Вся история Фролова, советского вампира

– А вы точно брагу пили? – переспросил участковый.

– Не веришь, Степаныч? – обиделся Серёга. – Пойдём, я тебе курицу покажу, мы её на мусорник выкинули, не жрать же её после этого. Зоотехник сказал: «Ну её на х**, выкиньте на мусорку, уж больно случай какой-то странный».

– А я бы посмотрел на эту курицу, – заинтересовался участковый. – Мужик, говоришь, обдолбанный был? Из университетских?

– Он был не просто обдолбанный, он был весь как обос*анный одуванчик, – определил состояние мужика Серёга.

Беседуя так, они подошли к мусорнику, и участковому действительно была предъявлена курица, совершенно дохлая, без головы, шея явно носила следы терзания зубами.

– Ни х**а себе! – сказал участковый. – А ещё называются интеллигентные люди!

Участковый не любил университетских, почему – он и сам не знал, но не любил, и он очень обрадовался представившемуся случаю преследовать одного из них в законном порядке за убийство чужой курицы и за употребление наркотических средств. Он предвкушал немалое удовлетворение от этого расследования.

– Слышь, Серёга, я тут посижу, отдохну, – сказал участковый. – Университетские с поля вернутся, зайдём к ним в общежитие, нам по дороге. Ты мне этого доцента найдёшь и покажешь. Или это студент был?

– Да нет, студенты такие не бывают, – ответил Серёга. – Это был в возрасте мужик. Подожди, фамилия его Фролов! Точно! Он сам говорил! А зовут, кстати, Василием. Я ещё подумал, как этого нашего, что вчера похоронили.

– Ну, раз имя и фамилия известны, это дело совсем простое, – улыбнулся участковый, – но ты всё равно со мной пойдёшь. А то, может, у них там не один Фролов Василий. Может, у них там два Фролова Василия.

Фамилия Фролов встречается, конечно, часто, особенно в Багаевке, но вот что странно: участковый поговорил с командиром университетского отряда, и оказалось, что в отряде мужчины по фамилии Фролов нет. Ни старого, ни молодого. Есть, правда, девушка, Таня Фролова, но тут Серёга обиделся и сказал, что они, конечно, поддали, но не до такой степени, чтобы бабу от мужика не отличить.

– А что такое? – спросил командир.

– Было происшествие, – сказал участковый.

Командир попросил ребят разыскать Таню Фролову и привести. Ну, вы себе уже представляете, как она выглядит. На человека, способного загрызть курицу, Таня вообще не похожа. Серёга посмотрел, засопел и сказал, что это точно была не она.

– Значит, не из университетских, – подвёл итог участковый и шумно вздохнул, скрывая разочарование.

Глава 8. Первое проявление вампиризма

В следующие три дня ничего примечательного на хуторе не произошло.

Я потом и в магазине расспрашивал людей, и ещё других. Вроде бы во все эти дни сразу после драки на ферме ничего особенно странного не случилось, во всяком случае, никто не мог ничего припомнить.

Всё шло своим чередом. Привозили солдат из дивизии на прополку огурцов. Огурцы предназначались для переработки на Багаевском консервном заводе. Занято ими было не помню точно сколько гектаров, но, как всегда, много, и овощеводы, даже и с приданными им университетскими, не справлялись. Пришлось вызывать солдат. Заместитель командира дивизии подполковник Пушкарёв всегда охотно помогал совхозу, но и дивизия внакладе не оставалась.

Всё было тихо, спокойно. Даже куриц никто не трогал, правда, пропала собака у пастуха, но собака эта была кобель, и пропасть она могла по естественным причинам.

По-настоящему пошли слухи после того, как на четвёртый день от того случая с курицей Петрова молодайка обратилась к фельдшеру с жалобой на плохое самочувствие, слабость и тошноту. Фельдшер стал её спрашивать, что она ела в последнее время и как выглядел её, выражаясь по-научному, стул, и поскольку молодайка была из себя ничего, выразил желание её осмотреть. Тогда-то он и увидел в первый раз на шее, ближе к ключице, две ранки на коже.

– Что это у тебя такое? – спросил он. – Это муж тебя так?

– Скажете тоже, – удивилась Нинка.

– А откуда ж у тебя эти ранки?

– Да я не знаю. Думала, может, гусеница какая. Я вчера в саду работала, вишню убирали, – сказала Нинка.

– Гу-се-ни-ца, – передразнил фельдшер и помрачнел. – Я вообще не понимаю, что это такое, я такого раньше не видел. Расположены симметрично, как зубы, это тебя собака могла так укусить, причём довольно большая. А может, тебя собака укусила, а ты не помнишь?

– Ну что вы, Иван Игнатьевич, такое говорите, – возразила Нинка. – Если б меня собака укусила, да ещё и за шею, я бы наверняка запомнила.

– Ты вот что, – сказал фельдшер, – если это не твой мужик тебе сделал, ты ему лучше не показывай: выглядит это, Нина, подозрительно.

Фельдшер бросил на неё многозначительный, тяжёлый взгляд.

– Да что вы такое говорите, Иван Игнатьевич! – отмахнулась Нинка. – Вчера, как с работы пришла, мы с Сергеем на мотоцикле на речку ездили, потом поужинали, я птицам насыпала, свиньям, корове наложила – и мы спать легли. Я и не ходила больше никуда, а вчера утром у меня этого точно не было, я бы такое заметила на шее. Вы посмотрите, что это у меня, может, от печени?

– От печени, – ухмыльнулся фельдшер, рассматривая градусник, который он вытащил только что у неё из подмышки. – Почему это от печени?

– У свёкра печень болела, и тоже пятнышки были на коже, – объяснила Нинка.

– Пятнышки, – опять ухмыльнулся фельдшер. – Недодержали.

И градусник, который он рассматривал, сунул обратно Нинке под мышку.

– Да как недодержали? – возразила Нинка. – Вон у вас часы на стене. Четырнадцать минут держали!

– Говорю, недодержали, значит, недодержали! Ты хочешь сказать, у тебя температура 29,7? С такой температурой люди не живут! – настаивал фельдшер.

– Может, градусник неисправный? – неуверенным голосом предположила Нина.

– Ну-ка, давай я тебе давление померяю, – схватился за тонометр фельдшер.

Давление оказалось 49 на 32. Фельдшер измерил на другой руке – примерно то же самое. Потом вытащил градусник, который уж точно додержали, а то и передержали. Градусник показывал температуру 29,7. Тут фельдшер всмотрелся в её лицо и перепугался так, как не пугался вообще никогда. Её лицо менялось, оно стало бледным мертвенной болезненной бледностью. Губы тоже бледные, синеватого оттенка. Кожа под глазами потемнела, на лбу выступили капельки пота. Ранки на шее не кровоточили, но и не подсохли, как это обычно бывает, а блестели влажным содержанием. Что с ней происходило – он не понимал. Но видно было, что состояние её ухудшается прямо на глазах. Давление и температура – невозможные у живого человека.

– Что-то ты мне, Нина, не нравишься, – успел сказать фельдшер. – Я тебе сейчас укол сделаю и бегу в Багаевку звонить!

Про Багаевку Нина уже не услышала, она потеряла сознание. Забрала её скорая помощь на сигнале. По-хорошему и фельдшера следовало забрать вместе с ней, потому что состояние его было, наверное, предынфарктное. Но места в скорой помощи для фельдшера не оказалось, там был свой фельдшер.

Нинку погрузили в бессознательном состоянии в машину, подключили к ней капельницу и повезли. И то ли капельница подействовала, то ли скорую хорошо протрясло на ухабах, то ли молодость взяла своё, но Нинка пришла в себя ещё до того, как её доставили в районную больницу. Измерили давление, и оно оказалось 120 на 80. Пульс 60 ударов в минуту. Температура тела 36,6. На щеках нежный девичий румянец. Хоть вези немедленно обратно. Перед такой загадкой научного характера врачи были в недоумении, но разгадку её искали не в сложных физиологических процессах, происходивших в молодом женском теле, а больше грешили на фельдшера, который не испытывал ненависти к спиртным напиткам. И хотя погрузили её в скорую помощь в бессознательном состоянии, но мало ли от чего в нежном женском организме происходит обморок. И температура 29,7 градуса, и давление 46 на 32 были восприняты как игра фельдшерского воображения.

Между тем и фельдшер пришёл в себя. Не очень он понимал, из-за чего так сильно перепугался: ну упала женщина в обморок, он и не такое видел в жизни. Ну, ранки две на шее – может, она на вилы в темноте наткнулась или об какие-то ветки поцарапалась, или это и правда какая-то от гусеницы аллергия.

Но к вечеру страх вернулся. Он всё-таки был опытным фельдшером и понимал, что ни вилы её не царапали, ни на ветки она не натыкалась, а две маленькие влажные ранки стояли у него перед глазами, и веяло от них какой-то жутью. Человек на его глазах умирал. И умирал он от этих ранок. Такое предположение быстро превратилось в уверенность, которая основывалась не на аргументах, а на каких-то древних инстинктах. Фельдшер был простым деревенским мужиком. Вырос и воспитался на земле. И все его древние инстинкты были, так сказать, при нём.

В первых сумерках, когда молодайка Петрова засыпала в кровати, оставленная на всякий случай под наблюдением в Багаевской районной больнице, фельдшер сидел в беседочке у комбайнёра Трифонова, закусывал водку нежнейшим салом, в бутылке оставалось немного, но ждала вторая в холодке. Тогда-то в беседе с комбайнёром, рассказывая ему всё это, фельдшер признался, и прежде всего – самому себе, что он увидел и что это было. Тогда же и прозвучало в первый раз слово «вампир». Слово городское – не деревенское. Но фельдшер был всё-таки почти интеллигент. А поскольку он учился в Ростовском медучилище, то можно про него вообще сказать, что он интеллигент без «почти», поэтому и выразился он по-научному, дескать, вампир. Комбайнёр не возражал – вампир так вампир. Главное, чтобы друг Ваня не расстраивался. Комбайнёр, если по-честному, не верил в вампира. А вот Иван Игнатьевич, похоже, верил. По крайней мере, когда он оглядывался на сгущающиеся ночные тени, видно было, что тени эти его пугают. И хотя комбайнёр по-прежнему не верил в вампира, всё это ему очень не нравилось.

Глава 9. Снова Елизавета Петровна

Во второй раз Фролов пришёл к Елизавете Петровне сразу после того, как он побывал у Нинки Петровой, от чего и появились ранки, так испугавшие фельдшера. Елизавета Петровна как раз сидела поздним вечером и писала эти чёртовы учебные планы, страшно злясь на директрису школы из-за дурости: «Ну скажи пожалуйста, программа каждый год та же самая, дети, ну если не те же самые, то по крайней мере очень похожие, такие же маленькие г**нюки и г**нюшки, соответственно, мужского и женского пола. Зачем писать новую программу? Что в ней может быть нового? Всё равно каждый год я им даю то же самое. У меня стаж 33 года! Что у меня может измениться?»

Она сидела в беседке, курила «Беломор», пыталась что-то выдумать, но не особенно напрягалась, а больше ругала директрису.

Неожиданно она обнаружила, что Фролов сидит напротив неё, и от него исходит ощущение спокойствия, удовольствия и даже какого-то опьянения. На себя – при жизни – он был совсем не похож: ни следа жирного живота, обвислых щёк. Мужчина лет сорока, здоровый, сильный, даже не лишённый привлекательности, серые глаза глядят прямо, в них спокойная уверенность, страха нет совсем. Никаких клыков, никаких красных глаз, никакого подвывания, причмокивания. Кого пугать, перед кем притворяться? Нормальный мужик, только мёртвый. Но нормальный и всё-таки ненормальный. Собака забилась в конуру и там сидит. Не то что не скулит, вообще еле дышит. Комары не звенят. Даже комары с их комариным мозгом понимают, что кровь тут сосать не у кого и лучше пока сюда не прилетать. Ветра нет, даже лёгкий ветерок не подует. А просачивается в жаркий, июльский воздух реальный холод, который чувствует кожа. Впрочем, Елизавете Петровне этот холод не мешал, она, как тучная женщина, не любила жару, хотя и привыкла переносить её.

– Ты чего, опять? – недовольным голосом спросила она.

– Как мне было х**ово… – вздохнул Фролов. – А сейчас хорошо, совсем хорошо!

Она внимательно смотрела на него и молчала. Потом ещё спросила:

– Ты, я смотрю, на баб перекинулся? Кур тебе мало?

– Ой хорошо! – сказал Фролов. – А было так, что думал – сейчас сдохну.

– Куда ты сдохнешь? Ты уже того – шестой день, как похоронили, – напомнила Елизавета Петровна.

– Как-то это непонятно, – засомневался Фролов. – Раз меня похоронили, что ж я голодный такой хожу, я же чувствую всё.

– Ой, мужик-мужик! – теперь вздохнула Елизавета Петровна. – Ходил бы ты там со своими, оно бы поболело у тебя, поболело, да и прошло. Как ты к нам сюда попадаешь? Тебе тут не место!

– Я, понимаешь, – удивлялся Фролов, – иду по деревне, а откуда я иду, куда я иду, это вроде как не важно. Это вроде как само собой разумеется. А когда голод стихает, я начинаю понимать, что я же не знаю, откуда я прихожу. Я домой прихожу к себе и чувствую что-то не то. Это вроде бы мой дом, моя комната, мой двор, моя беседка. Смотрю на это всё, и такое чувство, что здесь был не я, а кто-то другой. Но я-то ума не лишился совсем. Я понимаю. И тогда это был я, и сейчас. Что за х**ня такая, Петровна? Вот они когда говорят, я их слышу. Они иногда тоже меня слышат. И даже видят. Иногда нет. Но это ж наши мужики и бабы совхозные. А когда на меня накатывает, они для меня как мешки с едой. И что-то тут не так. Они же – не еда, еда – это сало, колбаса. Меня теперь на колбасу совсем не тянет, а я любил колбасу. Вот мне сейчас хорошо, Петровна, но какая-то иголка сидит. Чувствую, что-то не так.

– А ты можешь не приходить? – спросила Елизавета Петровна.

– Да я ж не знаю, как я прихожу! – чуть ли не вскрикнул Фролов. – Если я дома у себя не живу – где я живу? Ты мне скажи, Петровна.

– Да я скажу, а толку! – ответила Елизавета Петровна. – Откуда ты приходишь, там тебе самое место и есть. Ты приходить не должен – тебе же хуже будет! А раз ты приходишь – значит, тут у нас что-то не так. Что-то у нас начинается. Может, опять война будет. Может, наводнение будет. Цимлянское море на нас выльется. Попы говорят – гнев Божий.

– Я про это ничего не знаю, – тихо сказал Фролов. – Я прихожу и прихожу. Даже не знаю, где я потом нахожусь – сплю я, не сплю я… Залезу на какое дерево и там сплю? Я не знаю. Может, туда, где надо быть, мне и ходу нет.

– А когда ты к Нинке приходил – она хоть проснулась? – спросила Петровна.

– Нет, не проснулась, она спала, ей хороший сон снился.

– Охренеть, ну ты даёшь!

– Что-то мне опять плохо! Опять меня берёт, – пробормотал Фролов.

– Знаешь что? Хватит тебе на сегодня!

Глава 10. Два бригадира

Тамару Борисовну Бадер серьёзно хотел назначить бригадиром. Чтобы, так сказать, увлекая своим примером… на уборке овощей… вести за собой и всё такое. Причём Бадер не был придурком, он сам посмеивался над подобными оборотами речи и отлично понимал, что всё это просто ритуал, принятый в официальной сфере общения. А где официальная сфера общения? Ну, руководство совхоза прежде всего. Студенты – полуофициальная, а преподаватели, коллеги по работе – это смотря кто. Валера, например, – это почти как студенты, он закончил университет два года назад, работает лаборантом на кафедре, учится в аспирантуре, были у него какие-то часы на первом курсе. Его Бадер тоже назначил бригадиром. Тамара Борисовна – это отдельная тема. При ней можно говорить всё что угодно, она никому не передаст. Но она такая красивая. «А вдруг она подумает, что я за ней ухаживаю? И обидится?» И вдохновенный труд, когда уборка огурцов становится личным делом каждого студента и преподавателя, – это безопасный грунт. Тамара Борисовна, с одной стороны, поймёт, что это просто ритуал, а с другой, точно не обидится.

Они сидели в комнате Бадера, за столом, стоящим у окна между двумя кроватями. Валера и Тамара Борисовна – на кроватях, а сам Бадер на стуле. На столе стояли гранёные стаканы с чаем и тарелка с халвой. Бадер купил на всякий случай почти килограмм. Гигантский кусок подсолнечной халвы в тарелке стоял, как скала.

Валера напротив Тамары Борисовны. Ему двадцать четыре года. «Он высокий и стройный, и у него при длинных светлых волосах – тёмно-карие глаза, и золотистый от солнца пушок на руках, и длинные пальцы, и, не надо обманывать саму себя, он очень привлекательный и хорошо это понимает, и поэтому при мне слегка смущается, что делает его ещё намного привлекательнее. И, если бы он не был коллегой по кафедре, а встретился, например, на море, на пляже – совершенно незнакомый человек, то можно было бы дать порыву увлечь себя, попробовать, какие у Валеры губы на вкус. Но в реальной сложившейся ситуации я бы рискнула прослыть пожирательницей младенцев, чего женская половина коллектива не одобрит. И, возможно, будет права. Но даже если пренебречь мнением женской половины коллектива, что не особенно удобно, но в принципе возможно, то возникает другое препятствие. Я очень хорошо понимаю, что будет потом. Я с ума понемногу схожу, потому что мне нужен мужчина. Но, в отличие от Дон-Жуана, я теперь уже точно знаю, что будет потом, и не обманываю себя. Он всё надеялся, что следующая уж наверняка окажется той, кого он ищет. Очередной раз убеждался в ошибке, но не делал выводов. А я сделала вывод. Я теперь всегда точно знаю, кто передо мной и чем это кончится. Валеру ничего не стоит взять за руку и отвести в мою комнату. Очень удобно, пока не приехала Сыромятина, никто не помешает. Но даже сейчас, когда Сыромятина ещё не приехала, я отлично себе представляю, какая невыносимая тягомотина начнётся с завтрашнего утра. Дон-Жуан был немного глуповат, в этом было его счастье до поры до времени. Он не понимал всего ужаса своего положения. И, так сказать, текучка отвлекала его от этого важного обстоятельства. А я лезу на стену и уже думаю, не родить ли мне от какого-нибудь случайного мужчины? Чтобы он понятия об этом не имел. Раз я не могу переносить то, что другие женщины воспринимают как норму. Но это не может быть Валера. Кто-то почти незнакомый. Командировочный. Вот врач-стоматолог смотрела мои зубы и сказала медсестре, что будет съезд проектировщиков, и она присмотрит себе какого-нибудь проектировщика. Я никогда не думала, что в слово «проектировщик» можно вложить столько нежности. Значит, не одна я такая. Ребёнок успокоит меня, я буду его любить и перестану сходить с ума. А там, возможно, я и встречу кого-то, кого тоже смогу любить. Ведь дело не в том, я это отлично понимаю, что мне необходимо погрузиться в пучину разврата. Что именно этого требует моя испорченная душа, тело и так далее. Если бы это было так – нет ничего проще. А просто мне необходимо кого-то очень сильно любить. Очень сильно любить… прикасаться к коже, чувствовать тепло. Иначе нежность, которая растёт во мне, разорвёт меня изнутри. Именно это сводит меня с ума. Я как лошадь, которая бежит по кругу. Знаю, что будет и как будет, и снова делаю этот круг. Ребёнок разорвал бы его, а я выиграла бы время. Да… Но точно не от Валеры».

– Но позвольте, Виталий Маркович, с Вами не согласиться. Какой из меня бригадир?

Валера всё-таки приснился ночью. Оказалось, что губы у него… предсказуемо вполне приемлемые. И он вообще славный, и тело у него очень красивое.

– Как хорошо, – шепчет он, – что только нас двоих назначили бригадирами. Только вас и меня. Только мы вдвоём. Больше никого…

Проснувшись, Тамара Борисовна чуть не расплакалась.

А вот Бадеру не спалось. Он ещё переживал разговор с Тамарой Борисовной, её присутствие, звук её голоса; она в простом платье выглядела как-то по-домашнему, не так, как на кафедре. Бадер был взволнован, растроган… «Пойду прогуляюсь до околицы», – подумал Бадер. Слово «околица» он помнил из какого-то фильма. Валера, кажется, уже спал.

Глава 11. Ночной выстрел

Был у нас такой механизатор Витёк Еремеев. Поначалу он отрицал существование вампира и намекал на супружескую неверность Нинки Петровой. Для этого у него были все основания. Так как Нинка Петрова ему нравилась, что неудивительно, и он как-то непроизвольно ей на это намекал. Но скоро понял, что Нинка – это глухой номер, ничего не будет. Поэтому Витёк решил, что она – женщина лёгкого поведения.

И в этот самый злополучный вечер Витёк возвращался домой с фермы, где он со скотниками пил брагу и вино. «Скотники – глупые мужики, – думал Витёк. – Несут всякую хрень. Взять хотя бы Серёгу, который утверждал, что нагайки делали из бычьего члена. Разве он не м**ак? Он себе представляет – едет казак по степи, видит врагов. Ах вы, с**ины дети! Стеганул казак коня нагайкой, сделанной из бычьего члена, выхватил шашку… Нет, Серёга, конечно, м**ак». А откуда всё идёт? От малограмотности. В школе учились на двойки, книжку за всю жизнь ни разу в руки не брали, вот сам Витёк – это другое дело. Витёк в армии служил в артиллерии. А там думать надо. Там надо, с**а, думать! И Витёк думал, и военная специальность после армии у него была – наводчик артиллерийского орудия. И книжки он читает, и в моторах разбирается, и понимает, что к чему. И про казачью нагайку он такую глупость никогда бы нести не стал.

Про мужиков Витёк и раньше высказывался в подобном духе, его точка зрения по этому вопросу была известна. Но он не ставил себя выше коллектива, любил выпить, пошутить и посмеяться. Например, проезжающие по дороге грузовики он представлял мужикам как цель, подробно описывал, как наводит орудие, как происходит выстрел и чем накрывается грузовик.

Кто-то шёл ему навстречу, но Витёк пока не понял – кто. Мужик был уже близко, но Витёк всё ещё не опознал его. Вроде и не темно, и луна светит. «Может, Кононов? Нет, не он».

Мужик остановился. Оставалось до него метров пятнадцать, не меньше. Остановился и Витёк. Как-то ему показалось, что мужик остановился из-за него. А чего вдруг? Идёт кто-то по своим делам, чего бы он ни с того ни с сего останавливался? А Витёк вообще при чём? Чем он может помешать этому человеку идти дальше по своим делам? Тем более что Витёк даже не знает, кто это. «Но не из наших вроде. Может, приезжий из университетских? Даже не смотрит на меня, но почему-то стоит, не идёт дальше».

И тут у Витька дыхание перехватило и на коже от страха выступили пупырышки. Мужик как стоял, так – никак не изменяя положения тела, не сгибаясь, а сохраняя прямую осанку, – и опустился спиной на землю. Как если бы его охватил столбняк, и его окаменевшее, застывшее в прямом состоянии тело какая-то сила положила спиной на землю. Причём, что ужасно, он не упал, а именно опустился, как будто что-то его поддерживало. Но опустился довольно быстро. И приземлился совершенно неслышно. И тут же так же прямо поднялся с земли на пятках и оказался опять стоящим. Как будто он из фанеры. Как будто он – мишень на стрельбище. И опять опустился и поднялся. Не глядя на Витька.

Нормальный живой человек, чтобы лечь на спину, опустится сначала на корточки, обопрётся руками о землю, потом, когда уже сядет задом на землю, наклонится назад, поддерживая себя руками, и ляжет на спину. Значит, этот – не живой. Витьку просто стало дурно. Он закрыл глаза. Когда открыл, никого не было. Показалось? Привиделось? Да нет, не привиделось.

Витёк влетел в хату, кинулся сразу на кухню. В комодике – серебряная вилка, в ящике – кусачки. Серебряная вилка легко покусалась на маленькие кусочки, Витёк ссыпал их в ладонь и пошёл к себе в комнату. Кусочки серебра высыпал на бумажку. Взял два патрона, снаряжённых дробью, кажется, четвёркой. Аккуратно ножом вытащил пыжи, высыпал дробь. Серебра как раз и хватило на два патрона. Пыжи Витёк засунул назад пальцем, прижал плотно. Потом ещё придавил сучком, который он как-то себе специально для этой функции – набивать патроны – выстрогал. Вся операция заняла три минуты. Витёк зарядил ружьё и кинулся на улицу.

Двух мужиков, которые шли навстречу, он сразу узнал. Это же Толян и Коля Петров. Рассказ про человека, который опускается на спину и поднимается, как мишень на стрельбище, они выслушали с недоверием.

– Ты же сам, с**а, сегодня только говорил, – убедительно начал Толян, – что никаких вампиров не существует. Тебя баба Валя за вилку в жопу вы*бет. Вы на ферме точно не самогон пили?

Витёк молчал, но молчал так, что Толяну расхотелось шутить.

– Дай сюда ружьё, – тихо сказал Толян, – от греха.

– Он вот так падает, вот так поднимается. – Витёк показал рукой, согнутой в локте, с выпрямленными пальцами. Показал раза три. Ружьё не отдал. Толян и Коля оба молчали. Тогда-то на улице появился незнакомый.

– Он? – так же тихо спросил Толян.

– Х** его знает, – в тон ответил Витёк.

Незнакомый мужик шёл быстро, почти бежал. Кто такой? Куда торопится? Тут уже Толян завёлся, к тому же трезвый он тоже не был.

– Слышь, мужик! – закричал Толян. – А ну перекрестись!

Тот стал как вкопанный. Он видел перед собой трёх местных с ружьём. Но партийная принципиальность взяла верх.

– Я не буду кгеститься, товагищ. Я в Бога не вегю, – громко сказал незнакомый.

– Я сказал – перекрестись! – Толян не шутил, он правда завёлся.

– Ну хогошо, раз вы пгосите. Но я это делаю, не пгидавая значения. Имейте в виду.

– Ты неправильно перекрестился, – вдруг сказал Толян. – Это сатанинский крест, мне бабка показывала, как надо креститься.

– Товагищи, но позвольте, я же не умею креститься, я никогда не крестился. Я только чтоб вас успокоить. – Говоря так, он пошёл в сторону мужиков. Как назло, в этот момент где-то недалеко жутко тоскливо завыла собака. Но Толян уже понял, что это точно не вампир, а какой-то м**ак из университетских. И не надо вообще было заводиться.