Письма из тюрьмы родным и близким (1933-1937 гг.)

В связи с этим активным торговым балансом и значительно возросшим золотым покрытием банкнот в 1934 г. Советское правительство смогло своевременно выполнить свои платежные обязательства по отношению к зарубежным странам. Долги, возникшие в результате огромных товарных поставок из зарубежных стран Советскому Союзу в 1930 и 1931 гг., удалось погасить без остатка. Опираясь на это улучшение финансового положения Советского Союза, Советское правительство стремится повсюду обеспечивать благоприятные возможности получения кредитов для оплаты своих новых заказов на товары. Этим объясняются также в последнее время наличные платежи английским фирмам, покупка судов, чтобы освободиться от высоких расходов на фрахт. В этом году было куплено: в Гамбурге 6 судов («Ерсбек»), в Англии—3, в Голландии и Норвегии — суда тоннажем 1200 тонн. На днях Советскому Союзу были поставлены 4 крупных буксирных парохода, построенные на верфи в Або (Финляндия) и стоившие 6 миллионов финских марок.

Тысяча приветов Ирме и деду. Горячий сердечный привет и поцелуи шлет тебе

твой любящий Эрнст.

Розе Тельман, 3 марта 1935 г

Берлин, 3 марта 1935 г.

Моя дорогая Роза!

Сегодня исполняется ровно 2 года с тех пор, как меня арестовали по распоряжению полиции в связи с поджогом рейхстага. Лишь позже верховным прокурором было возбуждено против меня дело по обвинению в государственной измене. Кто бы мог когда-нибудь подумать, что я буду вынужден провести в предварительном заключении 2 года! Во всем мире не происходит ничего подобного. Нигде в мире преследуемым властями политическим руководителям не приходилось ждать обвинения так долго, как мне. Этому едва можно поверить, но ведь это правда!

Твои письма от 18 и 24.II вместе с иллюстрированным приложением «Гамбургер фремденблатт» получил с благодарностью. Получил также и деньги. За это время у меня была краткая беседа с доктором Рёттером в присутствии судебного следователя. Сам Рёттср произвол на меня хорошее впечатление. Он умен и может кое-что сделать. Служил морским офицером, награжден железным крестом 1-го класса. Разделял взгляды немецкой национальной партии и в своей прежней практике никогда по защищал коммунистов. Несмотря на это полагает, что в палате народного суда ему будут чинить препятствия, так как его причисляют к категории адвокатов неарийского происхождения, хотя сам он не еврей. Весьма щепетилен; после того как я в устной форме выразил ему доверие, он успокоился. Председатель палаты народного суда имеет формальное право дать отвод любому защитнику без детального указания причин. Адвокат же, напротив, не имеет права подать жалобу или апелляцию по поводу такого отвода. Это уже существенное различие по сравнению с соответствующими нормами имперского суда. К этому следует добавить, что приглашение по моей инициативе доктора Рёттера последовало лишь после объяснения и взаимного соглашения между Вандшнейдером и им. Доктор Рёттер спросил тогда, не сочту ли я целесообразным от себя написать письмо по этому вопросу господину председателю 2-го сената палаты народного суда. До сих пор я от этого воздерживался, потому что считаю, что такой вопрос будет принципиально решен палатой народного суда. Кроме того, я посоветовал доктору Рёттеру, чтобы он сам написал в палату. Адвокат Вандшиейдер не раз говорил мне, что верховный прокурор не намеревается создавать затруднений моей защите.

Так ли это в действительности, покажет будущее. Может быть, я напишу еще письмо доктору Рёттеру, чтобы он не пугался имеющихся трудностей и продолжал добиваться допуска к защите. Возможный отказ доктору Рёттеру фактически означал бы ограничение моей защиты. Я считал и по сен день считаю необходимым иметь еще одного, берлинского, адвоката, кроме гамбургского… В одном из писем от октября прошлого года я уже высказал общие соображения по вопросу о моей защите. Думаю, у тебя еще сохранилось это письмо. Но если все усилия в этой области окажутся тщетными, то я настоятельно прошу тебя уже теперь попытаться найти другого защитника, по возможности из Берлина.

Теперь о том, почему часть моего последнего письма не была отправлена. Ты справедливо спрашиваешь, как получается, что в последнее время создаются такие затруднения в переписке. Ответить на этот вопрос нетрудно. Контроль над письмами и т. п. еще не усилился. Отправка писем зависит единственно от согласия соответствующего судебного следователя или его заместителя. Кто это в данном случае, ты знаешь и сама. Доктора Вальтера, как известно, здесь уже нет.

Еще несколько замечаний относительно самого содержания писем. В письмо от 13.I.1935 г. были отдельные главные выводы, которые могли вызвать недовольство следователя. Хочу отдать долг правде. В письме от 10.II.1935 г. этого уже не было. Остальная часть письма, которая не была отправлена, абсолютно безобидна.

Я поистине удивлен: на каком мыслимом основании может уже считаться запрещенным передавать в письмах к тебе те сообщения о Советском Союзе, которые напечатаны в немецких газетах! Какие же сообщения я там привел?

а) торговый баланс Германии;

б) переговоры о заключении нового германо-советского финансово-кредитного соглашения;

в) решение жюри, проведенного в Советском Союзе международного конкурса автомобильных п тракторных дизельных двигателей большой и средней мощности;

г) результаты последних выборов в Советы;

д) принятие новой советской избирательной системы и директив о разработке нового текста Советской Конституции;

е) классовая структура населения Советского Союза на январь 1934 г. по сравнению с 1913 г.;

ж) отдельные сообщения о съезде Советов СССР, как-то: расходы на оборону, выражение Советским правительством симпатии немецкому народу;

з) цифры, свидетельствующие об активности торгового баланса за прошлый год, список новых экспортных товаров, финансовое положение этой страны п ее стремление к заключению новых соглашений о кредитах и товарообороте;

и) покупки судов в Гамбурге, Англии, Норвегии, Голландии и поставка новых буксирных пароходов верфью Або (Финляндия).

Все эти сообщения были опубликованы в газетах. Я привел их, ничего не добавив от себя.

На немецкой выставке автомобилей демонстрировался дизельный двигатель МАН, участвовавший в международном конкурсе автомобильных дизельных двигателей в Советской России, причем фирма МАН («Машиненфабрик Аугсбург — Нюрнберг») получила первую премию (фото в «ББЦ».).

Интересно также сообщение о том, что в числе 6 пароходов, купленных Советским Союзом в Гамбурге в январе — феврале, фигурирует «Ерсбек», Почему тебя и деда интересует это сообщение? Потому что с названием этого парохода связаны воспоминания о родине. Потому что Ерсбек[8] напоминает вам о самых близких родных местах. Потому что Ерсбек напоминает и мне о том, что я пережил там в первые годы своей юности, когда вместе с отцом рубил ели.

В последнем номере «ББЦ» от 2 марта помещен целый ряд интересных сообщений из Советского Союза (русская экономика, русско-английское лесное дело, русский экспорт леса, выплавка чугуна и стали в 1935 г., русский экспорт в 1934 г., строительство нового текстильного комбината в Новосибирске, очистка отработанных масел, заказ на машины в Америке).

Шурин Р. и сестра Фрида тоже написали письмо.

Шторм в Гамбурге, насколько я могу судить по серии фотографий в «Гамбургер фремденблатт» и как ты пишешь в своем письме, причинил большие разрушения. Половодье в порту, конечно, явление не новое. Но на этот раз норд-вест был, кажется, особенно сильным.

Меня радует, что по поводу неприятности с ногой ты сразу же пригласила врача, иначе могло быть хуже. Если встретишь случайно доктора Мольтрехта, передай ему мой дружеский привет. Сердечные приветы тете Ольге, Доре и Гретхен. Ирма живет, в общем, ничего, нс так ли?

Горячие приветы Ирме и деду.

Сердечно приветствует тебя

твой любящий Эрнст.

Розе Тельман, 22 апреля 1935 г

Берлин, 22 апреля 1935 г.

[Из письма Эрнста Тельмана жене Розе]

…С 16 по 22.IV здесь была задержана отправка почты, поэтому я не мог написать тебе раньше. Начиная со страстной пятницы вплоть до второго дня пасхи у нас стояла чудеснейшая солнечная погода. Такая уж у солнца сила, что, например, маленькое дерево в тюремном дворе за одни день вдруг предстало перед нами в полном цвету. Хороню тем миллионам счастливых, которые на золотой свободе могли наслаждаться пробуждающейся природой с ее пестрыми проявлениями, освещающим и сияющим многообразием, а к тому же и теплой весенней погодой. Я от всего сердца радуюсь за тех, кто в эти дни мог спокойно отдохнуть на лоне прекрасной природы. Пусть же когда-нибудь снова придет и наш час! Оба твои письма от 31.III и 10.IV я получил. И деньги, посланные из Гамбурга 8.IV, тоже пришли. Большое спасибо за все. До сих нор мне выдали лишь одну открытку ко дню рождения из Берлина (приславший ее друг и семья мне незнакомы) и одну такую открытку от друга Рудольфа из Гамбурга.

Из длинного письма, предназначенного в качестве подарка моей сестре Фриде ко дню рождения, отправлены лишь две первые страницы, страницы с 3 по 8 не были допущены к отправке…

Ответ на твои письма откладываю на следующий раз. Коснусь здесь лишь отдельных вопросов, которые уже затрагивались и обсуждались во время последнего свидания. Удовольствие, которое ты хотела доставить мне ко дню рождения передачей гамбургского бутерброда с жарким было хорошо задумано, но к сожалению, нереально, так как передача бутерброда означала бы нарушение установленных здесь предписаний и принципов. Я вовсе не хочу сказать, что такой лакомый кусочек домашнего, несмотря на то что без него можно обойтись, был бы мне неприятен. Напротив! Я бы с удовольствием съел его. Утешай себя тем, что как бы хорошо это ни было, этого не должно было быть. Гораздо важнее и серьезнее было для меня внимательно просмотреть табель нашей Ирмы из школы домоводства. Это было для меня не только особенной радостью, но и приятным сюрпризом, согревающим сердце подарком ко дню рождения. Это уже совсем другое дело, чем упомянутый гамбургский бутерброд с жарким, который лишь раздразнил мне аппетит, хотя я не смог его ни увидеть, ни попробовать. Не слишком ли много, что оценки по всем общеобразовательным и специальным предметам у Ирмы оказались не только очень хорошими, но сплошь блестящими? Будем надеяться, что результатом этого окажется не духовное самоуспокоение и юношеская заносчивость, а дальнейшее серьезное образование и упорное самовоспитание, что собственные усилия и жизненная энергия послужат ей в этом деле!

Эти строки с выражением моей глубочайшей благодарности нашей Ирме явятся ответом на ее неожиданный подарок мне ко дню рождения. Крепко жму ей руку, крайне обрадованный и счастливый. Жду и надеюсь, что она и в дальнейшем так же сумеет выполнять свои обязанности и задачи в жизни. Не забудь, пожалуйста, в одном из следующих писем переписать мне весь ее аттестат.

Так как при последнем свидании мы в силу ограниченности времени не смогли более подробно обсудить вопрос о втором адвокате, я хочу здесь кое-что разъяснить и добавить. Во время последнего свидания я тебе посоветовал не заходить больше к адвокату д-ру Фон Вюльфннгу, поскольку это бесцельно и бесполезно, тем более что он показался тебе к тому же не очень симпатичным. Должен внести поправку потому, что хотя я и сослался па свое письмо доктору Рёттеру, но в то же время не подумал сразу, что в этом письме выразил полное согласие с тем, чтобы д-р фон Вюльфинг стал моим защитником наряду с г-ном В. Чтобы соблюсти приличие, тебе все же следует пойти к нему и четко урегулировать с ним этот вопрос. Надеюсь, оп проявит понимание нашей точки зрения. Попытай счастья!

Теперь к вопросу о приглашении другого адвоката. Я по-прежнему придерживаюсь той точки зрения, что при всех обстоятельствах необходимо найти второго, может быть, даже и третьего адвоката для моей защиты. Но поторопись, с тем чтобы с нашей стороны было исключено любое промедление. Не давай никому вводить себя в заблуждение и подчинять влиянию при выборе адвоката, сама проверяй предложения дельных адвокатов и действуй по собственному усмотрению и зрелому размышлению… Мне желателен хороший адвокат из Берлина. Конечно, В. должен быть с этим согласен. Поскольку мне необходимо предъявлять высокие требования к защите, может оказаться, к сожалению, что вследствие этого дело неизбежно будет затягиваться, а срок процесса откладываться. А мне самому хотелось бы как можно скорее избавиться от теперешнего состояния… Между тем, я борюсь со всеми внутренними искушениями, не поддаюсь воздействию извне, по-прежнему высоко держу голову и буду стараться вынести все мужественно и хладнокровно.

…получил, большое спасибо за это.

Самые сердечные приветы нашей Ирме и деду.

Горячо приветствует тебя

твой любящий Эрнст.

Розе, Тельман, 20 мая 1935 г

Берлин, 20 мая 1935 г.

Моя дорогая Роза!

Твое последнее письмо от 9.V я прочел с величайшим интересом. Пасхальная открытка от Ирмы, которую она написала во время велосипедной прогулки, а также твоя пасхальная открытка мне не были выданы. На письмо, направленное мною 1.V г-ну председателю 2-го сената палаты народного суда д-ру Брунеру, я получил очень корректный ответ.

Теперь хочу вернуться к содержанию твоих писем в целом: этот листок бумаги снова образует мост, соединяющий меня с внешним миром, реальность которого я постепенно перестаю ощущать. Я глубоко восхищаюсь твоим безграничным мужеством, с которым ты постоянно пытаешься ободрить и поддержать меня. И это действительно вселяет в меня бодрость и отраду, поскольку я не отношусь к числу холодных, бесчувственных людей. Твои письма намного облегчают мою судьбу, дают мне больше спокойствия и силы, чем ты сама предполагаешь. К счастыо, ты не можешь представить себе, какая безотрадная тупость охватывает меня здесь, в камере, какое тяжелое настроение овладевает мной временами, когда стены как будто начинают давить меня… К тому же ежедневное общение с одним из надзирателей, который мыслит и действует почти механически. Правда, сменяющий его надзиратель, хотя н исполняет свои обязанности с такой же неукоснительной строгостью, как и первый, все же улучшает мое настроение на несколько часов в день. С 6 часов вечера до 7 часов утра здесь всегда тишина, как в деревне. Этот тюремный мир тоже знает радости в горести, по они выглядят по-другому, чем в мире свободы.

Мы, заключенные, испытываем радость и горе, боль и подлость. Радость приносит порой участливое, дружелюбное слово надзирателя, прогулка по тюремному двору при свете солнца, хорошая порция картофеля в мундире с селедкой, чтение газет и некоторых книг. Радость приносит свидание, добрая весточка, сообщение прессы о некоторых событиях в мире, особенно же письмо или открытка с любимой, дорогой родины. Радость вселяет надежда на будущее, вера в правоту своего дела.

Судьба может быть жестокой, может даже духовно подавить человека, если его дух не оказывает сопротивления ее давлению; судьба может поколебать его и довести до отчаяния. Но я верю в торжество правды, и эта вера поддерживает меня в тех испытаниях, через которые мне приходится теперь проходить… Как ни трудно переносить это одиночество и тяжкое бремя, я буду смелым и мужественным, ибо знаю, что непреклонная воля и твердая вера сворачивают горы… Дед снова здоров — это радостное известие. Не собирается ли он и на этот раз в день вознесения совершить дальнюю велосипедную прогулку в свои родные места? Но не слишком ли это большая нагрузка для его преклонного возраста? Он должен беречь себя и не переоценивать свои силы, иначе его здоровье может пострадать. Паралич тети Доры, к счастью, не так тяжел, как ты предполагала. Успокой ее и передай от меня сердечный привет, пусть она снова обретет мужество и надежду! Кажется, ты с нашей Ирмой недавно побывала в Эйльбеке? Однако вы не увидели н не привезли с собой почти ничего нового, не так ли?

Согласно сообщениям берлинской прессы из Гамбурга, психиатрическую больницу Фридрихсберг превращают в дом призрения инвалидов, поскольку ее содержание обходится слишком дорого. Больпица будет продолжать работать, но душевнобольных переведут, предположительно, в «Rauche Haus»[9] Теперешние расходы на содержание больницы будут существенно сокращены в целом и заметно снижены в расчете на одного больного. Будем надеяться, что эти бедные, невинные люди, когда им придется переселиться в «Rauche Haus», не окажутся в худших условиях, чем во Фридрихсберге, этом образцовом лечебном заведении Гамбурга…

…Здесь больше не произошло ничего особенного, но зато тем более важные события происходят в бурной сфере мировой политики. Какие перспективы принесет новая и более широкая координация сил между Францией и Советским Союзом в Европе, какое значение и последствия это будет иметь для остального мира? На эту актуальную тему я очень хотел бы письменно сообщить тебе свое мнение, но при этом возникает опасность, что письмо но будет допущено к отправке. Подумаю, может быть, напишу об этом в следующий раз.

Как поживает паша Ирма? Передай ей самый большой сердечный привет. Деду тоже тысяча приветов.

С глубокой и нерушимой верностью шлет тебе горячий привет от всего сердца

твой любящий Эрнст.

Розе Тельман, 10 июня 1935 г

Берлин, 10 июня 1935 г.

Моя дорогая Роза!

Троица! Пять часов. Меня охватывает сумрачная мгла. Встаю у стены под окном, глотаю свежий утренний воздух, смотрю в окно камеры, через три ряда железных прутьев, в далекую синеву неба.

Легкая дымка заволакивает небо, кое-где но нему быстро проносятся белые облака. Вот и проглянуло утреннее солнце, солнце троицы, возвещая начало троицына дня. Светло и прекрасно засияло утро. Яркий, утренний свет падает на одну половину тюремной стены и окрашивает се в искрящийся васильковый цвет, в то время как другая половина еще лежит в фиолетовой тени.

Кругом царит глубокая тишина. Только птицы поют свои утренние песни. В голубом просторе стремительно проносятся ласточки, сверкая иногда в прекрасных солнечных лучах.

В самой глубине моей души рождается мысль о том, как все же мал и пустыней этот здешний мирок, эта пустота безлюдья и одиночества. Стою, охваченный раздумьем, совсем тихо и безмолвно. Вдруг издалека до меня доносится эхо пронзительных свистков локомотива. Дорогая родина! Вновь вспоминаю твой далекий образ. Передо мной проходят живые, широкие, незабываемые картины прежних троиц. Вот уже третью троицу вынужден я пережить, прозябая в этом давящем и отупляющем тюремном мире; каким длинным кажется мне этот отрезок времени, но вместе с тем, как быстро бежит время! Когда же наконец придет тот счастливый час, то новое троицыно утро, утро золотой свободы?

Тысячу горячих приветов из Моабита шлет вам всем

ваш любящий Эрнст.

Розе Тельман, 18 августа 1935 г

Берлин, 18 августа 1935 г.

Моя дорогая Роза!

Мое сердце вновь и вновь влечет меня к вам… Мтто очень тяжело продолжать молчать и оставлять вас без ответа. Твое последнее письмо напоминает, что я не должен забывать писать вам. II ежедневный вопрос нашей Ирмы: «Папа еще не написал?» — тоже не оставляет меня равнодушным. Бедь я и без того всегда мысленно с вами, чувствую, страдаю и радуюсь вместе с вамп, хотя тишина этих тюремных сводов и бездушное прозябание под ними способны превращаться в медленно умерщвляющий яд для человека, живущего духовной жизнью. Не отравляй по крайней мере пашей Ирме ее детской радости, она имеет право на радость и веселье, на ее юную душу не должна падать тень, с годами она это поймет и будет благодарна за это своим родителям.

С радостью получил твои письма от 8.VIII, 14.VII, 23.VI и приуроченное к троице письмо от 3.VI (оно было выдано мне только 11.VI). Кроме того, с благодарностью получил 4 открытки к троице — от тебя, от Ирмы (из Мельн-Лауэнбурга), от Рудольфа и одну из Магдебурга (имя отправителя мне неизвестно). Не забыл я и об открытке от 4.VI, отправленной пашей Ирмой из окрестностей Ольсдорфа и выданной мне вместе с твоим письмом от 3.VI. Дальше следуют в порядке поступления: открытка от компании, собравшейся на день рождения деда, твоя открытка из Веллингсбюттеля, открытка от племянника Ганса и открытка из Зюльфельда в Гольштейне. Передай от меня всем написавшим самую горячую сердечную благодарность.

Вчера мне сообщили доставленное в тот же день решение 2-го сената палаты народного суда по вопросу о недопущении к отправке моего письма другу Рудольфу. Решение гласит: «Постановление от 22 июня 1935 г., не разрешившее отправку письма обвиняемого от 5 июня 1935 г., остается в силе. Это письмо имеет политическое и пропагандистское содержание. Оно во многих местах и в высокой степени обнаруживает отсутствие той сдержанности, которую надлежит соблюдать подследственному заключенному в своей переписке с внешним миром. Кроме того, сенат считает, что высказывания в их существенной части предназначены отнюдь не только для получателя письма лично, но и для более широких кругов». Таково решение.

Когда я писал это письмо другу Рудольфу, в мои намерения отнюдь не входило составить его так, чтобы помимо Рудольфа оно могло стать предназначенным и для других кругов. Если бы у меня было такое намерение, то почему я не писал Рудольфу раньше (я молчал более двух лет), когда… было вынесено решение о допуске моих писем к отправке? Только моя привязанность к Рудольфу с поры детства и юности, большая дружба Рудольфа с моим любимым, дорогим отцом и тот отрадный факт, что он меня не забывал и постоянно писал, побудили меня наконец написать ему письмо.

Это было внезапное побуждение, за которым в тот момент, когда я писал письмо, не скрывались никакие другие намерения. Конечно, всегда существует такая опасность, что мои письма читают другие лица, не являющиеся адресатами, независимо от того, даю ли я повод к этому и оказываю ли на это влияние. Дорогая Роза, ведь к тому же я последовал твоим неоднократным просьбам написать ему письмо или открытку… Что послужило главным поводом написать письмо Рудольфу и что меня особенно связывает с ним? Самое драгоценное — это обилие моих воспоминаний о дорогой родине, о родном Гамбурге, о дорогих родителях, о детстве и юности. Ничто не может стереть в памяти красок родного края, заглушить его музыку, заменить его картины, ничто не может заставить забыть жизнь на родине. Детство и юность встают передо мной, полные воспоминаний! Как охотно погружаюсь я в прошлое и вновь переживаю события, давно минувшие, но еще и поныне живущие в памяти! Память освежается и напрягается! Меня увлекают эти воспоминания о родине моих юношеских лет, я никогда не забуду тех многих интересных вечеров, которые Рудольф провел вместе с моим незабываемым отцом.

Не каждому приходится снова и снова описывать в письмах монотонную и механическую жизнь в тюрьме, постепенно это становится скучным. А что может быть безотраднее скуки?! Жизнь здесь порой становится столь бедной, столь бесцветной, столь черствой, столь чуждой! Ведь одинокому человеку как-то надо пытаться ободрять себя, если он не хочет закоснеть и скиснуть духовно. А кто может пожелать себе этого? Ведь человек, находящийся в заключении, хочет перекинуть мост через разлуку, созданную обстоятельствами, чтобы поддерживать связь с родными и близкими хотя бы только в письмах. Искусство писать письма обнаруживается не в форме, оно заключается в том, чтобы передать настроение, выразить участие, сердечную теплоту, внутреннюю, тесную жизненную связь. Даже полнейшее одиночество порой обогащает человека мыслями и воспоминаниями о родине и оказывает чудесное воздействие па понимание им прошлого, даже если он и не владеет всеми своими силами, не мыслит так свежо и гибко, как мыслил на свободе. И как можно ответить отсюда на верность другого человека иначе, чем живо написанным письмом?! Ведь и без того довольно трудно писать письма, когда разрешен лишь определенный выбор материала для них. Письма без содержания я пишу неохотно и редко. Конечно, нет правил без исключений. Кто сам переживает радость и испытывает боль, тот и в письме может многообразно выражать чувства самой глубокой симпатии к другому человеку. Я горжусь и впредь буду гордиться той любовью, которая соединяет меня с другом моего покойного отца, своей нерушимой верностью человеку, состарившемуся и поседевшему на родине, человеку, который честно и храбро прошел через жизнь, который теперь, может быть, уже потерял работоспособность.

В остальном решение 2-го сената палаты народного суда уведомляет меня об основных и решающих причинах недопущения этого письма к отправке, и теперь я испытываю облегчение в связи с тем, что этот инцидент наконец исчерпан.

Возможно, теперь я напишу Рудольфу такое письмо, содержание которого позволит меньше опасаться возможности передачи его другим лицам. Здесь в камере ничего не изменилось.

Любовь и сердечные приветы шлет вам всем

ваш любящий Эрнст.

Розе Тельман, 27 августа 1935 г

[Берлин], 27 августа 1935 г.

Моя дорогая Роза!

Твою открытку от 18.VIII получил с благодарностью. В последний четверг здесь был большой осмотр, проведенный некоторыми делегатами Международного конгресса по вопросам уголовного права и тюремной системы, заседавшего в Берлине. Когда меня вызвали на прогулку, я уже предчувствовал, что сейчас подвергнусь «обозрению» представителей разных народов. И верно! В двух комнатах стояли делегаты, некоторые у стен, друг возле друга, чтобы оставаться незаметными. Но уже при первом обходе тюремного двора я их обнаружил и вспугнул. Я вспомнил, что когда-то в зверинце Гагснбека видел, как рассматривали представителей «цветных» народов, из которых негры зулу и индейцы сиу особенно привлекали к себе внимание и возбуждали всеобщее любопытство. Но поскольку во мне, как совсем обычном европейце, нельзя обнаружить ничего поразительного, делегаты приличия ради предпочли немедленно удалиться. Меня постоянно радует, что в мире есть еще люди, которые проявляют ко мне интерес, даже и не будучи моими друзьями. Больше ничего нового. Только одна просьба к тебе. Мои брюки постепенно протираются на коленях. Боюсь, что они не выдержат до процесса.

Тысяча приветов нашей Ирме и деду. Верность н горячий привет шлет тебе

твой любящий Эрнст из Моабита.

Розе Тельман, 21 октября 1935 г

Берлин, 21 октября 1935 г.

Моя дорогая Роза!

С благодарностью получил твое письмо от 9.Х, в котором ты пишешь, в частности, что еще не получила моего последнего письма. Тем временем выяснилось, что напрасно радовалась — твое опасение оправдалось: это письмо не разрешили отправить. В переданном мне извещении сказано: «Отправка письма от 29 сентября 1935 г. не разрешена в виду его политического содержания. Диализ исторических событий на страницах II–VII явно служит лишь для обоснования недопустимых политических выводов на странице VIII».

Уж не думают ли, что мне надоест писать письма, если станут не пропускать почти каждое серьезное письмо, содержащее отдельные политические рассуждения? Это маловероятно и неприемлемо. На каком, собственно, основании не допустили к отправке мое последнее письмо? Я написал его, исходя из насущной потребности, н только потому, что в конце его высказал правду по одному политическому вопросу, оно было задержано.

Ведь наша нынешняя совместная духовная жизнь в значительной части проявляется в наших письмах. Неужели я должен отказаться писать письма, отречься от этого удовлетворения своей насущной потребности, от этого проявления своего жизненного чувства? Нет! Мне было бы тяжело отказаться от этого: молчание повседневно беспокоило бы меня и делало бы намного тяжелее одинокие и безмолвные часы моего заключения. Если бы я уже стал человеком, чувства которого охладели и погасли, то пожалуй, мог бы, терпеть это, но во мне еще жива любовь к человеку, любовь к ближнему, которую нельзя оградить холодной решеткой тюрьмы. Здесь, в полнейшем одиночестве, все же пытаешься как-то выразить свои мысли, свою духовную жизнь, вспоминая ли любимую родину, нашу борьбу, полную превратностей и испытаний, собираясь со всеми духовными силами, занимаясь кропотливыми поисками чего-то животворного, чем и является в жизни политика…

Увековечить в письмах незабываемые часы прошлого мы можем серьезно только тогда, когда правда говорит с правдой, то есть в данном случае, когда затрагиваешь и анализируешь нашу политическую борьбу. Где здесь еще можно искать и найти утешение и прибежище чувствам, где проявить тесную духовную взаимосвязь, как не в письме! Ведь это еще возможно, пожалуй, только в нем! Жизнь и обстоятельства вызвали эту нежеланную разлуку, но наша воля может преодолеть ее или перекинуть через нее мост, чтобы человек общался с человеком, душа с душой, хотя бы только письменно. Чувство духовного единства и нерушимая прочная любовь, соединяющие нас, противоборствуют разлуке, которую нам навязывают тюремные затворы. Письмо создает возможность общения между людьми, стремящимися к одной цели и теснейшим образом связанными между собой… Письмо, в котором ведь вполне можно выразить самые глубокие движения души, должно помочь нам преодолеть нежеланную разлуку и придать нашей совместной жизни определенную духовную форму и связь.

То, что один человек ощущает, чувствует, обдумывает, желает в самой глубине души в течение всей своей жизни, никто другой не переживает так, как он. То, что человеку, оказавшемуся в одиночестве, приходится решать, совершать, добиваться, идя на жертвы, испытывать в заботе и радости, переживает лишь он один. Все значительные события жизни (от первой любви до смерти родителей), любое важное решение, всякую возложенную ответственность, каждую сильную боль н печаль — все остро переживает он в одиночестве. Лишь очень немногим людям довелось пережить полнейшее одиночество в обстановке крайнего бедствия — одиночество потерпевшего катастрофу в бушующем море или в глубокой шахте, забытого на поле боя или запертого в тюремной камере. В таком одиночестве человек ищет и находит самого себя, находит он и своих друзей, своих страдающих собратьев, самых верных, близких ему, и пытается помочь им хотя бы только письмами.

Ведь этот голос сердца, эта любовь к людям стремится найти какое-то выражение. Но как бесконечно трудно оказывается при этом соблюсти границу, не нарушить или не перешагнуть ее! Кто берется писать письма, не приближаясь к этой духовной границе, никогда не впадет в искушение. Но тот, кто пытается излагать свои мысли в письме и доходит при этом до невидимой границы, а затем и переходит ее, не осознавая этого, тот рискует, что его письма не будут отправлены. Конечно, это не значит, что такая опасность вызывается преднамеренно, но что же делать, если мысли, которые постоянно мучают меня, и испытываемая мной настоятельная потребность сообщить их тебе в большинстве случаев заставляют меня вторгаться в эту опасную зону!

Семейные вопросы, а также анализ исторических событий, в неотправленном письме от 29 сентября с. г., должны быть доведены до твоего сведения. Сегодня только интимные вопросы, а в следующем письме ты получишь часть письма от 29 сентября, содержащую анализ исторических событий, которому будет особенно рада Ирма. С благодарностью получил твои письма от 27.VIII и от 19.IX, открытку от нашей Ирмы, написанную по время поездки па Гельголанд, открытку от Ганса из Люнебургской пустоши (Немецкой степи) и открытку от друга Рудольфа Хеперта. Оказывается, Хенерт меня не забыл, несмотря на свой преклонный возраст. Это меня особенно радует. Передай ему через деда мой самый сердечный привет. Ведь наша Ирма почувствовала, когда была с тобой у меня, что я до глубины души обрадовался неожиданной возможности повидаться с пей, не так ли? Я заметил, что она постепенно становится более зрелой, независимой и уверенной.

Ты встретила тетю Лину в Ольсдорфе. Исключительная, но счастливая случайность! Прошло уже 16 лет с тех пор, как тогда, в начале ноября, мы выкапывали последний картофель с помощью ее и других! Как давно ото было, и все же как быстро бежит время! В этом отношении в твое последнее письмо вкралась ошибка в подсчете: ведь, включая военные годы, в нашем браке было не пять с половиной лет нежеланной разлуки, а почти шесть с половиной — в целом примерно столько же лет, сколько мы вместе учились в школе.

Ты справедливо пишешь, что за два с половиной года со дня моего ареста произошло так много событий, что о них можно было бы написать книгу. Этим еще слишком мало сказано, ибо на самом деле можно написать целый ряд книг! Общая картина мира уже только за последние месяцы дала такое обилие мыслен и побуждений к ним, что этого вполне достаточно для толстой книги. Как я хотел бы выразить н сообщить тебе некоторые мысли, которые гнетут и мучают меня, мысли, которые целиком заполонили мой мозг! Если бы можно было писать, что думаешь, это было бы великолепно само но себе и в то же время большим, душевным облегчением для меня. К сожалению, я скован строгими рамками и принужден соблюдать в переписке условия, которые мне предписаны.

Затем [в письме от 29 сентября 1935 г.] следует анализ исторических событий, который, как ни жаль, остается пока неизвестным тебе и пашей Ирме. Его я сообщу вам в следующем письме.

В своих последних письмах ты отмечаешь, что дед устал от поездки в Берлин. Как видишь, преклонный возраст уже серьезно дает о себе знать. Правда, лечение доктора Мольтрехта хорошо помогло ему. Значит, наша Ирма скоро будет путешествовать но окрестностям Гамбурга, наслаждаться вольным простором прекрасной природы и любоваться красотами видов Гамбурга! Если не слишком уставать, это полезно для здоровья, укрепляет тело и бодрит дух. Приветствую ее сердечно много раз. Деду желаю улучшения здоровья и шлю самый горячий привет.

Тысячу приветов от всего сердца шлет тебе

твой любящпй Эрнст.