Письма из тюрьмы родным и близким (1933-1937 гг.)

Иоганнесу Тельману, 8 апреля 1933 г

Берлин, 8 апреля 1933 г.

Мой дорогой отец!

Твое письмо от 29.III получил с сердечной благодарностью. Кроме того, обе твои посылки с 7 книгами пришли быстро и точно. Когда прочту книги, отошлю их тебе обратно. Для меня было неописуемой радостью, что ты сразу же выполнил мою просьбу. Вот уже пятая неделя, как я здесь в одиночной камере, а перспектив на изменение положения пока что нет.

Фальсификации и слухи относительно моей личности нескончаемы. К сожалению, здесь я вынужден мириться с искажениями истины в общественном мнении, как это мне не раз уже приходилось делать и раньше… Я имею в виду различные биографии… и не в последнюю очередь недавние лживые слухи: «самоубийство»… «смещен с руководства Москвой»… К сожалению, я, испытывая физическое отвращение к подобной клевете, не имею возможности выступить перед общественностью. Здоровый дух, уверенность в будущем — вот в чем моя сила, вот что постоянно вселяет в меня новое мужество.

На второй странице твоего письма цензура кое-что зачеркнула, и я не мог прочесть. Видимо, почтовые марки пришли вместе с письмом (об этом здесь не сообщают), 4 листа бумаги и конверты получил.

Я буду стараться не писать о положении в Германии, так как мне нельзя свободно высказывать свое мнение, а отдельные детали не могут прояснить сути дела. Шлю тебе к дню рождения, 11 апреля, самые горячие сердечные поздравления и надеюсь, что ты еще долго будешь встречать этот день здоровым и бодрым, увидишь и день моего освобождения. С этими чувствами и надеждой, мужественно и смело глядя вперед, в будущее, передаю привет всем друзьям, знакомым и бывшим школьным товарищам.

Если 11 апреля у тебя будет Роза, то скажи ей, пожалуйста, что номера «Фремденблатт» за 29.III—4.IV сюда не поступили.

Вчера я получил номер от 5.IV. Может быть, если не было других причин, те номера не дошли из-за плохой упаковки?

Здоровый и бодрый, остаюсь с самым сердечным и искренним приветом

твой любящий сын Эрнст.

Розе Тельман, 24 апреля 1933 г

Берлин, 24 апреля 1933 г.

Моя дорогая Роза!

Твое письмо от 9. IV и посылку ко дню рождения (они пришли уже 13.IV) получил с большой радостью. Из Гамбурга мне прислали более 60 поздравительных открыток. Из остальных городов страны мне почему-то не передали ни одной открытки, даже из Берлина…

Твоя газета для меня здесь — единственный источник информации о существующем положении. Поэтому тем более неприятно, что снова 2 номера где-то застряли. Номера за среду, 19-ое, и четверг, 20-ое, получены, а номер за вторник, 18-ое, пропал. При отправке из Гамбурга целесообразно, пожалуй, перевязывать газету крест-накрест маленькой, тонкой бечевкой; благодаря этому адрес на газете сохранится и так легко не порвется. Но газета всегда должна быть видна. Ты пишешь, что 22.III послала деньги. До сих пор я не получил почтового извещения. Узнай, пожалуйста, на почте, отосланы ли деньги. То же самое с обещанными мне 20 марками, которые где-то здесь застряли. К счастью, ты получила 30 марок. Наша Ирма… должна была перейти в другую школу. Очень хорошо, что ее школьные подруги протестовали и добились, чтобы она осталась в школе.

Своему письму от 13.IV я придаю очень большое значение, потому что набрался мужества, решимости и изложил в нем без обиняков все, что думаю о своем положении…

У меня ни с кем больше нет связи, не считая адвокатов… Человек, исполненный чувства собственного достоинства, не отказывается от своих действий. Добро и истину, если они однажды пустили корни, можно, конечно, преследовать, но нельзя подавить надолго… Итак, утешай себя вместе со многими-многими женщинами, которые вынуждены переживать нынешнее время вдали от своих мужей, кормильцев и любимых.

Пусть Ирма не беспокоится за своего отца и смело, мужественно продолжает учиться.

Тебе, Ирме и деду

шлет привет никогда не забывающий вас

Эрнст.

Привет всем родным и знакомым и большое спасибо за их поздравления.

Иоганнесу Тельману, 1 мая 1933 г

Берлин, 1 мая 1933 г.

Мой дорогой отец!

Сегодня, в этот знаменательный день, богатый историческими воспоминаниями, шлю революционный привет тебе, моей Розе, Ирме, всем знакомым и друзьям. Для борца за свободу по позор п бесчестье, если в этот день он, как и многие тысячи других борцов, лишен свободы. Подобно тому, как иногда лучи солнца упорно пробиваются сквозь мрачные тучи, закрывающие его, и в конце концов все озаряют спетом, так справедливость и правда всегда будут продвигаться вперед и прокладывать новые пути в будущее.

Каждый, кто честно стремился исполнить свой долг, имеет и сегодня право па уважение. Сознание, что не делал ничего беспринципного и преступного, а также мужество, выдержка и надежда… служат мне здесь прочной опорой, помогают легче проводить порой ужасно монотонные часы в полнейшей изоляции.

С огромной душевной радостью получил твои письма от 4.IV, 13.IV и 22.IV. Хочу совсем кратко ответить на некоторые вопросы, которые ты задаешь. Что касается содержания писем к вам, то я ограничен не недостатком времени, а силой действующих здесь предписаний. Поэтому я еще не ответил на оба письма друга Рудольфа. Может быть, дружеский и сердечный привет доставит ему душевное удовлетворение.

Получил все указанные книги, марки, бумагу и конверты. Как только прочту киши, сразу же отошлю их тебе обратно. Пока у меня есть что читать, а значит, мое времяпрепровождение будет заполнено еще довольно надолго. Так что подожди присылать новые книги, пока я не верну часть этих. Меня очень радует предложение, чтобы я сообщал тебе о своих особых пожеланиях.

Когда мне понадобится что-либо, я без стеснений сообщу тебе об этом в письме. В настоящее время у меня все есть, в том числе достаточно курева и еды.

Ко дню рождения я получил около 100 открыток только из одного моего родного города. Конечно, все с большим опозданием, по радость от этого не меньше. Из остальных городов Германии открыток мне не передали… Передай всем друзьям и школьным товарищам самую искреннюю благодарность за их поздравления. Твоя открытка была, конечно, особенно приятной и интересной.

Несколько замечаний относительно поездки Розы в Берлин. Я полностью разделяю твое мнение по этому вопросу. Первое чувство неописуемой радости при ее появлении омрачится прощанием, которое будет и для меня нелегким. Неизбежное расставание после такой короткой встречи будет для нас обоих очень тяжелым. Для меня особенно, поскольку я сижу здесь один н буду неизбежно все время вспоминать об этом счастливом моменте встречи. Пока мое здоровье вне опасности, нет такой острой необходимости в свидании. Итак, попытайся утешить и успокоить Розу, в том числе и с помощью тех веских аргументов, которые ты привел в своем последнем письме. Поживем, увидим. Человек без надежды — все равно что корабль без якоря. Я тронут тем пониманием и утешением, которое ты выражаешь в своем последнем письме. Недавно я заказал еще одну берлинскую газету, поскольку в кассе пока есть для меня деньги.

Еще привет всем знакомым и друзьям. Остаюсь с самым горячим сердечным приветом

твой любящий сын Эрнст. Привет Ирме и Розе.

Эрнст Тельман

Розе Тельман, 23 мая 1933 г

(Заключенный Б. I № 1330)

Берлин, 23 мая 1933 г.

Моя дорогая Роза!

Сегодня утром меня перевели в тюрьму для подследственных заключенных, в Альт-Моабит. Посланное мною 20.III письмо с особой просьбой к господину верховному прокурору в Лейпциг, вероятно, ускорило этот перевод в следственную тюрьму. Теперь, по крайней мере, сделан шаг вперед в судебном расследовании моего дела.

Перевели меня очень быстро, в течение одного часа. Здесь опять-таки совершенно иные правила и предписания, чем в полицей-президиуме. Надеюсь, что одновременно были переведены и мои деньги, так что я смогу ежедневно заказывать газеты, как это было в полицей-президиуме. В условиях происходящего ныне крупного переворота необходимо каждый день внимательно читать газеты. Вечернюю гамбургскую газету за субботу я получил еще там. Может быть, берлинское почтовое отделение перешлет сюда всю почту, которая покамест поступает в полицей-президиум. Только что узнал, что со стиркой белья здесь дело обстоит гораздо хуже. Если мне откроют частный кредит, то белье будут стирать здесь же, в тюрьме… Пока что чистого белья у меня здесь еще на несколько недель. Для выполнения всех этих необходимых мелких дел мне было бы желательно твое содействие. Если господин адвокат, которому я тоже сразу же сообщил о моем переводе, получит разрешение на свидание, то ты будешь избавлена от многих хлопот.

Доверенность, которую я 20.III отослал господину Хегевишу, мне выдали еще там в субботу после обеда.

К сожалению, за все это время я так и не увидел нашу Ирму, хотя мы и договаривались, что я ее увижу, в том случае, если мое предварительное заключение затянется на некоторое время. Шлю ей этим письмом особенно сердечный привет.

Мой отец определенно будет поражен тем, что меня неожиданно перевели сюда.

Камера у меня чистая, но опять одиночная.

Не знаю, действительно ли еще твое прошение здесь; думаю, что нет. Чувствую себя хорошо, но смертельно скучно, еще хуже, чем там. Информируй и ты господина адвоката, чтобы он как можно скорее урегулировал некоторые вопросы. Большой привет тестю и всем родным и знакомым. Самый сердечный привет шлет тебе

твой любящий Эрнст.

Мой адрес: Берлин, NW40, Альт-Моабит, 12 а.

Заключенный Б. № 1330.

Ирме Тельман, 3 ноября 1933 г

Берлин, 3 ноября 1933 г.

Моя дорогая Ирма!

Одинокий, изолированный, оторванный от жизни человечества, сижу я здесь и думаю в эти, наполненные глубокой печалью часы о дне твоего рождения в следующий понедельник. Ты, наверное, поймешь, почему я не шлю тебе отдельной открытки и лишь коротко и сдержанно, но от всего сердца и с величайшей любовью передаю тебе в этом письме свои горячие поздравления.

Я переживаю вместе с тобой, что в связи с внезапной смертью твоего любимого дедушки некоторые твои желания в этот день не сбылись. Но мы не должны покоряться судьбе, которая обрушивается на всех нас, а особенно на тебя в такие юные годы; мы должны быть мужественными и смелыми, несмотря на неумолимую жестокость и тяжесть этого времени. Так что в день своего рождения ты уже подумаешь о выборе своей будущей профессии… Я рад, что твой старший преподаватель, а также другие учителя так благородны, что не дают тебе, невинному ребенку, почувствовать твое положение, как это, кажется, иногда бывает в других местах.

Надеюсь, у тебя все хорошо и твой день рождения пройдет строго и спокойно.

Мамино письмо я получил вчера в половине одиннадцатого (то есть в пятницу утром). На него я еще отвечу отдельно.

Я знаю, что, хотя полицейское управление не позволило мне принять участие в похоронах моего любимого отца, вы все мысленно были со мной и думали обо мне.

Большой сердечный привет маме. Еще раз самые горячие поздравления и привет от всего сердца шлет тебе

твой любящий отец.

Розе Тельман, 17 декабря 1933 г

Берлин, 17 декабря 1933 г.

Моя дорогая Роза!

Твое милое письмо от 10.XII я получил вовремя и прочел его с огромным душевным волнением. Твои строки напоминают мне о тех счастливых, хотя и часто трудных часах, которые мы совместно пережили на Симесен-штрассе. Пусть и это, быть может, самое тяжелое испытание в нашей судьбе, так же объединяет и связывает нас друг с другом, как ото было всегда в пашей жизни.

Надеюсь, ты уже прочла в газете, что к рождеству передачи не принимаются…

Розе Тельман, 5 апреля 1934 г

Берлин, 5 апреля [1934 г.]

Моя дорогая Роза!

Твое последнее письмо от 22.III я прочел с большой радостью. Кроме того, получил к пасхе вашу открытку, открытку от Рудольфа и одну открытку из Берлина. Ты едва ли поймешь, почему я так долго молчал и не отвечал на твои последние письма. Даже мне очень трудно дать на это исчерпывающий и беспристрастный ответ. Мое молчание ни в коем случае не упрек и не обида по отношению к тебе, оно объясняется исключительно тем положением, в котором я нахожусь вот уже больше года. Беспокойство о вас, о будущем Ирмы и т. д., размышления о многом, что я пережил и сделал в последнее время, тоже способствуют тому, что я начинаю душевно страдать. При этом, сам того не желая, иногда становишься совершенно апатичным.

Пасха, праздник пробуждения природы… прошла здесь тихо, почти беззвучно. В страстную пятницу, в страстную субботу и оба дня пасхи здесь было очень спокойно, временами мертвая тишина, только иногда услышишь хлопанье форточки или глухой стук закрываемых тюремных дверей. На дворе обычное чириканье воробьев, и лишь изредка черный дрозд пропоет спою знакомую песню. В первый день пасхи, после обеда, безоблачное небо заполонили самолеты, и их гудение, длившееся несколько часов, прервало безмолвную тишину. В самой камере полнейшее одиночество; порой в полдень маленький, безобидный и усердный паук повиснет в желтых, как колосья, лучах солнца между железными прутьями решетки и плетет свою паутину. Отрезанный почти от всех людей, подвергнутый долгой изоляции, вдали от жизни немецкого народа, живу и прозябаю я здесь.

Я знаю, что ты прекрасно, понимаешь мое положение… При этом я всегда восхищаюсь тем несгибаемым мужеством, с которым ты, полная надежды, смотришь в будущее, спокойно и твердо переносишь многочисленные страдания, выпавшие на твою долю. Мужество, надежда и внутренняя стойкость в подобных обстоятельствах — неоценимые факторы для укрепления человеческой волн и силы. Отрадно, что ты умеешь так смело и мужественно переносить свою судьбу.

Ты получила мою открытку? Я написал ее 23.III и тем пе менее не совсем своевременно. Зато в день окончания Ирмой школы неожиданный роскошный букет цветов был для тебя и особенно для Ирмы радостным сюрпризом. И я тоже йотом очень радовался этому п думал, что ведь есть еще люди, готовые проявить свою благодарность. Наверное, и Ирме было очень радостно получить в подарок такие прекрасные цветы. Эту радость доставляют не только сами цветы, — любовь людей п их благодарность, о чем свидетельствуют многие подарки, внушают высокое чувство душевного удовлетворения.

Деньги я получил. Самый сердечный привет нашей Ирме. Привет также тестю.

От всего сердца шлет тебе особенно большой привет

твой любящий Эрнст.

Розе Тельман, 8 июля 1934 г

Берлин, 8 июля 1934 г.

Моя дорогая Рода!

Относительно моего письма от 1 июля мне передали в субботу 7.VII извещение господина судебного следователя такого содержания:

«Пересылка письма к Вашей супруге не разрешается, так как его содержание касается действий, в совершении которых Вы обвиняетесь».

Письмо и конверт мне не возвратили, выдали только оторванную марку без клея. Дело обстоит следующим образом:

Газета «Берлинер берзенцайтунг» от 27 нюня с. г. опубликовала под заголовком «Правда о Тельмане» с по-журналистски бойким и ядовитым предисловием от редакции разъяснения господина верховного прокурора о фактическом состоянии предварительного следствия по моему делу. Кроме того, на следующий день появилась статья известного адвоката профессора д-ра Гримма из Эссена «Пропаганда с помощью правосудия» с подзаголовком «Зарубежное подстрекательство к проведению процесса Тельмана».

Тогда я в пределах предоставленных возможностей высказался по поводу обвинений, выдвинутых против меня господином верховным прокурором, подобно тому как я ужо делал в разговоре с тобой в присутствии господина судебного следователя, ссылаясь па § 85. Далее я указал на то, что ведение защиты выбранным мною защитником будет иметь большое значение в этом процессе особенно потому, что он должен состояться перед «палатой народного суда». По поводу выдвинутых против меня обвинений я сделал замечания и написал больше, чем это разрешается. Так как у меня случайно еще сохранились пакетики из столовой, на которых я набросал карандашом содержание этого письма, сообщу тебе здесь его остальную часть с небольшими дополнениями, опустив те места, из-за которых отправку письма не разрешили.

Твое письмо от 15.VI получил и прочел с величайшей радостью, хотя и не во всем разобрался. Каждое известие о жизни на любимой родине, каждое новое сообщение о близких родственниках приносит мне душевное облегчение в те часы, дни, педели и месяцы, которые я вынужден… прозябать здесь. Для меня известное утешение слышать, что старик, которому через несколько дней (уже послезавтра) исполнится 77 лет, бодр и здоров. Передаю ему, хотя и с опозданием, свои самые сердечные поздравления. Надеюсь и желаю, чтобы он пережил тот день, который принесет мне свободу. Моему любимому отцу, к сожалению, не суждено уже испытать это счастье.

Получая здесь письма, я радуюсь намного-намного больше, чем это бывало на фронте во время войны. Конечно, и тогда, вдали от любимой родины, были радостные дни, когда прпходили приветы и особенно интересные сообщения. Но сравнивать то время с нынешним невозможно и неуместно уже потому, что здесь ведь мне выдают, за немногим исключением, только твои письма п открытки. На фронте тоже действовало известное ограничение права переписки, а при перемещении войск и изменении фронтовых позиций почта иногда подолгу вообще не поступала. Когда же потом она все-таки приходила, то всякий раз доставляла солдатам особенную радость. А здесь мпе не выдали далее поздравительных открыток ко дню рождения, написанных моими ближайшими родственниками, не говоря уже об открытках, поступавших сюда сотнями от моих знакомых и друзей, содержание которых, как я полагаю, не может вызывать возражений.

Как новорожденный, я здесь, в Моабите, наверное, побил рекорд но количеству поступивших в мой адрес поздравлений, но мне передали только три открытки. Почему же? Да потому, что меня, как политического обвиняемого, наказывают уже па стадии предварительного следствия…

Рапыне я никогда не чувствовал с такой остротой, да и не мог себе представить, что значит находиться в одиночном заключении и длительной изоляции, какое психологическое воздействие может это ипогда оказывать на мыслящего человека, если он принужден жить так годы. Для меня это повая большая жизненная школа, причем многие переживания и страдания прошлого совершенно не могут служить здесь мерилом для сравнения. Конечно, н здесь положение по временам разнообразится, например благодаря получению многих, многих новостей о событиях в Германии н во всем мире, но прежде всею в Советском Союзе; об этом я узнаю из газет, и это ободряет меня.

Технический прогресс в Советском Союзе за последнее время, несмотря на все трудности, прямо-таки колоссальный. Выплавка чугуна возросла в первой половине 1934 г. до 4910 тысяч тонн [4] против 3173 тысяч тонн за тот же период в прошлом году. Производство мартеновской стали в этом полугодии достигло 4491 тысячи топи против 3027 тысяч тонн в первой половине 1933 г. В настоящее время в СССР действуют 112 крупных доменных печей и 298 мартеновских печей. В этом году в развитие черной металлургии будет вложено около 2 миллиардов рублей (это приблизительно 4,25 миллиарда марок на немецкие деньги). В одном из следующих писем я выведу также уровень развития производства чугуна и стали в Германии и сравню его значительный рост с ростом производства в СССР.

Отрадно, что за последнее время перспективы торговых отношений между Германией и Россией улучшились. Предоставление германской промышленности новых заказов в немалой степени облегчило и то, что с немецкой стороны были приняты дополнительные меры по расширению сбыта русской продукции, причем определенную, положительную роль в этом отношении сыграло продление немецких краткосрочных кредитов России. Пресса сообщает, в частности, что на сумму 50 миллионов Советскому Союзу должны поставляться в основном станки и что реально планируются, а отчасти уже заключены также новые торговые соглашения между Советским Союзом и отдельными немецкими фирмами. Если при этом Англия не слишком вырвется вперед, то советские заказы в Германии смогут снова приобрести большое значение, что явится источником нового подъема для гамбургского порта и судоходства.

Фотография Ирмы получилась хорошо, и видно, что она снова изрядно подросла. Надеюсь, что, несмотря на трудности, на которые ты намекала, она будет держаться мужественно в течение школьного года, даже и тогда, когда из-за се отца с ней будут поступать несправедливо. Обе фотографии могил моих любимых родителей вышли хорошо и четко. Меня успокаивает и наполняет отрадой то, что ты заботливо ухаживаешь за могилами.

Тебя, Ирму и деда много раз приветствует ваш любящий Эрнст.

Деньги получил с благодарностью.

Розе Тельман, 19 августа 1934 г

[Берлин], 19 августа [1934 г.]

[Из письма Эрнста Тельмана жене Розе].

..Последнее письмо было от 17.VII. Открытка от Sch. W. от 18. VII и открытка Ирмы от того же числа. Как ни странно, мне выдали несколько печатных открыток с моим портретом, присланных из Америки, и одно письмо из Праги. Хотя я не смог все перевести, но все же они доставили мне радость.

У меня ничего особенного, зато тем больше новостей в Германии и во всем мире. События развиваются повсюду с такой стихийностью и быстротой, как это редко бывало в прошлом. 1934 год, судя но уже прошедшим 8 месяцам, — год сенсаций и неожиданностей, можно даже сказать, год неограниченных возможностей, особенно в области мировой экономики и мировой политики: постоянные сдвиги, изменения и переориентация сил как внутри группировок, так и между ними; клубок путаницы и валютных трудностей в литровой экономике; упорная и ожесточенная таможенная и торговая война, война за рынки сбыта, в стороне от которой скоро не останется ни одна страна; все большее осложнение в вопросах валюты и кредита; заметная неустойчивость положения на рынке денег и капиталов; волна новых расходов па вооружения и, наконец, как следствие этих разнообразных явлений, возросшая опасность войны в Азии, а также в Европе… Будем надеяться, что удастся своевременно потушить эти очаги пожара, чтобы их тлеющий огонь не разгорелся в новое море пламени и не распространился дальше…

Редакция «ББЦ» [5] не смогла утерпеть, чтобы снова который раз не назвать мое имя (она меня все еще «любит») и не ублаготворить своих читателей фальсификациями. По поводу встречи Гитлера в моем родном городе Гамбурге газета в своем утреннем выпуске от 18.VIII 1934 г. пишет, в частности, следующее: «Путь проходил мимо дома, в котором жил Тельман, мнивший себя когда-то властителем Гамбурга, а ныне — величина, отошедшая в прошлое». Во-первых, наврано, будто бы Гитлер проезжал мимо дома, в котором находится наша квартира, так как его маршрут не проходил по Тарпенбекштрассе. Во-вторых, я никогда не страдал манией величия, чтобы возомнить себя властителем Гамбурга. Было бы хорошо и полезно, если бы этот чересчур «правдолюбивый» корреспондент позволил себе шутки ради сделать крюк, чтобы хоть раз увидеть мою скромную и простую квартиру в Гамбурге и вынести некоторое впечатление о моей «мании господства»… Как известно, у лжи короткие ноги. Я знаю одно: даже если сегодня гамбургские рабочие придерживаются иных политических взглядов, они определенно не забыли о моем простом образе жизни, о той преданности и любви, которая постоянно связывала меня с ними и которую никогда ничто пе истребит. Моя верность им порождена не только любовью к общей родине, она скреплена узами солидарности в тяжком труде н глубочайшей нужде, во времена упорной борьбы, жертв и лишений, в превратностях н испытаниях жизни, которые мне так часто приходилось разделять с ними. И сегодня, когда политические настроения иные, я рассматриваю их как вчерашних братьев по труду. Меня связывают с ними такие мосты, которые нельзя взорвать, какие бы попытки к этому ни предпринимались…

Розе Тельман, 26 сентября 1934 г

[Берлин], 26 сентября 1934 г.