Роза ветров

— И никаких ведь тебе компромиссов, — говорил господин Семенов, заглядывая то в одну, то в другую комнату, где мужчины в обтягивающих коротких штанишках чинно и благообразно играли в карты. — А к ужину опоздать — это у них вообще ни-ни! Сиди тут хоть до утра, играй, танцуй, веселись, но как ужин в одиннадцать вечера подали, так входная дверь закрывается. И хоть ты лбом об нее расшибись — все одно не пустят. Дамы, чего уж тут говорить! Им только дай волю… Да ко всему еще и британки.

— А мы-то как же вошли в брюках? — удивился Невельской. — Нас они почему впустили?

Господин Семенов заглянул за очередную дверь и, не обнаружив никого в комнате, поманил туда Невельского.

— На вас ведь офицерский мундир, — сказал он. — Где это вы русского офицера практически без штанов видали?.. Нет, бывают, конечно, разные обстоятельства, и я, возможно, тоже по этому поводу что-нибудь такое припомню… Но точно не на балу. К тому же вы со мной пришли.

— А к вам, значит, у них счет особый?

— Да не берите вы в голову, — отмахнулся от вопроса господин Семенов. — Оно вам зачем? Меньше знаешь — спишь слаще. Да проходите! Не стойте вы там в дверях.

Почти сразу следом за ними в полутемную комнату вошли два гренадерского вида лакея. Первый нес ящик с сигарами и графин с вином. У второго в руках была коробка с игральными картами. Дождавшись, когда все это будет расставлено в надлежащем порядке, господин Семенов оделил каждого из торжественно стоявших перед ним лакеев деньгами, закрыл за ними дверь и с наслаждением плюхнулся в массивное кресло, обтянутое зеленоватой кожей.

— Ужасно люблю здесь бывать, — протянул он, жмурясь от удовольствия. — Жаль, что приходится лишь по делам. Вот сейчас явится барон и все удовольствие нам испортит.

— Какой барон?

— Неважно. Сами увидите… А хотите вина? Нет, правда, Геннадий Иванович! Может, все же успеем почувствовать себя не на службе? — Он поднялся из кресла и стал наливать вино в пузатые бокалы. — Давайте ужин сюда велим принести.

— А мы сейчас на службе? — Невельской перевел взгляд с толстого стекла, в котором плескалась густая и темная струя, на господина Семенова.

— Ну, разумеется, — приветливо улыбнулся тот. — А, чтоб тебя… Все-таки не успели. Ладно, дело есть дело.

В комнату уже входил тот, кто должен был испортить им удовольствие. Точнее, он не столько входил, сколько вваливался, потому что комплекция его в сочетании с узковатой дверной рамой не позволяла ему войти тем обыкновенным и привычным образом, каким входит в комнату средней величины человек.

— Знакомьтесь, — буркнул господин Семенов, усаживаясь опять в свое кресло.

Невельской протянул руку вошедшему в ожидании, что их друг другу представят, однако спутник его этим нисколько не озаботился. Сообщен был один титул, без имени, и на протяжении всего последующего разговора Невельской ломал голову над тем, как в случае необходимости обращаться к новому своему знакомцу, не называя его в той странной манере, в которой он был представлен, а именно — «шотландский барон». Впрочем, необходимости такой не возникло. Господин Семенов и его собеседник общались исключительно между собой, хотя содержание их разговора неукоснительно и практически сразу переводилось для чего-то на русский язык молчавшему в своем кресле с бокалом в руке Невельскому.

Барон был похож на крупного вепря, зачем-то не только расхаживавшего вертикально на задних ногах, но также умевшего сидеть в кресле, закинув ногу на ногу, пить вино, одеваться в хорошо пошитый сюртук с шелковой рубашкой и галстуком и рассуждать о политике. Впрочем, этому вепрю нельзя было отказать в его какой-то особенной, не сразу бросавшейся в глаза красоте. Понаблюдав за ним десять минут, Невельской оценил то, что вначале показалось ему отталкивающим. Барон сжимал в огромной руке винный бокал с мощью и нежностью зверя, который уважает свою добычу, но ни за что не отпустит ее снова на волю и уж тем более не поделится ею ни с кем. Маленькие, крайне внимательные глазки на его одутловатом красном лице то и дело скрывались за прядями длинных седых волос, в художественном беспорядке ниспадавших ему на плечи. Иногда он хитро прищуривался, и в эти моменты напоминал уже не дикого кабана, а скорее Генриха VIII, каким его любили изображать старинные художники. Освоившись и дождавшись, когда вино возрадуется в нем своему освобождению, барон понемногу стал улыбаться, и от первоначальной его настороженности, возникшей из-за присутствия незнакомого флотского офицера, вскоре не осталось даже следа.

В процессе беседы Невельской узнал, что в апреле между Мексикой и Северо-Американскими Соединенными Штатами начались военные действия. Это известие заставило господина Семенова вскочить с кресла.

— Вот! — воскликнул он, переходя на русский язык и обращаясь исключительно к своему спутнику— Вот оно! Улавливаете, Геннадий Иванович?

— Нет, — покачал головой тот. — А что здесь надлежит уловить?

— Секундочку! — господин Семенов повернулся к барону и снова заговорил по-английски.

Через минуту он звонко хлопнул в ладоши, энергично и зло рассмеялся, а затем подытожил то, что сказал ему шотландец.

— Во Франции тоже вот-вот заварится каша! Все сходится, Геннадий Иванович! Все одно к одному.

— Да что сходится?

— Все, дорогой вы мой господин лейтенант! Все карты ложатся ровнехонько так, чтобы Англия начала укрепляться на нашем отдаленном востоке. Еще немного промедлим — и тю-тю! Прощай, мечта о Сахалине! Все побережье от Китая до Охотска будет одна старая добрая Англия. А для отвода глаз они непременно где-нибудь в Европе ударят. Обвинят нас в активности на Кавказе и войдут целым флотом в Черное море. Вот попомните мои слова!

В ответ на высказанное Невельским недоверие к этим выводам ему тут же и в крайне эмоциональной манере было объяснено, что сильный неурожай прошлого года во Франции, скорее всего, повторится этой осенью. Кризис на рынке продовольствия добавит хаоса в общую политическую ситуацию, которая и без того сейчас не в пользу тех, кто у власти. Страну то и дело сотрясает повсеместное недовольство избирательным цензом. Мелкая буржуазия требует уравнять свои права на выборах с правами аристократов и крупных землевладельцев. Аппетиты этих выбравшихся из нищеты и безвестности людей с каждым днем растут и растут. Они уже почуяли запах крови. Позиция Луи-Филиппа[57] и окружающей его элиты более чем шаткая — она напоминает положение матроса, оказавшегося на самой вершине мачты в сильнейший шторм. Амплитуда колебания мачты уже такова, что бедняге только бы удержаться, вцепившись в снасти, но жестокая необходимость требует от него еще и работы в этот момент, иначе весь корабль вместе с мачтой и самим вцепившимся в нее моряком, напоминающим в этот момент уже не человека, а насекомое, будет разбит волнами в клочья, сметен с лица океана, превращен в никчемные, бессмысленные обломки. И выбор у матроса в такую минуту совсем невелик: разжать сведенные судорогой руки сейчас и тут же сорваться, либо погибнуть чуть позже, но уже со всем кораблем.

— Луи-Филиппа считайте, что нет. Его правление — это мираж. Эхо давно скрывшейся за горизонтом жизни.

Невельской оценил яркость метафор господина Семенова, однако снова выразил недоумение. Ему все еще не было понятно, каким образом все эти события связаны в одно целое и как именно они привели господина Семенова к выводу о грядущем укреплении Англии на Дальнем Востоке. В ответ он услышал целую лекцию о традиционной алчности англичан, завершившуюся тирадой о том, что в нынешней ситуации — в том виде, в каком она сложилась на планете сейчас, — британцы наверняка сочтут своих наиболее грозных соперников занятыми более насущной проблемой и, следовательно, не способными к изысканию возможности отреагировать на реализацию давних чаяний Британского Льва.

— Да посчитайте же сами вы, наконец! — всплеснул руками господин Семенов. — Американцы воюют с Мексикой, французы на грани революции, у нас — волнения в Польше и необходимость усмирения Кракова. Лучшего момента для английского продвижения на север от Китая в ближайшие десять-пятнадцать лет может ведь не сложиться. А им непременно надо сейчас. Иначе весь политический капитал от победы над Китаем испарится. Он уже теперь испаряется, и чтоб его опять заработать, это новую Опиумную войну надобно соорудить. А сейчас представьте, сколько она будет стоить! Это даже при условии, что основные расходы Ост-Индская компания на себя возьмет. И где гарантии, что победа еще раз достанется так легко? Нет, Геннадий Иванович, будь я, скажем, Британским Львом, то вот сейчас бы прямо и прыгнул. Присел бы, знаете, так грациозно — и прыгнул. Потому что потом поздно будет.

Терпеливо молчавший во все время этого спора шотландский барон тяжело вздохнул, как вздохнула бы гора, неожиданно оказавшаяся живым существом, и завозился в своем кресле. Он старался выудить из кармана платок, но узковатый для его комплекции предмет мебели никак не позволял ему выполнить эту простую операцию. Сиди на месте барона в этом довольно поместительном кресле хоть бы и два человека обычного телосложения — они бы с легкостью вынули не то что платки, но, возможно, и целые наволочки, однако шотландскому знакомцу господина Семенова кресло оказывало серьезное сопротивление. В отместку он так раскачивал его, что массивные львиные лапы темного дерева, исполнявшие роль четырех приземистых ножек, дрожали и ходили под ним ходуном, как ножки какого-нибудь изящного, если не сказать хлипкого, табурета, а само кресло скрипело, стонало и хрустело пружинами, жалуясь на непосильную, да к тому же еще беспокойную ношу.

Добыв из кармана свой платок, барон вытер вспотевший лоб, успокоился и хрипло заговорил с господином Семеновым. Через минуту тот перевел сказанное Невельскому — шотландец продолжал рассказ о неурядицах, постигших в последнее время французского короля. Он сравнил участившиеся покушения на Луи-Филиппа с выстрелами Эдварда Оксфорда, которые тот произвел в беременную королеву Викторию[58].

— Барон уверяет, что английское покушение было подстроено, а вот французы своего короля очень даже по-настоящему хотят убить. Говорю же вам: дела во Франции никудышные.

— Да с чего он решил, что подстроено? — удивился Невельской. — Зачем? Кому это могло бы понадобиться?

— Самой королеве, — пожал плечами господин Семенов с таким видом, как будто объяснял ребенку наипростейшие вещи и удивлялся при этом, что тот все еще не разумеет их сам. — Пули-то ни одной ведь после покушения так и не нашли. А стрелял этот Оксфорд два раза, и оба — почти в упор. Сдается, что не было у него в пистолетах пуль. Так, пошумел только.

— Да зачем?

— А затем, дорогой Геннадий Иванович, что когда кто-то стреляет в молодую королеву, которая ко всему прочему еще и на четвертом месяце беременности, то этой королеве тотчас прощают все предыдущие грехи. Она ведь если сама и не уморила бедную эту леди Гастингс[59], то, поверьте, сильно постаралась, чтобы кончина ее мирною не была. А от людей ведь такого не утаишь. Вот и поползли слухи. Королеве же при такой оказии надо думать не только о своем лице, но и, собственно, уже о троне. Поддержки света ни в коем случае лишаться нельзя. Мамаша-то королевы наверняка все еще о регентстве мечтает. У нее для этого и любовник влиятельный под боком есть — я сэра Джона Конроя[60] имею в виду. Это ведь он, скорее всего, и организовал те самые слухи насчет королевы и леди Гастингс. И тут вдруг бедолага Оксфорд со своими пистолетами образовался. Да к тому же так вовремя! И все снова любят Викторию, а до покойницы никому дела нет. Ловко, чего тут сказать. Нам бы учиться и учиться.

Невельской в сомнении покачал головой:

— А не кажется вам, что все это как-то уж слишком сложно?

— Кажется, — с готовностью кивнул господин Семенов. — Только во Франции в короля настоящими пулями стреляют. А этого мистера Оксфорда, пожалуй, скоро сумасшедшим объявят и куда-нибудь в Австралию зашлют, чтоб о нем все забыли. Через несколько лет он и Эдвардом Оксфордом перестанет быть, а превратится, положим, в какого-нибудь мистера Фримена там на свободе. Глядишь — ему и домик симпатичный где-нибудь купят. В Мельбурне[61], например!

Господин Семенов неожиданно весело засмеялся, как будто сказал замечательно смешную остроту, а после этого даже перевел свои слова шотландцу на английский язык. Тот, к удивлению Невельского, тоже гулко расхохотался, и смех обоих заговорщиков слился в одном гармоничном жизнерадостном аккорде.

Припомнив, что премьер-министром нынешней королевы, а также ее давним покровителем является лорд Мельбурн, в честь которого как раз и был недавно назван новый город в Австралии, Невельской понял намек на его возможное участие в шутовском покушении на королеву и тоже улыбнулся. Политика вдруг показалась ему детской возней, устремленной к мелким и глупым целям.

— Однако теперь — самое важное! — сказал господин Семенов, поднимаясь из кресла под бой часов на стене, показывавших полночь.

Шотландский барон тоже решительно встал, хоть это и далось ему не без труда, и молча вышел из комнаты.

— А мы разве не ради разговора с этим господином сюда пришли? — спросил Невельской.

— Ни в коем случае. Это мы просто время коротали.

Выйдя в коридор, они двинулись обратно в сторону танцевальной залы.

— Не упускайте его из виду, — шепнул господин Семенов, указывая на удаляющегося шотландца. — Он сейчас нам покажет.

— Что покажет?

— Просто наблюдайте за ним.

Гремевшая до этого в зале музыка смолкла, и в следующее мгновение они снова оказались в толпе взволнованных и разгоряченных людей. Теперь все эти мужчины и женщины были уже далеко не так скованны, как в самом начале вечера, и едва зарождавшееся в них тогда электричество сейчас ощутимым и мощным потоком проходило через каждого. Прикосновения, взгляды, нечаянные объятия, перемешавшееся дыхание, чужое лицо, внезапно оказывающееся рядом с вашим, — все то, что позволяет танцам быть значительнее, но в то же время безответственнее и веселее обычной жизни, — уже сделали свое дело, и нужное всем этим людям настроение, ради которого они сюда явились, безраздельно царило над оживленной толпой.

Невельской старался не отставать от своего спутника, хотя между ними то и дело возникало препятствие то в виде молодой особы с горящими глазами, то в облике солидного господина с очевидно несолидными мыслями в голове. Господин Семенов при этом не сбавлял шага, и следовавшему за ним по пятам флотскому офицеру приходилось постоянно шипеть извинения на том английском, который он умудрялся сейчас извлекать из своих не самых богатых на свете запасов иностранной речи. Внезапно его спутник остановился из-за того, что какая-то дама в пышном фиолетовом платье схватила его за рукав и стукнула довольно игриво по плечу сложенным веером. Избавиться от нее у господина Семенова, судя по всему, не имелось ни малейшей возможности, поэтому, приторно улыбаясь и уже разворачиваясь к ней в глубоком поклоне, он указал Невельскому тревожным взглядом на спину удалявшегося в толпе барона. Лейтенант, не задерживаясь, проследовал дальше за их общей целью.

— Ну что? — сказал через десять минут господин Семенов, подходя к Невельскому, который стоял у большого как вход в пещеру камина. — На кого указал барон?

— Ни на кого, — ответил моряк. — Он просто ходит по зале и разговаривает с людьми.

— А с кем первым поговорил?

— Вон с тем господином, — Невельской указал на пожилого мужчину весьма невзрачной наружности.

— Неплохо, — господин Семенов кивнул, и на лице его промелькнуло выражение, какое бывает у выигравшего одной взяткой сразу крупную сумму, но не желающего при этом, чтобы остальные игроки придавали событию большое значение. — А не хотите ли чего-нибудь перекусить?

— Я бы не отказался.

Невельской ожидал, что после его ответа господин Семенов отдаст шнырявшей повсюду прислуге соответствующие распоряжения, однако тот продолжал наблюдать за невзрачным господином. Шевельнулся он, лишь когда заметил приближающуюся к ним даму, до этого схватившую его за рукав.

— Нет, я больше этого не вынесу, — пробормотал он и увлек Невельского прочь от камина, стараясь выйти из поля зрения вращавшей головой из стороны в сторону дамы. — Хорошего помаленьку.

— А кто она? — спросил моряк.

— Леди-патронесса. Их тут несколько штук, но именно эта отвечает за допуск новых гостей. Если бы не она и не ее маленькое ко мне благоволение, нас бы сюда на порог не пустили. Особенно в брюках.

— А мне показалось, что благоволение не такое уж маленькое, — усмехнулся Невельской. — Она ведь вас этак по-хозяйски давеча прихватила.

— Молоды вы еще, господин лейтенант, над женщинами насмехаться, — огрызнулся господин Семенов. — В лета ваши по отношению к дамам требуется одно лишь чистое восхищение.

— Я готов восхищаться, но теперь лучше бы чего-нибудь поел.

— А вот с этим, дорогой Геннадий Иванович, придется повременить.

Господин Семенов, как гончая на охоте, вытянулся в струнку, заметив, что невзрачный господин направляется к выходу.

— Нам этого джентльмена упустить никак нельзя.

11 глава

На улице они уселись в один из тех кэбов, что выстроились в длинную очередь вдоль здания ассамблеи. Господин Семенов велел кучеру следовать за экипажем невзрачного господина, а по дороге рассказал Невельскому о причинах этой погони. Мужчина, указанный шотландским бароном в «Олмак’се», был чиновником Британского министерства иностранных дел. Этой ночью, согласно сведениям, полученным господином Семеновым от его осведомителей в Портсмуте, он должен был встретиться с каким-то русским, и если этот русский окажется сотрудником Российско-Американской компании, то подозрения господина Семенова о контактах руководства компании с английскими шпионами могли подтвердиться.

— Сейчас мы его прижмем, — взволнованно говорил он, выглядывая постоянно из кэба. — Получим от него место встречи и явимся туда вместо него. Нагрянем будто снег на голову.

— А как мы его, позвольте узнать, «прижмем»?

— Послушайте, Геннадий Иванович, у вас ведь есть свои хитрости в этой вашей корабельной жизни, о которых вы не слишком распространяетесь?

— Есть, разумеется.

— Ну, и мне разрешите не обо всем ставить вас в известность. Хорошо?

Место, куда они приехали следом за невзрачным господином, заметно отличалось от пышной и залитой светом ассамблеи «Олмак’с». Тут было таинственно, полутемно, и все происходило как будто шепотом. Невельской и господин Семенов шли по анфиладе дурно освещенных комнат, в которых скорее угадывались, нежели просматривались какие-то люди. Вслед проходящим летели сдавленные смешки, неясное бормотание, вздохи и бесконечные шепотки. Это место служило для изящной лондонской публики следующей ступенью после предварительных мероприятий в «Олмак’с» — за тем исключением, разумеется, что здесь не решались вопросы заключения брака. Сюда приезжали те, для кого эти вопросы были давно решены и так же давно скучны.

— Вот это повезло так повезло! — воскликнул господин Семенов, когда экипаж невзрачного господина остановился рядом с двухэтажным особняком, расположенным в переулке неподалеку от улицы Хеймаркет[62]. — Это же дом Люсиль Гран. Она нынче в большущей моде у них тут, в Лондоне.

Пока приехавший дипломат выбирался из своего экипажа, Невельскому было объяснено, что Люсиль Гран — известная балерина, что родом она из Дании, но танцует повсюду и несколько лет назад выступала с успехом в Санкт-Петербурге, однако была вынуждена покинуть Россию по причине травли со стороны русских танцовщиц.

— Наши сильфиды — они ведь чистый огонь, Геннадий Иванович. И потом, ну где на всех балерин великих князей напасешься? Своим бы хватило, куда тут еще датчанкам! — Господин Семенов превесело рассмеялся и потянул Невельского за рукав. — Идемте! Я заодно вас с ней познакомлю. Прелестнейшая особа.

— А вы разве знакомы?

— Обижаете! Кто же, по-вашему, сделал ее лондонской знаменитостью?! Да кабы не я, она партию Катарины-разбойницы ни за что бы не получила. Нет, Люсиль мне по гроб жизни теперь обязана. Об этой разбойнице вот уже три месяца только и разговоров по всей Европе. А танцевать, между прочим, должна была Карлотта Гризи. Но она, как всегда, с мужем повздорила, а он сейчас в Королевском театре здесь, на Хеймаркет, у них царь и бог. Вот в этот момент мы и предложили ему нашу беглянку.

Не уточнив, кого он имел в виду под этим «мы», господин Семенов спрыгнул с подножки кэба и зашагал к дому так энергично, как будто его ожидал там не только давно уже необходимый ужин, но и крайне желанный десерт.

Сама балерина, которую они обнаружили в единственной ярко освещенной во всем доме комнате, оказалась настолько красива, настолько тонка и воздушна, что Невельской по давней привычке, заведенной у него для встреч с подобными особами, немедленно опустил голову и постарался занять место подальше от роскошного канделябра — так меньше было заметно и, следовательно, являлось не столь оскорбительным для красивых людей его изрытое детской оспой лицо.

Пока он мирился с неловкостью, оставшись в комнате балерины и даже не пытаясь делать вид, что участвует в разговоре ее веселых друзей, господин Семенов «прижимал» дипломата, который, как ему заблаговременно поведала горничная, уединился «для важного разговора» с одной дамой, пожелавшей остаться инкогнито.

— Знаем мы эти важные разговоры, — сказал он перед уходом. — Сюда, на Хеймаркет, мужчины со всего Лондона вот уже лет сто, если не больше, только за этими разговорами и съезжаются. И всё говорят-говорят, никак не наговорятся.

Господин Семенов, усмехаясь, вышел из комнаты и примерно через десять минут вернулся ровно с такой же усмешкой.

— Поверите ли, Геннадий Иванович, какая удача! Так называемая «собеседница» нашего дипломата оказалась женою… — Он едва не произнес какое-то, очевидно, известное в Лондоне имя, однако в последний момент передумал и махнул рукой. — Впрочем, что нам с этих неверных жен! Мы теперь можем преспокойно отужинать, а утречком у нас очень славная встреча. Дипломат на нее решил не ходить, а вот мы с вами явимся туда непременно. Пора уже выяснить, чем наши соотечественники на чужбине здесь промышляют.

— Вы положительно уверены, что это будет русский человек?

— Можете даже не сомневаться. Иначе стал бы я весь этот огород городить? И давайте уже поедим наконец! Я просто гомерически голоден.

Пока они закусывали тем, что осталось после вечернего приема у балерины, ее подгулявшие друзья отправили горничную за китайцами.

— С жиру бесятся, — пояснил господин Семенов. — У них теперь опиум в большой моде. И, вы знаете, не у одной только богемы. Даже и приличное общество, я вам доложу, не чурается. Азиатчина, одним словом. А нас при этом варварами считают. И водки у них днем с огнем не найти. Они ведь из-за этого самого опиума и затеяли в Китае нынче сыр-бор.

Поглощая с ничуть не скрываемым энтузиазмом остатки паштетов, он снова вскочил на любимого конька и просветил Невельского в той области, где крылись причины недавней войны Англии против Китая.

— Покупают они у китайцев много, Геннадий Иванович. Любой восточный товар здесь очень в цене. А те у английских купцов брать в ответ ничего не хотят. Все у них есть, говорят. Ничего от британцев им не надо. Отсюда перекос идет сильный в торговле. И совсем не в пользу англичан. Оттого Ост-Индская компания разобиделась. Торговый баланс не в ее пользу. Долго думали, чем привадить китайских купцов, да ничего не придумали. Не желает азиат европейского товара, хоть ты тресни. Живет себе, как ему хочется, — свое только ест-пьет. А лордам местным, разумеется, не сидится. У них в одном месте зудит, когда они кому-то своего интереса навязать не могут. В итоге догадались китайцам опиум бенгальский предложить. Для чего закупили на него целую монополию. И вот это у них, доложу я вам, вдруг пошло. Таким товаром китайский купец вполне заинтересовался. Вскоре завалили дешевым опиумом весь Китай — народ потихоньку разлагается, крестьяне работать не хотят. В ответ император эту торговлю запретил, но англичанина разве остановишь? Он как изобрел свой паровоз — так всех им и давит. Сначала под полой торговал, а потом войска привел — чтобы знал китайский народ, какой продукт ему нужен. Теперь вот о каких-то еще тайпинских идеях[63] там заговорили. Проповедники вроде китайские, а говорят все больше об Иисусе Христе. Не удивлюсь, если этих «тайпинов» англичане к ним завезли. Поговорят, поговорят, а потом глядишь — какой-нибудь бунт устроят. Заварушка начнется, императору станет уже не до англичан. Под шумок можно будет еще опиуму продать, да немало так — думаю, с гору хорошую где-нибудь в Гималаях выйдет.

Слушая весьма увлеченного предметом своей речи господина Семенова, Невельской время от времени косился в сторону хозяйки особняка. Она продолжала веселиться в кругу своих друзей, состоявшем исключительно из мужчин, много и звонко смеялась, иногда легко вскакивала с диванчика и ко всеобщему оживлению становилась в какую-нибудь красивую позу. Тонкие руки ее то замирали над головой, то властно опускались на бедра, то широко и уверенно разлетались по сторонам, и тогда она словно парила секунду или две посреди шумной гостиной. Лицо озарялось по очереди горделивой улыбкой повелительницы, испуганным взглядом маленькой девочки, капризной гримасой соблазнительницы и плутовки — всем тем арсеналом, которым она овладела для своей последней роли в театре и для обольщения без того готовых с легкостью обольститься ее красотой мужских сердец. Балерина открыто наслаждалась пылающими изо всех углов ее гостиной жаркими взглядами, впитывая их каждым сантиметром своей поверхности, как впитывает солнечные лучи нежный и в то же время жадный цветок.

— Какова? — отвлекался иногда господин Семенов от предмета разговора, замечая рассеянность своего собеседника и одобрительно успевая что-то сказать на датском языке хозяйке дома.

Та всякий раз отвечала ему с улыбкой, однако содержание этой улыбки было иным, нежели то, что сияло в ней по отношению ко всем остальным мужчинам. Балерина нисколько не хотела понравиться господину Семенову Она улыбалась ему с видом смиренной послушницы, из чего Невельской сделал вывод не только о зависимом ее статусе, но и об искреннем уважении, какое она испытывала к его спутнику.

По-отечески кивнув ей, господин Семенов возвращался к своему монологу, балерина продолжала показывать эффектные позы из недавнего спектакля о каких-то разбойниках, а Невельской перескакивал мыслями на мать и на ее давнюю тревогу насчет необходимости найти ему подходящую жену Вот уже несколько лет в ее письмах большое место уделялось пространным сообщениям о той или иной девушке в имениях по соседству Геннадию Ивановичу надлежало, по мысли матушки, поскорее наведаться в Дракино, дабы не упустить хорошую партию. Женихи в Солигаличском уезде водились в изрядном количестве, и далеко не каждого из них отслужившие во флоте отцы отправляли в Морской корпус. Федосья Тимофеевна, присмотревшая сыну уже не одну замечательную невесту, с неудовольствием и даже досадой наблюдала, как они одна за другой уходят от нее под чужой кров, а Невельской к еще большему раздражению матери не то что делать предложение — даже являться в родной дом на время положенного ему отпуска не спешил. Чувство вины за это свое небрежение сильно усугублялось теперь нынешним крайним положением его матери.

И все же, глядя на безмятежно резвившуюся перед своими ночными гостями красавицу, Невельской не мог не испытывать определенного облегчения при мысли о том, что до сих пор свободен от обязанностей супруга. Все разговоры и общее поведение господина Семенова в этот день, а также факт прикомандирования к нему не самого последнего на линейном корабле офицера красноречиво свидетельствовали об одном: офицер этот зачем-то нужен. И нужен не одному господину Семенову, но также адмиралу Литке и великому князю Константину поскольку без их ведома ничего подобного не произошло бы. А раз уж за этим стояли фигуры, которым полностью доверял император, то и задача для офицера наверняка готовилась чрезвычайная. Невельской решил, что после назначения командиром на фрегат «Паллада» его направят в Восточный океан, чтобы противостоять англичанам. С учетом присутствия в регионе крупных корабельных соединений возможного противника русский фрегат не мог быть отправлен в одиночестве, а это, в свою очередь, означало командование как минимум отрядом кораблей. От неожиданных перспектив Невельского охватывало волнение, однако он понимал, насколько серьезны могут быть грядущие столкновения с британским флотом, и оттого радовался, что до сих пор не женат.

Единственное, чего он никак не мог взять в толк, — это причина, по какой ему все еще не было прямо сказано о грядущем назначении. Почему господин Семенов ходил все вокруг да около, а Федор Петрович Литке и вовсе устранился от своих полномочий командира, не отдавая Невельскому простой и ясный приказ; отчего великий князь вот уже несколько дней обходился без вахтенного офицера; зачем было нужно сопровождать господина Семенова в его похождениях по балам и модным гостиным, а главное — с какой подоплекой письмо о положении матушки оказалось предъявлено ему только сейчас, хотя с момента ее ареста прошло уже около полугода: все эти вопросы, он чувствовал, являлись частями одной головоломки, решив которую он бы наверняка понял, чего от него ждут и почему не говорят об этом прямо.

12 глава