Роза ветров

Выйдя уже под утро из дома датской танцовщицы, господин Семенов и Невельской направились по улице Хеймаркет в сторону площади Пикадилли. Добраться им нужно было до Риджентс-парка, но господин Семенов, несмотря на приличное расстояние, предложил прогуляться пешком.

— Времени еще предостаточно, а хорошая прогулка нам с вами не повредит. Через несколько дней снова в море — и до самого Кронштадта гулять будем только от одного борта до другого.

Невельской молча кивнул, и они зашагали по пустынному тротуару. Газовые фонари на углах улиц еще горели, хотя где-то за домами скоро должно было взойти солнце. Торговцы овощами уже волокли свои тележки в сторону рынка. Лица их отливали той же зеленью, что и товар в повозках. Серая предрассветная дымка покачивалась над их головами между серых каменных домов, иногда опускаясь ближе к мостовой, и тогда эти люди в неопрятной одежде казались не столько людьми, сколько духами еще спящего города. Если бы не грохот колес по камню, призрачная картина была бы идеальной. Мелькающие тут и там в этой дымке публичные женщины, не успевшие скрыться в свои потайные норы, довершали ее нереальность, а их затертые помятые лица выплывали из полумглы подобно предупреждающим знакам в богатом на отмели фарватере.

После бессонной ночи в голове у Невельского было так же пусто, звонко и неприкаянно, как на площади Пикадилли в этот ранний час. Миновав ее по неровному булыжнику, спутники направились дальше на север по Риджент-стрит, а Невельской, дабы заполнить звенящую пустоту, вернулся мыслями к тому, что его волновало. Задача, которую вот-вот должны были перед ним поставить, судя по всему, превышала все привычные для него мерки и представления. Он и без того готов был служить Отчизне и флоту до последнего своего дыхания, однако сейчас это давно знакомое и понятное ему чувство умножалось приливом честолюбия и отчетливым ощущением избранности, от которых шаг его становился уверенней, осанка прямей, а лицо — еще строже.

— Куда это вы припустили, Геннадий Иванович? — подал голос господин Семенов, примеряясь к размашистой ходьбе моряка.

Ко всему прочему Невельской не просто хотел, а по-настоящему жаждал исполнить свой долг перед матушкой. Правда о самом себе, заключавшаяся в понимании сыновней его нелюбви к матери, все ближе подвигала его к решению пожертвовать собой ради нее. Шагая уже по Портленд Плейс, он пришел к выводу, что вдвойне обязан дать согласие даже на смертельно опасное дело. Врученное ему накануне письмо, скорее всего, являлось предложением, и если бы он любил мать, как любит свою мать всякое обычное человеческое существо, у него имелось бы хоть это оправдание перед самим собой. Но поскольку любви этой давно не существовало, Невельской был обязан теперь заменить ее чем-то равным по силе и красоте, и это «что-то» могло быть только одним — решительной и прекрасной жертвой.

Риджентс-парк встретил их утренним благоуханием и гвалтом птиц. На главных воротах висела тяжелая цепь, но господина Семенова это ничуть не смутило. Уверенно пройдя влево от основного входа несколько метров, он раздвинул кусты, за которыми обнаружилась приоткрытая металлическая калитка.

— Здесь теперь сад Королевского ботанического общества, — сказал он. — Публику допускают всего два раза в неделю. Так что нам вряд ли кто-нибудь помешает. Кстати, на это у наших господ шпионов, очевидно, и был расчет.

Они прошли по пустынной липовой аллее, обрамленной стрижеными изгородями. Тут и там белели массивные каменные вазы, небольшие изящные фонтаны и клумбы, заросшие светлыми весенними цветами. По сравнению с Петербургом в это же время года цветов здесь было гораздо больше.

— Атлантические течения у них тут на климат влияют, — пояснил господин Семенов, подметив задержавшийся на клумбе взгляд своего спутника. — Не в пример нашим, так сказать, пенатам. Или, напротив, как раз — в пример!

Он слегка рассмеялся, а Невельской, склонившийся, чтобы попить из готической башенки белого колодца, покачал головой.

— Да есть ли на свете хоть что-нибудь, чего вы не знаете?

— Все знать на свете, дорогой Геннадий Иванович, никому не положено. Но что до меня и Туманного Альбиона — тут уж позвольте! Здесь мы кое-чего изучили-с.

То, что он впервые за все время их знакомства употребил в своей речи словоерс, говорило, очевидно, об особенно хорошем расположении духа господина Семенова в этот момент, а также о растущем в нем уважении к своему спутнику. Видимо, Невельской вел себя именно таким образом, как от него ожидалось, и развязка их совместного путешествия была близка.

Еще через пять минут они вышли к огромному зданию, которое господин Семенов сначала назвал «Ротондой», а потом — «Колизеем». Гигантская постройка посреди парка действительно напоминала очертаниями древнеримский амфитеатр, хотя была не идеально круглой. По сути, она являла собой колоссальный в размерах многоугольник с длиной сторон примерно в семь-восемь метров. Помпезно украшенный вход обрамляли шесть колонн дорического ордера.

— Впечатляет? — От удовольствия господин Семенов даже потер руки, как будто сам имел отношение к строительству этого архитектурного колосса. — Временная, между прочим, постройка. Единственно ради наслаждения публики, так сказать.

— А что там внутри?

То ли от утренней свежести, то ли от неожиданного впечатления Невельского пробил озноб, и он, поежившись, застегнул на все пуговицы свой сюртук.

— Не спешите, Геннадий Иванович. Еще пять минут — и все сами увидите.

Войдя в здание, они оказались в полной темноте. Несколько секунд Невельской еще слышал своего спутника, но потом гулкие шаги его, бормотание и возня затихли где-то справа, и моряка охватило такое чувство, словно он выпал ночью за борт, корабль ушел своим курсом, а он остался один посреди бескрайней, бездонной и совершенно бессмысленной пустоты. В какой-то момент ему даже показалось, что его покачивает на волнах, однако это, скорее всего, было следствием ночи, проведенной без сна, и общей усталости.

Внезапно все вокруг осветилось. Беспощадное сияние ослепило Невельского, он крепко зажмурился и через мгновение услышал смех приближавшегося к нему господина Семенова.

— Извините, что не предупредил, — проговорил тот. — Очень хотелось вас удивить.

— Вы меня удивили.

Защищая ладонью глаза от чрезвычайно яркого света, Невельской осторожно приоткрыл их и, сколько было возможно, огляделся по сторонам. Внутри здание оказалось пустым и напоминало эллинг для строительства больших кораблей, хотя никакого свода над головой разглядеть он не смог. Стены уходили вверх и терялись где-то за той гранью, куда достигало газовое освещение.

— Мне говорили, что вы темпераментом горячи свыше всякой меры, — продолжал тем временем его спутник. — Вот я захотел сам убедиться — правду ли говорят. Жаль было упускать такую возможность. Признайтесь: вы не ожидали ничего подобного.

Невельской убрал ладонь ото лба и пожал плечами.

— А вы думали, что я от неожиданности на вас наброшусь?

Господин Семенов опять рассмеялся.

— Не всякий справится с гневом в такой ситуации. Особенно ежели наклонность имеется… Впрочем, идемте. Главное еще впереди.

Приступы ярости, на которые намекал господин Семенов, охватывали Невельского в самые неподходящие минуты, однако на службе и, вообще, во всех сферах его жизни, имевших какое бы то ни было общественное значение, он эту свою слабость искусно скрывал. Когда его подмывало задушить кого-то, а в корабельном и придворном быту такое случалось нередко, он осторожно брал этого человека за пуговицу сюртука и вращал ее пять раз в одну сторону и пять — в другую. Если пуговица оставалась на месте, никто и не замечал в этом особой странности, потому что главное было считать обороты. Пока Невельской их считал, дабы ненароком не сделать шесть или восемь (тогда пуговице точно пришел бы конец), ярость его отступала, и максимум, что от нее витало поблизости, — лишь небольшое желание двинуть кулаком собеседнику в челюсть, но с этим соблазном он уже мог совладать и сам. Будучи истинным, закоренелым и темным в своих порывах холериком, он умудрялся при помощи верчения пуговиц долгие годы сходить за умеренного сангвиника, и глубочайшие омуты, в которых клубилась тьма, не были заметны никому, кроме него одного. Впрочем, как только что выяснилось, его нынешний спутник о них все же знал. Более того — наводил о них справки.

— Полагаю, нам лучше подняться, — сказал господин Семенов, направляясь к дальней стене. — Раз уж мы с вами тут оказались, грех будет не воспользоваться моментом.

В каком ключе он собирался воспользоваться моментом и в чем именно этот момент состоял, господин Семенов не удосужился пояснить, поэтому Невельской молча наблюдал за ним, в ожидании пока это станет понятным само собой. Спутник его остановился там, где из голой стены выступали зачем-то метра на два с половиной перила, после чего обернулся и поманил его рукой.

— Ну же! — крикнул он, открывая небольшую дверцу в стене, напоминавшую дверь сейфа. — Поспешите, господин лейтенант. Наш друг скоро явится. А пока его нет, я вам кое-что покажу.

Невельской подошел ближе и разглядел за дверцей рычаг. Господин Семенов стоял, положив на него руку, и всем своим видом показывал, что сейчас произойдет нечто из ряда вон выходящее.

— Вы лучше за перила возьмитесь, — предупредил он. — Я понимаю, что к высоте вы привычны, однако мало ли что.

Он резко опустил рычаг, в стене зашипело, и часть пола у них под ногами пришла в движение. Оказалось, что они стоят на широкой платформе, с двух сторон огороженной высокими перилами, и платформа эта начала плавно подниматься вдоль отвесной стены.

— Ну как?! Впечатляет? — Лицо господина Семенова светилось неподдельной детской радостью. — Представьте, они уже и здесь паровую машину установили. Англичанину дай волю — он свой пар, пожалуй, и к нашим лаптям приладит, и выяснится, что сапоги-скороходы бывают не в одних только сказках… А? Каково, Геннадий Иванович?!

В полном восторге он указывал пальцем вниз — туда, где все дальше уходил от них прочный, обшитый дубовой доской пол ротонды, а Невельской, не выпуская из рук округлых балясин, осторожно заглядывал через край платформы, которая со своей третьей стороны не была защищена никакими перилами.

— Можно было бы, конечно, по лестнице взойти, — продолжал его спутник. — Но зачем? Когда еще на таком чуде выпадет прокатиться? Паровой лифт в городе! Это же надо было придумать! Не на шахте где-нибудь, а в самом что ни на есть центре Лондона. Американцы, говорят, гидравлический лифт изобрели, только пар, думается, все же надежней.

Искреннее восхищение господина Семенова по адресу британской инженерной и строительной мысли, легко уживавшееся в нем с таким же искренним раздражением по поводу всего, что касалось англичан вообще, было настолько узнаваемо русским сочетанием несочетаемого, что Невельской даже в этих обстоятельствах не смог удержаться от улыбки. Платформа у них под ногами звучно заскрипела, в стене продолжало шипеть, однако подъем проходил ровно, почти без рывков. За те полминуты с небольшим, что они двигались вверх, Невельского качнуло всего один раз, да и то безопасно — он инстинктивно держался подальше от края, время от времени касаясь плечом темной стены, медленно уползавшей вниз. Примерно в середине подъема они вошли в темную зону, куда не достигал свет газовых рожков снизу, но уже через пару мгновений платформа осветилась падавшим в этот огромный провал сиянием сверху.

Свечение с каждой секундой становилось все ярче, и наконец они прибыли в залитую утренним солнцем галерею, которая опоясывала по окружности всю ротонду. Галерея представляла собой крытые мостки с перилами, выступавшие над стенами ротонды на метр, а кое-где — полтора. Там, где мостки расширялись, на перилах были установлены большие подзорные трубы для более детального, очевидно, и подробного изучения городских окрестностей.

Сойдя с платформы, господин Семенов щедрым жестом обвел галерею, словно приглашал к столу угоститься, а затем с торжественным видом двинулся по ней вкруг ротонды.

— Вы присмотритесь получше, — с лукавым отчего-то видом обернулся он к своему спутнику. — Отсюда практически весь Лондон — как на ладони.

Невельской оперся локтями на перила и стал смотреть вниз. Вид с такой высоты действительно открывался великолепный. Небольшая облачность придавала ему слегка размытый характер, однако разглядеть почти все можно было, даже не прибегая к помощи подзорной трубы. На улицах уже появились кэбы, а продавцы зелени со своими грохочущими тележками, наоборот, исчезли. Звуки вообще не долетали на эту высоту. Из-за отсутствия ветра не было и того привычного для всякого моряка посвистывания, какое начинается, едва поднимешься по мачте выше первых от палубы рей. Птицы тоже по какой-то причине молчали.

Постояв так минуту или две, Невельской стал тяготиться этим безмолвием. Его охватило странное чувство, испытанное им однажды в детстве, когда он вошел на скотный двор и не услышал привычной коровьей жизни. Из-за эпидемии оспы скот было велено тогда в поместье забить, и тишина в опустевшем коровнике больше всего в тот момент рассказала ему о смерти. Звуки не то что исчезли — они застыли, окоченели как труп, но остались на тех же местах, где торжествовали при жизни. Точно так же неподвижны сейчас перед Невельским были и суда на Темзе. Ни одно из них не смещалось ни вдоль, ни поперек этой странной и как будто замерзшей реки. Да и сама река находилась явно не на своем месте. Она была слишком близко к парку. Впрочем, опустив глаза к подножию ротонды, Невельской никакого парка внизу не обнаружил.

— Все верно! — засмеялся господин Семенов, отвечая на его вопросительный взгляд. — А я все жду, когда вы поймете! Глаз у вас точно — алмаз. Другие минут по десять ни о чем не догадываются. А вы за пару минут углядели.

— Это… Это все нарисовано? — Невельской удивленно обвел рукою город вокруг ротонды.

— Натурально! — воскликнул радостно его спутник. — Перед вами крупнейшая в мире панорама. Снята, правда, не с этой точки, а с купола Святого Павла. Оттого и река близко. И Риджентс-парка внизу, разумеется, нет. Изготовлена господином Хорнером посредством художества и сложной системы зеркал.

— А небо? — Невельской поднял голову.

— И небо! Смотрите — во-о-он там, в том углу, оно слегка провисает. Полотно неудачно натянуто. Впрочем, этакой мелочи уж никто и не замечает. За общим, так сказать, эффектом. Великолепно придумано, согласитесь!

Невельской кивнул и хотел выразить свое восхищение, но в этот момент платформа у входа на галерею дрогнула, заскрипела, а затем ушла вниз.

— Вот и наш друг, — сказал господин Семенов, и в голосе его не было уже и следа искрившейся в нем за секунду до этого веселости.

— Что нам надлежит делать? — спросил Невельской.

— Ничего. Просто стойте там, где стоите. Само все решится.

Минута, может, чуть больше, в течение которой они ждали возвращения платформы, тянулась так медленно, что Невельской успел, как ему показалось, даже физически устать от этого ожидания. Спина у него неимоверно вдруг затекла, ноги одеревенели, и все его тело неистово требовало движения, однако вид господина Семенова, застывшего наподобие всех изображенных в панораме объектов, требовал и от него ровно такой же неподвижности, поэтому Невельской стоял, практически не шевелясь и напряженно прислушиваясь то к шипению пара в трубах, то к приближавшемуся поскрипыванию платформы.

Наконец над краем галереи показалась голова в шляпе. Взгляд поднимавшегося мужчины перескочил с господина Семенова на Невельского, зрачки его вздрогнули, и он отступил на шаг назад. Лицо у него на одно мгновение стало обиженным и беспомощным, как у обманутого ребенка. Развязанные концы галстука, небрежно лежавшие на лацканах сюртука, говорили о том, что прибывший тоже не спал всю ночь, проведя ее, скорей всего, за игрой, а также о близком его знакомстве с тем человеком, которого он ожидал здесь увидеть.

Господин Семенов шагнул в его сторону, однако незнакомец резко поднял правую руку, словно удерживал его от дальнейших движений. Все трое замерли, а после этого произошло то, чего Невельской совершенно не ожидал. Мужчина в шляпе оглянулся, как будто рассчитывал увидеть позади себя что-нибудь еще, кроме провала в несколько десятков метров, затем некрасиво оскалился, помотал головой и упал спиной в пропасть. Через пару мгновений снизу долетел ослабленный расстоянием звук удара.

Оба они бросились к платформе, но увидели только неясное пятно далеко внизу. Подробностей отсюда было не разглядеть.

— Насмерть? — переводя дыхание, проговорил Невельской.

— Похоже, что так.

— Но зачем? Он даже не успел ни о чем спросить нас.

— Ему и не надо было спрашивать, Геннадий Иванович. На вас ведь флотские эполеты… Кого-кого, а русского офицера он тут встретить не ожидал.

Невельской выпрямился и отошел от края платформы.

— Вы, что же, нарочно меня сюда привели, чтоб он прыгнул?

— Ну… На такую реакцию, надо признать, я не рассчитывал… Однако посмотреть, как он поступит при виде вашего мундира, — да, в известном смысле это входило в планы.

В сердцах Невельской даже всплеснул руками.

— А если это не тот, кто был вам нужен?! Как вы теперь узнаете, русский ли он вообще?

— Да полно вам, Геннадий Иванович. Разве ж вы сами не заметили, как он сиганул? И это при одном только виде ваших эполет… К тому же я его знаю. Вернее, знал…

— Правда?

— Вот вам крест! — Господин Семенов осенил себя крестным знамением. — Встречал его в министерстве у графа Нессельроде.

— Нессельроде?.. — Невельской в растерянности снял фуражку и рукавом вытер взмокший лоб. — Неужели граф Карл Васильевич мог отдать своему подчиненному такой приказ?

— Чтобы прыгнуть-то? Ну, нет, разумеется. Это он без приказу.

— Да как вы можете знать, что без приказу?

— Да так, Геннадий Иванович… Подобного рода вещи по приказу не делаются. Ради такого, знаете ли, надобно убежденье иметь.

Господин Семенов замолчал и со значением посмотрел Невельскому в глаза.

Часть вторая

1 глава

Прием, намеченный в Смольном институте по поводу возвращения отряда русских кораблей из похода в Средиземное море, был отменен уже через два дня после швартовки «Ингерманланда» в Кронштадте. Великий князь Константин Николаевич после тягот судовой жизни счел затею матушки слишком обременительной, а та, в свою очередь, и без того пребывала в полнейшем счастье, поэтому в конце концов официальное празднование перенесли на потом. Когда наступит это «потом», в Зимнем дворце не уточнили, но дали понять начальнице института, что совсем расслабляться не надо. Императрица Александра Федоровна все же хотела увидеть кадет Морского корпуса и воспитанниц Смольного в торжественных парах, просто она пока еще не знала — когда.

Новость эта, конечно, расстроила нежное население института и, возможно, кое-кого из офицерских жен, послужив им поводом для целого роя предположений, пересудов и вероятного недовольства своими мужьями, однако сами офицеры в кают-компаниях и в Морском Собрании больше обсуждали другое известие. Капитан-лейтенант Невельской, получивший очередное звание сразу по окончании похода, не стал, как то ожидалось, командиром одного из лучших океанских фрегатов российского флота. На «Палладу» был назначен великий князь Константин Николаевич, а Невельской, которому этот фрегат прочили уже так давно, что в сознании большинства это сделалось фактом отчасти произошедшим, отправился с неясными инспекционными целями в Севастополь и Николаев. Официально ему вменялись в обязанности осмотр корабельных стоянок в этих черноморских портах и оценка оборудования в ремонтных мастерских, что для вахтенного офицера великого князя, бессменно несшего службу рядом с ним на разных судах в течение десяти лет, разумеется, выглядело как поражение по службе.

Те, кого Невельской раздражал своей неготовностью пить с ними на брудершафт и — как они уверяли — чрезвычайным высокомерием, поспешили предположить крах карьеры «адмиральского любимчика». Прозвучали злорадные голоса о впадении в немилость, о ссылке в Тмутаракань и даже о бесславной отставке. Другие возражали им, видя в Невельском прежде всего дельного офицера и только потом байронического гордеца, но при этом ни первые, ни вторые не догадывались, да и ни при каком условии не могли догадаться, что отказ от «Паллады» фактически исходил от него самого.

На третий день после выхода из Портсмута он явился в адмиральский салон и заявил о своем желании отправиться на отдаленный восток. Два дня в море потребовались ему отнюдь не на то, чтобы принять это решение. Уже в Лондоне он понял, каким образом будет в дальнейшем складываться его судьба, и сомнений на этот счет у него никаких не осталось. Два дня он ждал, что, вероятно, все-таки последует прямой приказ, которому нужно просто подчиниться, а когда его не последовало, решил, что откладывать далее неуместно. Силы, сделавшие возможным появление господина Семенова на борту флагманского корабля, ожидали от него самостоятельного решения. Невельской должен был взять на себя инициативу и дальнейшую ответственность, включая все последствия, вытекающие из этого шага — как личного, так и политического свойства.

Внимательно выслушавший его вице-адмирал не сразу заговорил о деле, будто тоже нуждался в дополнительном времени на утверждение и окончательное разрешение вопроса у себя в сердце и у себя в уме. Он искренне симпатизировал Невельскому и теперь знал, что именно здесь и сейчас, именно в его адмиральском салоне, навеки решается судьба этого офицера, а в перспективе — судьба еще многих и многих русских людей.

— Вы никогда не задумывались, Геннадий Иванович, — заговорил наконец Литке, — отчего это слово «уютный» имеет в корне своем наше флотское слово «ют»? [64]

— Никак нет, ваше превосходительство! — отчеканил Невельской, который был так собран в этот момент и так полностью посвящен происходящему, что на законное, казалось бы, замешательство и удивление странному вопросу командующего места в нем уже не осталось.

— А я вот недавно задумался, — сказал вице-адмирал. — И знаете, что мне пришло на ум?

— Никак нет, — повторил Невельской.

— «Уютный» — это, наверное, тот, что у юта… Улавливаете? Рядом с ютом. То есть ближе к корме. Адмиральский салон, к примеру, находится в кормовой части. А кто скажет, что у меня здесь неуютно?

Командующий гостеприимно обвел широким жестом свое действительно роскошное помещение и безмятежно улыбнулся, словно две минуты назад это не он слушал крайне напряженный доклад и просьбу о переводе своего подчиненного.

— Никто не скажет, ваше превосходительство. Здесь очень уютно.

— Вот и я о чем, — вздохнул Литке. — Скажите, дорогой Геннадий Иванович… Вы хорошо все обдумали, прежде чем явились ко мне?

— Так точно!

— И вы отдаете себе отчет в том, что впоследствии у вас не будет возможности отказаться?

— Отдаю, ваше превосходительство.