Вся история Фролова, советского вампира

Вдруг тот на ходу, не глядя, естественно, под ноги, поскользнулся на коровьей лепёшке и полетел на спину. Толян жутко испугался, что Витёк всё-таки решит, что это вампир, который опускается, как мишень на стрельбище, и… не дай Бог! Реакция у Толяна была отличная. Он резко ударил по стволу ружья, направляя его вверх. Витёк же и сам отлично видел, что это не вампир. Во-первых, не может вампир картавить. Во-вторых, этот явно поскользнулся и упал не специально, и ничего волшебного в этом падении Витёк не усматривал. И вообще… «А может, мне и правда привиделся тот мужик, похожий на мишень?» – промелькнуло в голове у Витька. Но удар по ружью был настолько неожиданным, что Витёк, сам не понимая как, нажал на оба спуска, грохнул выстрел, и серебряная вилка бабы Вали ушла в ночное небо.

Тут Коля Петров окончательно понял, что никакого вампира не существует; в глазах у него была боль.

Глава 12. Нинка Петрова

Нинка Петрова нормальная была баба. Всё при ней, мужики засматривались, и это неудивительно. А грудь такая, что в Голливуде можно эту грудь застраховать за столько денег, сколько всё совхозное стадо коров не потянет. Мне так казалось, хотя я по страховкам в Голливуде не очень в курсе дела, так, слышал от одного водителя. И ещё скажу, бывает такая баба, даже и очень ничего из себя и всё такое. Но баба и баба, нормально с ней просто разговариваешь. А бывает такая баба, что смотришь на неё и против воли сразу думаешь про это дело. И я считаю, что причина не в шмотках, и даже воспитание тут ни при чём, а просто такое свойство у бабы, и оно – дар природы. И из-за этого свойства муж Колян часто бывал нервный. По глупости, конечно, потому что раз такое дело, жить бы ему да радоваться. А он постоянно бухал и утверждал, что Нинка всему совхозу строит глазки, что я, как потенциально заинтересованное лицо, считал неправдой. То есть это и была неправда. И вот, когда начались все эти разговоры про вампира и про Нинку, Колян прямо-таки закипел.

И ещё тогда масла в огонь подлил Витёк, со всей своей уверенностью, взявшейся неизвестно откуда, заявивший, что якобы Нинка сама нашла этого вампира, и теперь это называется вампир, а раньше называлось по-другому, и все понимали, на что он намекает.

Главное, я пытался объяснить м**озвону Коле, что сейчас, когда по хутору пошли слухи, он должен свою жену поддержать, а не вести себя как обиженный юный пионер. Что ей тоже хреново, что она баба, про неё болтают ерунду. Что эти две царапины ничего не доказывают и вообще ни о чём не говорят. Точно не засосы и тому подобное. А людям только и надо, что позубоскалить. И совершенно Нинка ни в чём не виновата. Но м**озвон Коля продолжал кипеть. Он просто уже видел себя со стороны, как он обманут коварной женщиной, упивался собственной правотой, чувствовал себя жертвой, думал, что все вокруг его, м**озвона, жалеют.

И в тот вечер перед большими событиями, когда Толян заставлял городского человека креститься, а у Витька нечаянно выстрелило ружьё, заряженное серебром на нечистую силу (ружьё, кстати, тут же отобрал появившийся участковый), Нинка Петрова сидела дома и смотрела по телевизору юбилейный концерт. Смотрела невнимательно, мысли её возвращались к упрёкам мужа – обидным, несправедливым и сильно глупым. Она потрогала пальцем царапины на шее. Царапины вроде бы подсохли и стали заживать. Конферансье объявил певца Кобзона. Но вместо Кобзона телевизор тоненько запищал, изображение превратилось в узкую полосу посредине экрана, полоска сошлась в светящуюся точку, вспыхнула напоследок, и экран погас.

Нинка два раза выключила и включила телевизор, но это не помогло. Экран был тёмный. Телевизор двух месяцев не проработал. То, что он так вдруг испортился, очень расстроило Нинку. Теперь в район везти, в бытобслуживание, ремонтировать по гарантии. И поскольку Кобзон уже не отвлекал, пришла мысль, которую Нинка гнала от себя весь вечер. Что делать с Коляном? Куда его везти ремонтировать, чтоб он перестал бухать и ругаться, а начал бы слушать, что ему говорят? Тут как раз она услышала выстрел. Нинка сразу поняла, что это не выхлоп от мотоцикла: выхлоп бывает, когда работает мотор, и этот мотор слышно. А тут среди относительной тишины треснуло где-то совсем недалеко. Выстрел.

Потом лёгкий на помине Колян, Нинка видела в окне, заявился, открыл калитку, прошёл через двор, вошёл, хлопнув дверью.

– Слышала выстрел? – спросил он с порога громким и, как показалось Нинке, весёлым голосом. – Это Витёк вампира твоего убил.

Опять двадцать пять. У Нинки тоже нервы не железные, сколько можно слушать эту хрень про вампира?

– У нас телевизор испортился, – отозвалась Нинка довольно хмуро. Пропало всякое желание узнавать, кто стрелял, в кого, и что там вообще случилось. «Да перестреляйтесь все на х**, раз вы совсем мозги пропили».

– Что не плачешь, не рыдаешь? – продолжал Колян. – Не жалко?

– Кого не жалко?

– Ну этого, вампира твоего.

– И кто им оказался?

– А то ты не знаешь?

– Да откуда я знаю?

– А это у тебя откуда? – Колян показал на шею.

Тут Нинку конкретно накрыло.

– Откуда я, на хрен, знаю, что это? – закричала Нинка. – Переклинило вас из-за вампира! Не стыдно вам, взрослые же мужики! Ты на себя в зеркало посмотри! На что ты похож? Да нету никакого вампира! Откуда он возьмётся? Нету вампира!

Колян в глубине души и сам понимал, что вампира нету. Что это мужики болтают от глупости. И Витёк Еремеев тоже несёт сам не знает что, и это ему просто по пьяни привиделся вампир, который поднимается и опускается, как мишень на полигоне. Мало ли кто из мужиков как только поднимается, так снова и «опускается» по пьяни? Особенно ночью? А на самом деле сверлила Коляна мысль, чего это Нинка не беременеет. Нинка увидела, по лицу всё поняла и сказала:

– Да не смотри так. В город надо ехать проверяться. У нас в роду бабы все беременеют сразу. Это не я в армии была и там склады с какой-то радиоактивной х**нёй охраняла.

Колян намёк понял, как не понять? И, может, то, что сказала в сердцах Нинка, и было не так уж совсем лишено смысла. Но зря это она. От армии хорошие друзья остались. Генка из Армавира, Саша Гвоздарёв. Не надо трогать армию, это святое.

– Телевизор, говоришь, испортился? – спросил Колян нехорошим голосом.

Он подошёл к тумбочке, взял телевизор в охапку, локтем толкнул окно, оно распахнулось. Телевизор упал на кирпичи, которыми была выложена дорожка перед домом. Тяжёлый удар сопровождался звоном разбитого стекла.

– Коленька, – закричала Нинка, – я тебе верная жена!

– Иди, – злобно сказала Колян, – с вампиром своим целуйся.

Ушёл в спальню и хлопнул дверью. Нинка хотела пойти убрать с дороги телевизор. Шевельнулось даже в голове, а вдруг его ещё починить можно. Никаких мыслей про хлопнувшую дверь спальни не было. И слёз почему-то не было. Она повернулась к двери. И обмерла. У двери стоял какой-то мужик. Откуда он взялся? Нинка бы услышала, если бы он входил. И смотрит Нинка на этого мужика и понимает, что никакая она не верная жена, что Колян упал на кровать и спит мёртвым сном, а этот мужик сейчас будет делать с ней всё, что ему захочется. И она пальцем не пошевельнёт, чтобы ему помешать.

Глава 13. Первый смертельный случай

Весть о появлении на хуторе вампира (а слово это с лёгкой руки фельдшера так и осталось в употреблении) действительно разошлась по деревне очень быстро. Вспомнили курицу, выпитую на ферме, вспомнили собаку пастуха, которую нашли дохлой и как-то тоже слегка растерзанной. Добавили сюда несколько случаев, произошедших за последние дни… Рабочий бригады овощеводов, будучи в состоянии алкогольного опьянения, наступил на гвоздь, торчащий из доски, и пробил себе ступню; другой работник, но уже по механической части, в гараже, резко наклонившись, ударился глазом о лежащую на табурете коробку передач, но глаз сохранил, зато разбил кожу на щеке и приобрёл фингал, видимый издалека. Всё это было немедленно отнесено на счёт действия нечистой силы и вампира.

Его много обсуждали, но как-то по инерции несильно боялись. Молодайка Петрова своим цветущим видом демонстрировала, как мало вреда нанесло ей нападение вампира. Шутили, посмеивались, а один мужик, шофёр с базы, хвастался, что он встретил этого вампира по пьянке и долго бежал за ним, размахивая отрезком трубы около 70 см, 37 мм сечения.

– Ушёл гад, – смеялся мужик.

Никто серьёзно, по-настоящему этого вампира не воспринимал до той памятной ночи, когда Колян разбил телевизор.

Витёк же, бывший артиллерист, рассказывал утром, что видел сон. «Снилось, – говорит, – будто иду я ночью по нужде. И на кухню зашёл, воды попить. Смотрю, а там на полу таракан. Большой такой, размером с хорошую мышь. Я думаю, ага… развелись, надо его чем-нибудь прибить. А я босиком иду, босой ногой неприятно же давить. А тут метла стоит. Он побежал, да так быстро. Я его метлой сверху со всей силы. В лепёшку. Собрал его этой же метлой на совок и иду выкидывать на улицу. И вроде ничего такого, а противно мне, и кошки на душе скребутся».

Мужики стали думать, отчего такой сон. И решили, что это виновата Фёдоровна. Самогонку правильно надо очищать буряками, а не морковкой, как ей неоднократно указывали. А она обратно очищает морковкой. Поэтому, наверное, плохой сон приснился. Стали мужики успокаивать Витька, но Витёк завёлся и долго матерился…

Да, Витёк тогда долго матерился. И оказался, к сожалению, совершенно прав, потому что молодайку Петрову нашли мёртвую в кровати, причём её муж спал всю ночь рядом и ничего вообще не слышал. Он только не понял, чего она не встаёт, и, сходив по малой нужде, пришёл её поднимать, так как было уже пора. И тут увидел, что она не дышит и у неё эти чёртовы ранки на шее большие и влажные, и в панике побежал к фельдшеру.

Фельдшер констатировал смерть. Будучи человеком партийным, фельдшер на всякий случай в графе «Предполагаемая причина смерти» написал «Острая сердечная недостаточность». Но на этот раз население хутора было как-то подготовлено к тому, что это может быть что-то сверхъестественное, типа вампира, поэтому мужики решили, что фельдшеру надо дать п***ы, как-то всё это пошло от него. Нинку Петрову все любили, её смерть будила сильные эмоции, которые требовали выхода, а фельдшер оказался крайним.

Несколько деятельных и активных мужиков вошли на фельдшерское подворье и решительным шагом направились к беседке.

Фельдшер сидел в беседке и плакал. Причём плакал он как-то по-детски, повизгивая, и было это настолько непривычно, что решимость мужиков как ветром сдуло. Они стояли перед входом в беседку, смотрели на фельдшера и понимали, что он их даже не замечает и плачет совершенно не из-за того, что они пришли. Они никогда раньше не видели, чтобы пожилой мужик, к тому же член партии, плакал от страха.

Тело молодайки Петровой увезли на экспертизу в райцентр, муж поехал с ней. Все как-то разошлись по полевым работам, но напряжение чувствовалось, висело в воздухе. Кто жил в деревне, тот понимает: если что-то случается – это в воздухе висит, и все это чувствуют. Люди ходили под сильным впечатлением от происшедшего, но как-то всё-таки не до конца верили в вампира, уж больно это было неправдоподобно.

Глава 14. Местная власть реагирует

Как я потом узнал от Клавдии Ивановны, секретарши, в то утро в кабинете у директора совхоза состоялся такой разговор. Директор совхоза сидел за своим знаменитым письменным столом с двумя телефонами и слушал парторга, который сидел напротив и говорил сиплым злым голосом:

– Я им, Пётр Николаевич, такого вампира покажу! Я не то что премии буду лишать, я… – Тут он запнулся, не зная, чего он ещё будет лишать, пытаясь придумать что-то пострашнее. – Выдумали, новости какие! – вампир. Это в двадцатом-то веке, при советской-то власти!.. А если не поймут, будем объяснять!

Он хлопнул по столу ладонью, как будто прихлопнул кого-то.

Тут парторг наклонил голову ниже к столу и засипел еле слышно:

– Уполномоченный комитета госбезопасности из района приедет, он им, с**ам, объяснит. Он им живо объяснит! Слава богу, в Советском Союзе живём! Здесь не Копенгаген. Наши советские органы не с таким справлялись! Вампир! Вампира бояться не надо, а вот советских органов бояться надо, ой надо, советские органы, если что, по головке не погладят…

– Сам-то ты что думаешь? – спросил директор.

– Та шо ж я могу думать, Пётр Николаевич, – принуждённо засмеялся парторг. – Не могу же я верить в вампиров, я партийный человек.

– А если он тебя того? – спросил директор.

– Я, Пётр Николаевич, надо будет сдохнуть – сдохну, а от своего не отступлюсь, я – коммунист, – заиграл желваками парторг.

– Ты как считаешь, Егор, может, нам детей вывезти пока? – предложил директор.

– Вы что, правда верите?

– Верю я или не верю – не важно, – сказал директор. – Я не на исповеди. Я хозяйственник, моё дело маленькое. Раз что-то есть – надо реагировать. Может, это выдумки? Может, кто-то слухи пускает вредные? Тем более университет у нас тут. Может, мужикам что-то привиделось по пьяни? Может, Нинка Петрова от скарлатины умерла – откуда я знаю? А вдруг нет? Я 38 лет в партии. Я войну прошёл, а всё равно вот это «вдруг»… Мне оно покоя не даёт. Вот если мы ничего не сделаем – а завтра опять кого-то найдут, а вдруг ребёнка?

Парторг наклонился ближе к директору и, с прищуром глядя ему в глаза, сказал:

– А вот за это уже нас, Пётр Николаевич, по головке не погладят! И почётной грамоты не присвоят, ой не присвоят, и памятным значком не наградят. От нас другого ждут…

– Да знаю я, чего от нас ждут, Егор! Нам-то что делать?

Парторг долго смотрел в окно злым взглядом, только что зубами не скрежетал, потом тихо сказал:

– Я прощупаю почву, Пётр Николаевич, ты прав, дело это непростое. Я прощупаю почву, но завтра с утра. Пётр Николаевич, а может, нам того… попа позвать?

– Иди ты, – невесело отмахнулся директор. – Попа, скажешь тоже… А ещё партийным человеком себя называет… – Директор на минуту задумался. – А я откуда знаю? Может, нужно попа.

Глава 15. Поп

Вот такая история, появился на советском хуторе вампир. Хотите верьте, хотите нет. Не какие-то там неясные слухи, не бабье враньё, не пьяные мужицкие видения, а самый настоящий, чин чинарём: ходит по ночам, пьёт кровь. Кто он такой, этот вампир, откуда взялся? Стали мужики думать. Когда он начал ходить? Да после того, как Фролова похоронили; вот Фролов и ходит – больше некому. Да он сам сказал тогда на ферме: так, мол, и так, я Василий Фролов. До него четыре месяца никого не хоронили. А последней перед ним была старушка Бондаревых. Так это ж какая старушка была! Она от советской власти иконы прятала и Богу молилась. Не может она ходить по ночам, к тому же она женского полу. И до Фроловских похорон точно ничего такого в деревне не было. Драка по пьянке, болезнь или травма – это пожалуйста, но чтоб кровь сосать – это извините, товарищи, даже не думал никто. Значит, Фролов. Он, кстати, и при жизни был какой-то не того…

Пошли мужики на кладбище, разрыли могилу. А оттуда такой вонью понесло, что быстро всё обратно закопали. Но труп там точно был трупом – ничего живого там не было, и ходить по ночам он не мог. Поставили всё, как было. А тут ещё участковый приехал на мотоцикле, который он всё-таки починил. И сказал, что могилы без разрешения раскапывать нельзя, и если кого на кладбище увидит, – пусть пеняют на себя.

Следующая ночь прошла спокойно, и страх как-то слегка отодвинулся. Днём приехал поп. Он приехал из Багаевки, где был храм. Ходил на кладбище, кропил святой водой. Ходил от дома к дому и кропил, кропил, кропил, бормоча себе что-то под нос. Молился, наверное. И с ним какой-то пожилой мужик, тоже из Багаевки, с бородой. Мужик был без рясы, в обычных штанах и рубахе. Помогал попу и подпевал ему. Парторг так и сказал – подпевала. Вот они ходили, но, представьте, ни партийная, ни советская, ни исполнительная власть в лице участкового никак им не препятствовала.

Настала ночь. И к утру оказалось, что в семье у Сердюковых, у молодой девки-старшеклассницы нашли следы зубов – две влажные дырки на шее, и нашли её полуживую. Особенное впечатление на людей, населяющих хутор Усьман, произвело то, что случилось это сразу после визита попа.

На хуторе Усьман жили советские люди, в Бога они не верили. Но на визит попа возлагали большие надежды. Надежды эти не оправдались. Тогда людей действительно охватил ужас.

Глава 16. Вмешательство партийных органов

На работу никто не явился. Люди сидели в своих домах и старались не покидать их, окна и двери были наглухо заперты, несмотря на жару. К скотине выходили осторожно, по трое, по двое, с вилами в руках. В магазин за хлебом не решались, доедали, что есть. Сидели по домам. Родители прижимали к себе детей. Дети прижимали к себе кошек и собак.

Партийная организация совхоза пришла к выводу, что ситуация сложилась недопустимая, и дальше так продолжаться не может. Созвали односельчан на собрание в актовый зал в конторе. На собрание – это другое дело. Все пришли.

– Товарищи, односельчане, – начал секретарь парторганизации.

– Хрен тебе товарищ! – закричали мужики.

Разговора не получилось, все орали одновременно. Парторг явно терял контроль над ситуацией.

– Это что ж такое, дорогие товарищи? – сам взял слово комбайнёр. – Вампир ходит по деревне! Есть у нас партийная организация или нет? Куда смотрят партийные органы, куда смотрят советские органы? Где наш участковый? Что, наша страна с вампиром справиться не может? Наша армия, наши, к примеру, ракетные войска? Да взорвать его могилу к такой-то матери. Тротилом. Тротил у танкистов попросить. И подрывника. Они шефы, они помогут. Где у нас биологический факультет Ростовского университета?! Портвейн пьёт?! С бабами гуляет?! Они учёные, вот пусть и покажут свою учёность! Портвейн пить каждый может, много ума не надо! Короче, детей хотя бы вывезите! Автобус дайте!

Но парторг, как обычно, не понял народ. И стал орать в ответ так, что жилы вздулись у него на лбу. Под бабушкины сказки транспорт выделять он не будет! На войне за паникёрство расстреливали! И правильно делали!

– А чего нас позвали? – кричали мужики. – Мозги вправлять?

Так парторг потерял контроль над массой коммунистов и беспартийных. Сколько он себя помнил, орал он, а мужики слушали. Пугал он, а мужики пугались. А тут оказалось, что есть что-то, чего мужики боятся больше, чем его. Вампир оказался страшней, чем партийный работник. И чувствовал парторг, что именно этого ему наверху не простят. Он ведь и сам понимал, шутки шутками, но есть уже одна жертва и, считай, есть вторая. Пусть Маркс и Энгельс отрицают существование вампиров, но Маркс и Энгельс где?! Одним словом, не важно. А следы зубов вот они, их многие видели. У двух жертв на шее. И если практика действительно критерий истины, как учит нас диалектический материализм, то получается, что практика в этом случае не на нашей стороне.

Но в том-то и состоит диалектика, чтобы орать про бабушкины сказки и требовать за вампира привлекать к ответственности паникёров, а самому смотреть, какие тут можно принять меры.

И звонил с утра парторг в райком партии, хотел посоветоваться и просить разрешения вывезти детей и женщин, кого можно. Но на него наорали так же, как он сейчас кричал на мужиков. Так наорали, что ему тоже захотелось выйти из-под контроля. Но он не вышел, имея более высокое чувство ответственности. Ему сказали:

– Ты кто вообще, секретарь парторганизации совхоза или ты хрен собачий? Ты что там у себя вампиров каких-то развёл? Что это за вампиры какие-то у тебя в совхозе?! Что, из могил по ночам выходят, да? Кровь из народа высасывают? Ах ты, мать твою так и так! А ты про идеологическую работу среди населения слышал когда-нибудь? Или про это ты впервые слышишь? Про агитаторов-пропагандистов ты слышал когда-нибудь, парторг? Где твоя работа? Руки в брюки, х** в карман? А теперь звонишь тут, панику разводишь! Ты за это ответишь! Ты партбилет на стол положишь. Какую такую ты эвакуацию там задумал? Кого вывозить? Тебя самого партия так вывезет, что ты не только про вампиров забудешь, ты как выглядит женский орган забудешь. Парторг хренов! Давай, исправляй ситуацию. Через два часа доложишь.

И вот два часа прошло, собрание закончилось, докладывать абсолютно нечего. Тут диалектика простая: или народ боится партии, и тогда он не боится вампиров, или народ боится вампиров. Но тогда он не боится партии. Как такое доложить в райком? Такое доложить нельзя.

А райком, пока суть да дело, связался с обкомом партии и в конце разговора, как бы вроде анекдота, рассказал про хутор Усьман. Что, мол, вправили мозги на этот раз, но какие кадры у нас пока ещё попадаются неразвитые. Что с ними прикажешь делать? Снимать их будем, гнать их будем без всякой жалости!

И вот часа так через два после обеда вдруг звонок, но уже в райком из областного комитета партии. Видно, они свои каналы информации имели, а не только на райком полагались. Ну и ответственность они на себя могли взять, конечно, совсем другую. И секретарю райкома товарищу Хорошееву по телефону сказали:

– По поводу этого хутора. Да, Усьман. Два часа на эвакуацию детей. Да… Что? Да мне нас*ать, вампир это или не вампир! Может, это у них там Дед Мороз. Потом будем выяснять. Ты мне детей срочно вывези, иначе ты не только партбилет на стол положишь, ты свой х** на стол положишь. Ты меня хорошо слышишь, секретарь райкома? Я за свои слова отвечаю.

Вот и слушал в телефонной трубке совершенно ошарашенный парторг совхоза Усьман, как теперь из райкома, но уже без крика, а совершенно другим тоном деловито объясняли:

– Кущёвский район, село Покровка, пионерский лагерь «Ветерок». Там уже для вас помещение готовят. Прямо сейчас выезжать, как только сможете. Если вашего автобуса мало, скажите, выделим срочно. К вечеру как раз доедут. К ужину. И как только выедут, сразу мне доложишь. Ты понял? Доложишь сразу.

Голос из райкома уже не кричал, говорил сухо, серьёзно, слегка похрюкивая, видимо, для убедительности.

Глава 17. Опять Елизавета Петровна

Вечером того дня, когда вывезли детей, вампир Фролов пришёл к Елизавете Петровне и сказал:

– А я знаю, где я сплю.

– Ну и где же ты спишь?

– Я сплю под крышей в силосной башне, – сообщил Фролов. – Там есть такой закуточек, между подъёмником и крышей, и там хорошо. Туда можно с крыши залезть через окно.

Елизавета Петровна рассказывала мне, что только тогда заметила, как он изменился. Выражение тоски и страха исчезло полностью из его глаз, никакой растерянности, никакой потерянности, было такое впечатление, что он всё лучше и лучше осознавал свою ситуацию и был всем этим очень доволен:

– Я когда по улице иду, – рассказывал Фролов, – всё вижу, всё чувствую. Иногда пройдёт кто-то мимо меня, окликнет – я что-то отвечу, примут меня за кого-то – я не возражаю. И слышу я, какой от людей дух идёт. Степной, свежий дух идёт. Или наоборот, домашний, уютный. Иногда к тому меня тянет, иногда к другому. Я так научился, чтоб следов не оставлять. Чтоб их не пугать. Так лучше, а то они за мной гоняться начнут. Я раньше был какой-то, как без тела, и ничего не боялся. А теперь тело у меня есть какое-то вроде. И больно мне бывает. И меня побить, наверное, можно. Осторожнее мне надо быть. Но иногда такой голод нападает – хватает, как рукой изнутри. И тогда я не соображаю ничего. И мне лучше за деревней быть, потому что если я такой к человеку приду, то я на нём точно след оставлю.

– А тебе обязательно по людям ходить? – спросила Елизавета Петровна. – Есть же коровы, свиньи, лошади…

– Свинья – что? – объяснял Фролов. – Она – животное. У неё жратва на уме, больше ничего. Она жрёт, что ей дадут, а может и поросят своих сожрать. А человек – это совсем другое. Он свои мысли переживает. Смотришь на него, а он спит и во сне видит поезд. Едет этот поезд по степям, а за окном – поля: сурепка, клевер, кукуруза, кормовые культуры, и все они цветут. Открывает человек окно, а там ветер. Ветер такой крепкий, а тёплый, с духом цветов, земли, и платок он с головы срывает, и волосы треплет, причёску портит, и груди он обдувает, так что соски твердеют. А в купе сидит молодой офицер. И так на человека смотрит, так смотрит, как будто под юбкой всё видит. И улыбается. Взять бы его и прижать к грудям сильно-сильно… Прям задушить его… Я всё понимаю, что человеку снится. И кровь у него знаешь какая? У неё не только свой вкус есть, у неё звук свой есть. Она прямо звучит в ушах у тебя. Это рассказать нельзя, Петровна. Или снится человеку, что сосед его со скотниками сговорился и поджидает у клуба. И он подходит к клубу и прямо на них идёт. Соседа кулаком по шее, механизатора Витюху в морду, что, взяли?! Сзади на тебя кинулись, а ты пригнулся и с разворота под дых. Или, например, снится человеку, что он распаковывает новый телевизор. Жена ходит серьёзная, под серьёзностью скрывает свой восторг. Шутка ли – цветной, самый большой, самый лучший. Напротив дивана его, на тумбочку, поставили, а как антенну настроить, ни черта не понятно, и страшно, и весело. А парторгу снится, что его хвалит генеральный секретарь. И парторг весь прям улыбается во сне. Я когда прихожу, они спят, они как дети все. Я их не бужу, они от этого только крепче спят. Они лежат передо мной, ничего сделать не могут, как будто мне их отдали. А я… У меня силы столько, я одним движением убить могу. Но слежу за собой, мне эта паника ни к чему. Я – осторожно-осторожно, неслышно совсем. А сам аж весь дрожу, аж в ушах у меня звенит. Только потом, когда голод успокаивается, что-то меня грызёт. Предчувствия какие-то. Что-то на страх похожее и на тоску. И к могиле тянет: полежать, отдохнуть. Но это не сильно грызёт, скоро проходит.

– Что с тобой делать, не знаю, – вздохнула Елизавета Петровна. – В плохую историю ты попал. Чем тебе сейчас лучше, тем тебе потом хуже будет.

Елизавета Петровна обратила внимание, что он намного больше походил теперь на живого человека, чем тогда, в первый его приход.

Глава 18. Затишье

Прошло три дня после эвакуации детей – и как-то ранок на шее ни у кого не видели. И вроде симптомов таких, чтоб человек прямо падал – тоже не было. Ну, иногда кто-то плохо себя чувствовал утром. Но это и без вампира бывает.

Нинку похоронили. Официальным диагнозом так и осталась сердечная недостаточность. И на этом парторг настаивал с пеной у рта, а фельдшер по слабости характера не возражал. Мнения в конце концов разделились: а хрен его знает, может, и правда сердечная недостаточность? Удивительно, конечно, в таком возрасте. Но уж во всяком случае не более удивительно, чем вампир. Тем более что вскрытие действительно установило, как причину смерти, остановку сердца.