадалось слово «сейф», статистика успокаивала.

Неудивительно, что оперативное донесение, принятое центральной дежурной частью в Будапеште из Кечкемета в одно ничем другим не примечательное октябрьское утро 1961 года, прозвучало неожиданно. В нем сообщалось, что минувшей ночью на одном из крупнейших предприятий города из несгораемого шкафа, находившегося, как и положено, в бухгалтерии, похищены шестьсот тысяч форинтов. Эти деньги предназначались для выплаты заработной платы рабочим и служащим за первую половину месяца, которая должна была выдаваться на следующий день. Я без долгих сборов выехал в Кечкемет, чтобы возглавить следствие. Спустя три часа мы уже осматривали место происшествия.

Картина, открывшаяся перед нами в конторе заводоуправления, превзошла все ожидания и попросту огорошила: не видно было ни малейших внешних следов или признаков того, что несгораемая касса была кем-то вскрыта и ограблена. Мы не обнаружили ничего: ни следов ног на полу, ни отпечатков пальцев. Именно поэтому сам факт ограбления был обнаружен с большим опозданием.

Выдавал деньги рабочим непосредственно не сам главный кассир, а одна из сотрудниц отдела, пожилая женщина по фамилии Мольнарне. Чтобы ускорить процедуру, дело было организовано таким образом, что Мольнарне получала необходимую сумму в банке, затем специально составленная для этой цели из служащих бухгалтерии отдела бригада раскладывала денежные купюры и мелочь по конвертам, а Мольнарне вручала их людям после того, как они расписывались в ведомости. Состав упомянутой выше бригады почти не изменялся, деньги раскладывали каждый раз одни и те же сотрудники. Мольнарне контролировала их работу, а после проверки содержимого конвертов, в пять часов вечера, когда кончался рабочий день, все деньги, — и уже разложенные по конвертам, и остаток, который не успели разложить, — аккуратно складывала и запирала в несгораемый шкаф. Несгораемый шкаф стоял у стены в кабинете Лайоша Хорвата, главного кассира предприятия. В нем никогда не хранилось ничего, кроме денег, предназначенных для зарплаты. Таким образом, в течение двух недель шкаф пустовал, дожидаясь очередного дня, а ключ от него главный кассир держал в ящике своего письменного стола. Когда же накануне или в день получки в сейф поступали деньги, Мольнарне, тщательно его заперев, брала ключ себе и уносила домой.

Одиннадцатого октября, завершив рабочий день, Мольнарне, как обычно, заперла сейф, положила ключ в сумочку и отправилась домой. На другой день, придя к восьми утра на работу, она открыла сейф не сразу, а некоторое время спустя, занявшись сначала кое-какими повседневными мелочами, которых у каждого конторского служащего предостаточно. Покончив с этим, она достала ключ, вставила его в скважину и открыла дверцу, собираясь вынуть деньги. Полки сейфа были пусты. Не веря глазам, женщина невольно вскрикнула и позвала:

— Дядюшка Хорват! Подойдите сюда!

Старый кассир повиновался.

— Что вы видите в этом ящике?

Лайош Хорват глянул через очки, пожевал губами и не без юмора произнес:

— Пустоту.

Опомнившись, Мольнарне подняла шум и собрала возле шкафа чуть ли не всех сотрудников отдела. Не прошло и трех минут, как выяснилось, что ни она, ни старик-кассир отнюдь не галлюцинируют — сейф был пуст.

Потрясенные сотрудники тут же позвонили в городское управление милиции, оттуда внеочередное донесение о чрезвычайном происшествии полетело по проводам в Будапешт, а дежурный офицер, исполняя распоряжение высшего начальства, разыскал меня в Ходмезевашархее, где я занимался расследованием менее срочного дела, передал приказ немедленно выехать в Кечкемет и принять на себя руководство следствием. В результате в то же утро, в половине одиннадцатого я стоял перед настежь распахнутой дверцей сейфа и глядел в его, казалось, издевательски зиявшее пустое нутро.

Наши коллеги из местного уголовного розыска не ударили лицом в грязь — все было сделано правильно. Уяснив из сбивчивого потока слов по телефону главное, они тотчас выехали на место происшествия, деликатно и быстро выпроводили возбужденных бухгалтеров и конторщиц из кабинета главного кассира и из всех соседних помещений, где размещались сотрудники и через которые преступник мог проникнуть к намеченной цели. Кроме того, был оцеплен участок заводской территории, непосредственно примыкавший к зданию, на случай возможного обнаружения следов, оставленных вором на земле. Большинство сотрудников, присутствовавших в первые минуты после обнаружения преступления, были допрошены в качестве свидетелей, разумеется, поодиночке. Такая предосторожность диктовалась необходимостью, ибо перепуганные и взбудораженные случившимся бухгалтеры и конторщицы вполне могли принять услышанное от других за увиденное собственными глазами, спутать воображаемое с действительностью. Даже начинающему детективу известно, что в подобных острых ситуациях и воображение, и мышление неискушенных людей начинают работать особенно интенсивно, так что порой бывает весьма трудно провести между ними черту, по одну сторону которой находятся факты, а по другую — фантазия, ибо волны эмоций легко перехлестывают эту незримую границу. Психологи обычно говорят в таких случаях о повышенной взаимной диффузии эмоционального и рационального.

Первым сюрпризом для нас, специалистов, было то, что запор несгораемого шкафа, на первый взгляд казавшийся нетронутым, и на самом деле оказался таким, на его поверхности не нашли даже царапины. Более того, криминалисты-дактилоскописты — они успели примчаться из Будапешта почти одновременно со мной — не обнаружили ни малейших признаков проникновения или присутствия посторонних лиц в помещении, где стоял сейф. Ни одного отпечатка пальцев, никаких следов на ручках дверей, подоконниках оконных рамах, не говоря уже о самом сейфе! Из кабинета главного кассира вели две двери, одна — в бухгалтерию, вторая — в финансовый отдел, где сидели конторщицы, начислявшие зарплату. Обе двери запирались на ключ, но на замках тоже не установили никаких следов взлома. В стене было прорезано небольшое кассовое окошечко, выходившее в коридор, где в день получки выстраивалась очередь. Окошечко закрывалось раздвижными ставнями, которые запирались на надежную задвижку, открыть которую можно было только изнутри. Кассовое окошко нашли запертым, как обычно.

Внутренние двери, соединявшие все три комнаты, по утрам отпирала уборщица. Так было и на этот раз. Заботливая старушка пришла, как обычно, за час до звонка, аккуратно подмела полы и протерла сырой тряпкой все предметы с такой тщательностью, о которой теперь можно было только пожалеть. Педантичная чистоплотность уборщицы, увы, уничтожила наши последние надежды — комнаты сверкали чистотой.

В беседе со мной старушка подтвердила, что все двери были заперты, ключи она взяла с доски у дежурного вахтера, как всегда. Ничего подозрительного она не заметила. Замки в дверях открылись легко, посторонних предметов или каких-либо следов в комнатах она тоже не обнаружила. А свою работу она делает аккуратно и быстро, слава богу, не первый год. И вообще, ее никто еще не упрекнул за небрежность или верхоглядство.

Конечно, я не сказал уборщице, что эта ее добросовестность на этот раз и раздражает меня больше всего. Поблагодарив за информацию, я ее отпустил, а про себя отметил: надо поинтересоваться, не было ли у старушки каких-либо причин для того, чтобы сегодня прибирать особенно тщательно? Мысль о том, что она может быть непосредственно замешана в деле, я отбросил сразу же, задав ей первые два-три вопроса. Все признаки и обстоятельства, при которых было совершено ограбление сейфа, свидетельствовали о том, что преступники были ловкими, осторожными и умными людьми.

— Интеллектуальные бандиты, черт их возьми, — произнес вслух, словно прочитав мои мысли, один из дактилоскопистов, поднявшись с четверенек.

И все же ниточка была. Не исключено, что именно вчера кто-то дал старушке «добрый совет», а может, и прямое указание «вылизать» все помещения сегодня спозаранку особенно тщательно. Скажем, в честь дня рождения заместителя директора по хозяйственной части или прибытия какой-нибудь комиссии, мало ли что можно придумать…

— Товарищ лейтенант, через час вы допросите уборщицу еще раз, — приказал я одному из местных сотрудников. — Поподробнее, но предельно осторожно. Кроме того, так же вы поступите и с ночным вахтером, у которого хранились ключи от дверей.

Показания вахтера интересовали меня еще и по другой причине. Ограбление сейфа было совершено, вероятнее всего, перед рассветом. Большую часть ночного времени, с десяти часов вечера до шести утра, в проходной нес службу именно этот вахтер. Его застекленная будка помещалась возле ворот, а здание заводоуправления стояло метрах в двадцати от решетчатого забора и арки ворот. Если грабители проникли в здание с улицы, то им непременно нужно было пересечь это пустое пространство, хорошо освещенное яркими фонарями у ворот и над крыльцом единственного подъезда, ведущего внутрь здания. Фонари горели всю ночь.

Короткое замыкание? Прекращение подачи энергии или снижение напряжения в ночное время? Нет, как мы установили, ничего подобного в прошлую ночь не случалось. Все фонари и светильники были в исправности и образцовом порядке. Таким образом, весь двор просматривался сквозь стеклянную стенку проходной как на ладони.

Любопытно, что скажет вахтер?

Увы, ничего существенного он не сказал. Усатый дядюшка Понграц неизменно твердил одно и то же: всю ночь он не сомкнул глаз, сидел возле своего столика за перегородкой и никого не видел: «Будьте уверены, у нас незамеченной и мышь не проскочит!»

Не будь на рассвете дождя, да еще этого октябрьского утра, хмурого и туманного, возможно, и нашлись бы хоть какие-нибудь следы или точно удалось бы установить, были ли они вообще. К поискам мы привлекли даже собак. Пять псов обнюхали все в помещении бухгалтерии, и мы направились с ними к выходу. То и дело сбиваясь со следа, рыская вправо и влево, они все же вывели нас к заводской ограде. Миновав ворота, мы оказались на тротуаре, прошли по нему сотню-другую метров и вышли на шоссе. Здесь все наши ищейки потеряли след, и, хотя бились мы с ними долго, все было напрасно.

Да и уверенности в том, что они шли по следу грабителей, у нас не было. А если все-таки?.. Значит, ночной вахтер сказал неправду. Он или сам замешан, или заснул под утро и не смеет признаться. А может быть (в такую мерзкую погоду это немудрено), забылся, впал в этакую полудрему, что и сам не помнит об этом? Если первая версия правильна, то нетрудно представить, что именно он дал указание (или совет) уборщице навести в конторе идеальный порядок.

Однако ни вахтер, никто другой в то утро не давали уборщице ни указаний, ни советов. Старушка утверждала, что и на сей раз она убирала помещение, как всегда, на совесть. Это же подтверждали и другие работники конторы.

Тогда что же с вахтером? Если он вздремнул, очень трудно предположить, что взломщики выбрали именно то время, когда сторож спал. Следили за ним? Но как? Набрались смелости перелезть через забор, пройти через ярко освещенный двор, открыть дверь в здание, выполнить свою работу и тем же путем обратно? И все это за те минуты, когда вахтера одолел сон? Для такого предположения нужна слишком богатая фантазия, стечение такого количества случайностей, которые нельзя реально учитывать при расследовании преступлений.

Опрос вахтера, изучение его личных данных, обстоятельств семейной жизни, оценка его умственных и прочих качеств приводили к выводу: он не мог быть ни преступником, ни соучастником кражи.

Дальнейшей нашей задачей было помочь ему освободиться от нервозности, от страха перед следователем. Нужен был непринужденный, доверительный разговор, в ходе которого могли быть выяснены некоторые стороны, возможно, его невольной роли. Разумеется, на все это мало десяти минут, одного-двух часов и даже целой долгой беседы.

Вскоре по заводу пошел слух, что ночью из сейфа выкрадено все жалованье рабочих и в этот день зарплату выдавать не будут. Возмущение людей мы попытались использовать в интересах следствия. Через заводскую радиосеть подробно рассказали рабочим, что произошло ночью, и просили помочь в расследовании: если есть какие-либо подозрения или замечено что-то необычное, сообщить нам.

После допроса уборщицы и вахтера мы приступили к беседе с руководителем бригады кассиров Мольнарне, к выяснению ее роли.

Тут надо сказать: официально она не числилась бригадиром кассиров, но в последние месяцы постоянно возглавляла их работу.

Поинтересовались, как проходила выплата зарплаты. Деньги круглой суммой приносили из банка. На этот раз сумма составляла шестьсот тысяч форинтов.

Это было 11 октября до обеда. Деньги поместили в сейф, затем бригада собралась и по ведомости стала раскладывать деньги по конвертам. Работали двенадцать человек, их выделяли начальники отделов — финансового и бухгалтерии. По традиции бригада составлялась из младших служащих, инспекторов к этой работе не привлекали. Такой порядок в основном и соблюдался и только изредка — заболел кто или в отпуск ушел — его нарушали, брали в группу других. Так произошло и на этот раз: хотя Ласло Немеша недавно выдвинули на должность инспектора, его все-таки включили в бригаду.

Двадцатишестилетний, с дипломом экономического института, живущий в хороших условиях молодой человек работал на предприятии уже три года (пришел сразу после вуза), мечтал о дальнейшей карьере — хотел заняться наукой, подал заявление в одно солидное научное заведение, где объявили конкурс на замещение должности ассистента. У девушек пользовался успехом, что, впрочем, естественно: симпатичный, обходительный, с видами на будущее, к тому же еще и холостяк. Да что там у девушек! Среди женщин тоже было много тайных, а то и явных поклонниц Немеша.

Этого, собственно, было достаточно, чтобы исключить его из наших версий. Ведь единственное, на что можно было обратить внимание, это на его участие в работе бригады не по своей должности.

А пока вернемся к Мольнарне. Женщина материально обеспеченная, с благополучной семьей. Муж, двое детей. Муж зарабатывает хорошо, денежных трудностей не испытывают. На предприятии более десяти лет, претензий к ее работе или поведению никогда не было. Не случайно ее всегда и просили возглавлять бригаду кассиров. На допросе она показала: закончив работу (когда деньги были разложены по конвертам, оставшуюся сумму она сложила отдельно), все закрыла в сейфе; ключ положила сначала в карман рабочего халата и, только направившись домой, переложила в сумочку, чтобы взять с собой. До утра она в ридикюль и не заглядывала, даже и в мыслях того не было. Кто мог взять его из сумочки? Она и раньше поступала точно так, даже и не думала, что действует неправильно, не по форме.

Прежде всего требовалось установить, действительно ли находился ключ в ее сумочке с пяти часов вечера до восьми утра.

Познакомимся теперь с ее мужем. Инженер по образованию, сейчас находится на педагогической работе. Технические знания позволили бы ему быть исполнителем преступления, но образ жизни, семейное положение противоречили такому предположению. Разве только тайная страстишка, требующая больших денег, или какая-нибудь тайная связь, которая, — кто знает, какая, — поставила его в затруднительное положение, и теперь он с помощью крупной суммы задумал от нее избавиться. (Разумеется, для выяснения столь далеко идущей версии у нас не было ни времени, ни сил; пока мы не докопались до более вероятных фактов по всем направлениям, нельзя, да и нет в том необходимости, заниматься третьестепенными версиями.)

Словом, подозрения с Мольнарне были сняты; мы вынуждены были предположить, что ключ оставался в сумочке до утра, а сейф открыли ночью чем-то иным.