Роза ветров

— Полагаете, Америка останется в стороне? Будет сидеть сложа руки и смотреть, как без нее режут такой сладкий пирог? Простите, но что-то не очень похоже на американцев.

У господина Семенова имелись, как он заявил, вполне подтвержденные сведения о том, что в самых серьезных кругах в Америке прямо сейчас обсуждается возможность отправки эскадры к берегам Японии. Ему было известно даже имя того офицера, которому прочили командование, но Невельскому по причинам секретности он его открыть, разумеется, не мог.

— Американцам ведь как раз на руку вся эта японская возня на Сахалине. У них раньше повода не было свои претензии в этих краях предъявлять. Вот они и кусали локти, глядя на то, как Британия вскрывает китайские рынки исключительно для себя. Словно жестянку консервную вскрывает. А теперь у них, глядь, и повод замечательный объявился. Японцы ничейные территории своим владением вдруг назвали. Ай-яй-яй! Нехорошо как! Сейчас придут американские военные корабли — и наведут справедливость. А заодно, вот попомните мое слово, заставят нахальных японцев открыть свои порты для американских торговых судов. Потому что раньше-то у нас как было? Торговать Япония не хотела ни с кем. Но уж поверьте: скоро захочет. Китай вон на своей шкуре недавно это узнал. Тоже ведь не желали китайцы у англичан ничего покупать. Продавать — пожалуйста, а вот купить хоть что-нибудь — это увольте, у нас, мол, и своего добра сколько душеньке угодно! Зато теперь они у британских купцов с полок вообще все сметут. Даже то, что им во всю жизнь и разу не пригодится, — и то купят. Детей своих в залог понесут, чтобы только купить английского товару. А все почему? Да потому, что раньше не хотели брать самую малость. Вот она — азиатчина. Упрямый народ, хоть и древний.

Чтобы хоть как-то противостоять нынешнему натиску англосаксов на отдаленном своем востоке, Россия, по мнению господина Семенова, должна была без промедления изыскать средства и возможности если не к освоению, то хотя бы к ознакомлению с обширными и свободными пока территориями в бассейне реки Амур. Тем более что земли эти уже были разведаны и заселены в прошедшие века нашими казаками, но после осады и потери Албазина[52] китайцы навязали России Нерчинский договор, и русские поселенцы из этих мест ушли. Теперь же империя Цин была явно не в силах контролировать свои северные границы, а это, в свою очередь, означало, что вскоре в амурских лесах объявится тот, кто империю Цин победил.

— Хотите английскую крепость у нас в Забайкалье? — вопрошал господин Семенов с таким воодушевлением, словно не кто иной, как именно его молчаливый спутник, лично привел британские войска и флот на Тихоокеанское побережье. — Или береговые укрепления под английским флагом на Сахалине? А, может, лучше сразу в Охотске? Еще немного промедлим — и все это будет! Поверьте: Лев когти уже наточил. Сначала на западе ударит, чтобы отвлечь внимание, — где-нибудь в северных широтах или на Черном море, пожалуй, а потом отхватит кусок, на который изначально прицелился. И будет это как раз на отдаленном востоке. Даром, думаете, британцы любят бахвалиться, что над их империей солнце никогда не заходит?

Недавнее создание Русского Географического Общества господин Семенов приветствовал поистине с энтузиазмом. Представление графа Перовского[53], обратившегося к императору с этой инициативой, он считал как нельзя более своевременным.

— Государственная воля необходима! — настаивал он. — Особенно в таких вопросах, как этот.

Указывая на то, что политической причиной создания Общества, скорее всего, явились провозглашение японского суверенитета над Сахалином и связанное с этим событием недовольство Государя, господин Семенов подчеркивал необходимость прямого участия военного флота России в работе Общества.

— Не мы первыми стали земли ничейные захватывать, Геннадий Иванович! — напирал он на своего спутника, хотя тот и не пытался ему возражать. — И это, поверьте, прекрасно, что вся затея исходила именно от графа Льва Алексеевича. Министр внутренних дел — это как раз то, что нужно! Это глубоко правильно, поскольку более внутреннего дела для России нынче трудно сыскать.

Невельской было заикнулся о том, что сама идея Географического Общества принадлежит Федору Петровичу Литке, но господин Семенов и слушать его не хотел.

— Даже слушать вас не буду! — горячо повторил он, комически прикрывая уши, а затем, чтобы не возникло, очевидно, более никаких возражений, перескочил сразу на другой вопрос. — Скажите: что вам известно о деятельности нашей Российско-Американской компании?

— Вы уже спрашивали об этом, — сказал Невельской, отворачиваясь к окну и глядя на проплывающий мимо английский пейзаж.

Пруд и лужайка, обрамленная скромными кустами, напомнили ему небольшую картину, которая висела над кроватью матушки в усадьбе Дракино. В детстве эта картина пугала его, потому что на время эпидемии оспы Федосья Тимофеевна с какой-то одной только ей понятною целью велела перевесить ее к нему в комнату, и маленький Невельской, будучи совершенно уверен в своей близкой смерти, часами не отводил воспаленного взгляда от темной поверхности картины, решив почему-то, что переселится в нее, после того как испустит дух. Он присмотрел себе там одно особенно мрачное местечко под страшным кустом, нависавшим над черной водой, и едва не воочию представлял, как жутко будет белеть его мертвое лицо из-под маслянистой поверхности пруда. Теперь он невольно попытался отыскать взглядом это место, однако в реальности и пруд, и кусты, и лужайка были далеко не такими мрачными, как на той картине, и Невельской подумал, что, в сущности, смерть кажется страшной лишь по причине выцветших красок и потемневшего от времени, засиженного мухами полотна.

9 глава

— Так что же, Геннадий Иванович? — тронул его за рукав на минуту тоже о чем-то задумавшийся господин Семенов. — Знаком ли вам кто-нибудь из руководства Российско-Американской компании?

Не дождавшись ответа, он принялся уже без умолку рассказывать о добыче пушнины, составлявшей крупную долю российской торговли со всем остальным миром, о деятельности Компании на Американском континенте, о недавних экспедициях Миддендорфа и Агте в Сибирь, а также о тех задачах, которые были перед ними поставлены и, по его мнению, намеренно не достигнуты. Вернее — достигнуты, но в такой форме и таким образом, каким выгодно было скорее руководству Компании, нежели государству.

Прямо господин Семенов никого в своей пламенной речи не обвинял, однако из его слов очень гладко и как-то само собой, совершенно нечаянно, вытекало, что обнаруженные Миддендорфом на юге Сибири каменные столбы на руку прежде всего Российско-Американской компании. Предположив их назначением разметку границы между Китаем и Россией, а главное — доведя до Государя сведения о таковой разметке, граф Нессельроде в известной степени закрывал вопрос о ничейности земель в бассейне Амура, предполагая их принадлежность Китаю, а следовательно, любые попытки России снова продвинуться в этот регион становились юридически неприемлемы.

Невельской не сразу уловил, как это может быть выгодно Российско-Американской компании, но господин Семенов уже без обиняков пояснил, что в отсутствие надлежащих государственных органов и подотчетной правительству администрации Компания может осуществлять все свои действия в тех местах таким образом, как только ей заблагорассудится.

— Они ведь в прошлом году свою факторию на три сотни верст к югу перенесли. Был порт Компании в Охотске, а теперь — в Аяне. Улавливаете, для чего?

— Нет.

— Вот и в Петербурге не все уловили. А вы представьте себе карту. Это ведь не просто на три сотни верст южнее. Это на триста верст ближе к Китаю.

— И как это может служить выгоде Компании? — заинтересовался Невельской, поворачиваясь уже всем телом от окна к своему собеседнику.

— А вы поставьте себя на место начальника Охотской фактории. Пушнины из Америки идет на многие миллионы рублей. При этом контроля со стороны государства почти никакого. Известное дело: вы отправляете в Иркутск и далее — в Россию столько, сколько примерно от вас ждут. Но кто вас может проверить? И почему бы не построиться как-нибудь так невзначай подальше в тайге двум-трем лишним амбарам? Кто о них узнает, если ни одного чиновника, ни одного полицейского, ни одного жандарма поблизости нет. А есть лишь сотрудники вашей Компании. Подумайте: зачем вам в таком Эдеме государство российское под боком? И не сделаете ли вы все, что от вас зависит, только бы и дальше положение дел оставалось таким же? Не придумаете ли какие-нибудь каменные столбы на границе с Китаем? Даже если на самом деле границы никакой там и нет.

— Погодите, а перенос фактории какой цели при этом мог послужить? Вы так и не объяснили.

— А сами вы не догадываетесь, Геннадий Иванович? Пушнина в Китай официально идет у нас исключительно через Кяхтинскую торговлю[54]. Но всем китайским купцам русских соболей там не хватает. Они ведь чуть не дерутся за них в этой Кяхте, когда из России приходит обоз. Прямо за бороды друг дружку таскают. А тут, глядь — фактория, куда этих соболей со всей Русской Америки свозят, сама вдруг на триста верст ближе к Китаю подвинулась. Перепрыгнула! Ну разве не чудо? Разве не прелесть для маньчжурских-то несунов? И надзору при этом со стороны государства практически никакого. Эдем, Геннадий Иванович, чистый Эдем!

Господин Семенов буквально сиял от счастья и потирал руки с таким видом, словно одним этим своим рассказом он сам приобщался к описываемой райской жизни. То и дело поминая графа Нессельроде и светлейшего князя Александра Ивановича Чернышева, который возглавлял военное министерство и, судя по всему, поддерживал канцлера и министра иностранных дел в любых начинаниях, господин Семенов изъявлял открытое, но слегка язвительное восхищение этим союзом. Именно Карл Васильевич Нессельроде, сочетавший в одном лице фигуру главного дипломата и канцлера Российской империи, благоволил по какой-то причине Российско-Американской компании, создавая для нее на государственном уровне режим наибольшего благоприятствования. Господин Семенов, разумеется, не входил в подробности касательно той части, до которой простирались персональные интересы графа в этой вполне очевидной протекции, однако прямо уверял Невельского, что все издержки, понесенные Компанией по нынешней экспедиции поручика Гаврилова к устью Амура, оплачены будут непременно из бюджета Министерства иностранных дел.

— Вот попомните мое слово! На эту липовую затею Компания не потратит ни гроша. Донесут Государю, что Амур в устье несудоходен, да еще выставят за это немалый счет. А все для чего? Чтобы император счел продвижение в этот край нецелесообразным. Уж слишком много внимания нынче отдаленному востоку общество стало уделять. Вот и переполошились компанейские господа. Не желают к себе никого. Вид просто сделали, что откликнулись на всеобщее одушевление.

Одной из причин происходящего господин Семенов считал смену руководства. Компанию, созданную некогда русскими купцами, возглавляли теперь исключительно выходцы из лютеранских семей. Даже в том, что директор Компании Фердинанд Петрович Врангель выдал свою племянницу замуж за морского офицера мало-российского происхождения, подозрительный господин Семенов был склонен усматривать лишь слабую и неубедительную попытку замаскироваться.

— Шесть лет назад этот Завойко на ней женился, в том же году перешел на службу в Компанию и сразу получил под свое начало Охотскую факторию. Неплохо для лейтенанта? До этого события карьера у него — ни шатко ни валко, а после женитьбы — прямо как на дрожжах. А вот теперь попробуйте угадать: кто предложил перенести факторию поближе к Китаю?

Господин Семенов улыбался так безмятежно и так счастливо, как умеет улыбаться только дитя.

— Ну? Сдаетесь, Геннадий Иванович?! А вот именно Завойко и предложил. И не просто предложил, но сам и исполнил.

Казалось, эти совпадения доставляют господину Семенову настоящую радость. Впрочем, скорее всего, это был тот энтузиазм, который охватывает засидевшегося вечерком за картами человека, когда он уже и носом клюет, и свечи совсем оплыли, но вдруг пасьянс у него все же начинает сходиться, а на пасьянс этот загадано было всего немало.

Поезд подходил к лондонскому вокзалу, однако господин Семенов не унимался. Он продолжал свою явно пристрастную лекцию, указывая на возможные контакты чиновников Российско-Американской компании с британскими эмиссарами, на многочисленную европейскую родню лютеран из правления и, главное, на то, что в свете вероятного конфликта с Англией нельзя исключать прямого предательства.

— Для чего, по-вашему, внедряются слухи о китайской силе? — настойчиво спрашивал он, усаживаясь рядом с Невельским в тесном экипаже.

— Какие слухи?

— Да Бог с вами! Неужели до вас не доходили?

Невельской вместо ответа пожал плечами и выглянул из окна. Несмотря на то равнодушие, с каким он обычно относился к плодам и соблазнам городской цивилизации, Лондон был ему интересен, и сейчас он не хотел упускать возможности снова увидеть этот необычный, как будто занесенный сюда из будущего, мощный и в то же время причудливый город. Однако спутник его уже устремился мыслями к новому предмету, беспокоившему его, судя по всему, ничуть не меньше, нежели все, изложенное им в поезде, и Невельскому пришлось вытерпеть рассказ о мифическом флоте империи Цин, который был якобы замечен у берегов Татарского залива, а также о неприступной китайской крепости, едва ли не в одну ночь возникшей в тех же местах. Слухи об этой силе просочились из китайской столицы, причем доставлены к русскому политическому столу они были через православного священника, исполнявшего там свою нелегкую миссию.

— И ни одна ведь живая душа не задумалась, откуда у него эти сведения! — хватал Невельского за рукав господин Семенов. — А я вам скажу откуда! Либо от англичан, либо прямиком из Российско-Американской Компании. Потому как еще древние римляне говорили: «Cui prodest». А сие у нас что означает? Ищи, кому выгодно! Римляне, я вам скажу, Геннадий Иванович, были не дураки! Изрядные не дураки они были, эти жители великого Рима!

Невельской слушал его вполуха, стараясь наперед наглядеться картинами другого великого города, чтобы потом в пути до Кронштадта остались у него перед глазами не одни только, пусть и милые его сердцу, морские волны да полоса горизонта.

— А мне говорили, что в прошлом году здесь театр морской устроили, — перебил он внезапно господина Семенова. — Вы случайно его не видели?

От неожиданности тот не сразу нашел, что ответить. Попытавшись увязать вопрос Невельского с ходом своих размышлений и никакой связи в итоге не обнаружив, он вынул из кармана сюртука большой зеленый платок, вытер вспотевший лоб и отрицательно покачал головой.

— Нет, не видел. Что за театр?

— Общедоступное представление, — оживился Невельской. — Повествующее о Трафальгарском сражении[55]. Рассказывают, построили под открытым небом настоящий театр, сделали море вместо сцены и напустили туда кораблей.

— Как это — море вместо сцены? — удивился господин Семенов.

— Вот и я не пойму. Думал, может, вы знаете.

— Нет, я про это не слышал… Хотя похоже на правду. Изрядные выдумщики эти англичане, я вам скажу. Они еще и не такое вам сочинят.

И он снова пустился во все тяжкие, припомнив англичанам все их имперские амбиции, политическое вероломство, козни и даже недавно вышедший в Петербурге сборник сочинений литератора Гоголя, откуда на память привел буквально следующую цитату: «Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и еще до сих пор ничего не открыли».

Невельской, однако, старался больше не слушать его, нарочно отвлекаясь на картины вечерней лондонской жизни. Экипаж двигался в необычном даже для обитателя Петербурга непрерывном потоке закрытых колясок, изящных ландо, наемных кэбов и прочего колесного транспорта, собравшегося, казалось, на этих улицах именно теперь, именно в этот вечер со всей Англии. На узких тротуарах царили такая же толчея, гвалт и всеобщее стремление к неведомой, но, видимо, крайне желанной цели. У входа в каждый магазин, которые попадались на пути примерно через десять-пятнадцать метров, крутился обязательный зазывала, хватавший прохожих за рукава и тащивший недотеп, стоило кому-нибудь из них зазеваться, вглубь своей пещеры Али-Бабы. То и дело за окном экипажа мелькали зазывалы другого рода. За последние годы в большую моду здесь вошли самые разнообразные научные аттракционы, и всего за один шиллинг всякому желающему предлагалось ознакомиться то с малыми мирами, узрев их в солнечный микроскоп, то с «Косморамой», то с огромным музыкальным инструментом, именовавшимся «Аполлоникон» и заменявшим собой целый оркестр.

Все эти чудеса науки вперемешку с бойкой торговлей, толкотней и плотным потоком транспорта превращали город в один бурлящий котел жизни, и Невельской вдыхал эту жизнь и это бурление почти с тем же самым удовольствием, с каким он дышал обыкновенно на палубе корабля. Город напоминал ему море, отчего привычная в других городах неприязнь ко всему окружающему на сей раз оставила его.

Однако полный энергии в той же мере, как и вся целиком столица Великой Британии, господин Семенов оставлять его в покое явно не собирался. Он продолжал бубнить о коварных замыслах англичан касательно берегов Татарского залива, настаивая на своей правоте, хотя ни подтвердить ее, ни опровергнуть Невельской был не в силах. Недостаточная осведомленность его в этой области внешних сношений России не позволяла ему делать каких бы то ни было заключений, поскольку до нынешнего момента он если даже интересовался отдаленным востоком, то лишь в географическом, на худой конец — навигационном отношении, но отнюдь не в политическом. Поэтому он вполне допускал, что господин Семенов может намеренно вводить его в заблуждение, вот только причина подобной намеренности, если таковая все же имелась, была ему непонятна.

— А вот знаете, чем я больше всего обеспокоен? — внезапно повысил свой до этого вполне монотонный голос господин Семенов, давно уже примечавший, что Невельской слушает его вполуха.

— Чем же?

— Вашим поведением.

— Моим поведением? — Невельской удивленно повернулся к своему спутнику.

— Да-да, — закивал тот. — Вы только представьте: а что, если вот прямо сейчас вдруг землетрясение? Что, если улица под нами провалится? Что, если мы с вами сгорим сей же момент в отверстой под нами геенне огненной?

— Мне кажется, я вас не понимаю…

— Да нечего тут особенно понимать, Геннадий Иванович! Господь наш всемогущий, припомните-ка, что завещал? «В чем Я найду вас, в том и буду судить». Ну? Разве не так?

— Так, наверное… Только при чем здесь все это?

— А при том, что вот явитесь вы к Нему на суд, ну, вот хотя бы сейчас, в эту вот самую, так сказать, минуту — и каким, скажите на милость, вы пред Ним предстанете?

Господин Семенов замолчал, хитро глядя на Невельского, словно действительно ожидал от него исчерпывающего ответа.

— Каким же? — наконец, не выдержал тот.

— Нераскаявшимся! — торжественно объявил господин Семенов, воздевая правую руку над головой. — А вам каяться надобно постоянно. Сиюминутно, если позволите.

— В чем же мне каяться?

— Да как в чем? Он еще спрашивает! В поведении вашем относительно вашей собственной матушки.

Невельской настолько не ожидал подобного разворота, что на несколько мгновений оказался совершенно обезоружен, и за всегдашней его вежливо-безучастной миной человека из ближнего окружения августейшей особы мелькнула простая детская растерянность.

— Что, простите? — неловко спросил он.

— Вы прекраснейшим образом меня слышали, — беспощадно продолжал господин Семенов. — Грех перед родителями есть грех самый тяжкий, ибо родители наши впустили нас в мир сей. Гостеприимно отверзли, так сказать, врата земной юдоли.

Он сделал руками широкий жест, долженствующий, очевидно, практически иллюстрировать эту гостеприимность, и тут же продолжил:

— Поэтому любая неблагодарность, а пуще того — нерадение, грехом являются ничуть не меньшим, нежели прямое и непосредственное, так сказать, покушение на священный образ родителя.

Невельской молчал, неподвижно сидя в углу накренившегося в этот момент экипажа, поэтому господин Семенов решил эффектно закончить:

— А нерадение, кстати, — еще и первейший признак неверия.

— Да с чего же вы взяли, что я неблагодарен? — глухо проговорил наконец Невельской.

Экипаж снова качнуло, и на этот раз Невельскому пришлось ухватиться за дверцу, чтобы не упасть на господина Семенова.

— А как бы вы сами назвали ваше поведение? — отстранился от него тот. — Вам сообщают, что матушка ваша пребывает в страшной опасности, что ей грозят суд и тюрьма, если не каторга, что она уже взята под стражу, — и какова же ваша реакция?.. Вы молча убираете письмо об ее нынешнем положении в карман и больше уж не возвращаетесь к этому предмету. К предмету, каковым является участь вашей родительницы! Да есть ли у вас, дорогой Геннадий Иванович, сердце? Мы ведь почти целый день с вами бок о бок тут провели, а я от вас не то что беспокойства по этому поводу — слова единого о судьбе вашей матушки не уловил! Неужели так вам все это безразлично? И что вы за человек такой? Все молчком да молчком! Положим, вот мне бы доставили такие известия — так я бы уже и не знаю что. В море бы, наверное, прыгнул с отчаяния да поплыл бы домой без всякого корабля. А вам — хоть бы хны!

Сложившийся к этому моменту у Невельского образ господина Семенова, все его странные поступки и циничные разговоры на протяжении этого долгого дня так сильно не вязались теперь с фигурой трогательно любящего сына, которую господин Семенов неуклюже пытался представить из себя, что Невельской не просто взял на себя смелость не поверить в эту метаморфозу, но решительно отмел ее как недостойное ни самого себя, ни своего спутника кривляние. И все же фиглярские стрелы, с какой бы задачей они ни были обрушены на голову лейтенанта, отчасти достигли своей цели. Господин Семенов хоть и паясничал, обвиняя Невельского в черствости и в сыновней неблагодарности, однако наверняка знал, что по большому счету тот признает за собою оба этих греха.

За те два дня, что прошли после памятного разговора и чтения письма в адмиральском салоне, вахтенный офицер великого князя успел, как и положено было человеку его ранга и круга служебных обязанностей, взять себя в руки. От бури охвативших его тогда чувств не осталось уже и следа, и тем не менее где-то глубоко в сердце он ощущал пусть и умело прикрытую, но все еще саднящую рану Правда, саднила она вовсе не по той причине, что его мать оказалась в тюрьме, — нет, на самом деле ему было больно из-за того, насколько быстро он сумел взять себя в руки. Вот это беспокоило сейчас Невельского, и господин Семенов, каким-то невероятным чутьем уловивший наличие уязвимого места, нанес удар именно туда.

В далеком детстве, когда маленький Гена еще нежно любил свою матушку и когда ничто не предвещало его теперешнего спокойствия перед лицом грозившей ей участи, Федосья Тимофеевна однажды застала его за какими-то чудесными мечтаниями в цветущем яблоневом саду и, решив, очевидно, что сын ее может со временем обратиться в бездельника, предупредила его пуще всего оберегаться от скуки. На его невинный вопрос, почему нельзя иногда поскучать, она заявила, что скука придет и обглодает ему лицо. Что это значило и как именно могло быть обглодано скукой его лицо, мальчик, разумеется, даже представить не мог, однако слова матери его напугали, а больше всего напугал тон, с каким они были произнесены. Из этого тона он и вывел самое важное понимание о существе своей матушки, и понимание это состояло в том, что его не любят.

После эпидемии оспы у него появилось еще больше поводов укрепиться в своем открытии, а ко времени отъезда в Морской корпус Невельской уже твердо знал, что пословица «Кровь — не вода» придумана не про их семью. В любом случае — не про ту ее часть, которая осталась в живых после оспы. Совершенно посторонние и даже враждебно чужие друг другу люди, прихотью слепой судьбы оказавшиеся родственниками, никак не могли, по его мнению, составить круга любящих единомышленников, готовых пожертвовать всем ради близкого не на том лишь физическом основании, что близкий этот был одной с ними крови, а по причине искренней и простой привязанности к тому внутреннему нематериальному существу, каким он являлся. Единственный, о ком он горевал в эти два дня, был его младший брат Алеша, угодивший под стражу за чужое преступление. В сторону матери Невельской испытывал скорее досаду за то, что карьера его могла встать в угрожающее положение, и это чувство неизбежно приводило его к стыду за себя самого.

— Приехали, — объявил не дождавшийся никакого ответа господин Семенов.

Экипаж остановился рядом с невзрачным двухэтажным зданием, похожим на недавно перестроенные казармы Семеновского полка, и оба пассажира шагнули на тротуар. Сводчатые окна второго этажа были ярко освещены. У входа в здание толпились нарядные люди. Указав на толпу рукой, господин Семенов по-хозяйски широко улыбнулся и хотел что-то сказать, но в этот момент Невельскому почудилось, будто от группы изысканно одетых дам отделилась та самая девушка, что выманила великого князя из театра в Лиссабоне. Не доверяя своим глазам, он двинулся к ней, чтобы убедиться в своей ошибке, но девушка прибавила шаг. Невельской побежал, господин Семенов растерянно крикнул, а в следующую секунду и беглянка, и русский офицер исчезли за углом здания.

10 глава

Дом для ассамблей, в который они приехали, назывался «Олмак’с», или «У Олмака», согласно пояснениям господина Семенова. Кто был такой этот Олмак и почему в его честь назвали столь фешенебельное заведение, он не знал, зато, войдя в роскошную бальную залу, раскланивался почти с каждым встречным, и особенно с дамами, коих здесь было значительно больше, чем на любом светском рауте в Петербурге.

— Тут специально для них все устроено, — говорил он довольно громко, ничуть не стесняясь того, что их могут услышать окружающие, и полагаясь, очевидно, на общее незнание русского языка. — Женская вселенная, так сказать. Они тут не то что царицы, они — богини.

Невельской настороженно оглядывал гудящую от голосов и взрывов смеха огромную залу, отворачивался от своего крошечного отражения в исполинском, как въезд в императорские конюшни, сверкающем зеркале, скользил взглядом по живописным полотнам на стенах и узорам гигантского ковра, покрывавшего целиком весь пол от стены до стены. Затейливые узоры, шитые толстой золотой нитью, он все никак не успевал разглядеть, поскольку они то и дело скрывались под широкими юбками самых разнообразных цветов и оттенков. Все это живое и постоянно перетекающее из одного конца залы в другой великолепие освещалось громадной люстрой, в мелком хрустале которой мириадами сияющих огоньков переливались и преломлялись горевшие по ее окружности солидные свечи. Каждый из этих нескольких тысяч кусочков хрусталя отражал своими гранями сразу все источники света, многократно умножая праздничное сияние, отчего вся зала выглядела так, словно переместилась в центр Лондона прямиком из волшебной сказки. Впрочем, главное тут заключалось не во внешнем блеске, очевидном даже для непроницательного и ленивого наблюдателя, а во всеобщей наэлектризованности, в особом волнительном трепете, свойственном скорее трогательной лесной опушке за минуту перед грозой, чем такому вот яркому и богатому собранию мужчин и женщин из влиятельнейших кругов самой гордой и самой могущественной империи мира.

Воздух во всех комнатах ассамблеи как будто даже слегка искрился, и происходило это вовсе не от хрусталя, сверкавшего под потолком. Господин Семенов быстро объяснил своему спутнику эту искристость. Попасть на еженедельный бал в «Олмак’с», проводившийся каждую среду на протяжении всего светского сезона, было не то что почетно для дебютанток и «скопища» их мамаш — это было жизненно необходимо. Именно здесь решались и складывались важнейшие брачные союзы британской столицы. Девушка, не получившая сюда допуск, могла смело считать свою дальнейшую жизнь глухим и темным провалом, никчемным существованием на заднем дворе. Двери практически всех лондонских домов, где стоило бывать приличному человеку, перед нею с этих пор закрывались уже навсегда.

Заветный абонемент, или «ваучер», как его называли дамы-патронессы, стоил десять золотых соверенов, однако любое английское семейство, имевшее дочерей, с готовностью выложило бы за него и тысячу. Деньги здесь не решали вообще ничего. Дебютантка, представленная при дворе королевы, но при этом не попавшая на бал в «Олмак’с», рассматривалась как неудачница и должна была отойти в тень, уступив блестящую дорогу к успеху своим более заметным соперницам. Именно здесь раз и навсегда девушки делились на тех, кто станет серой мышкой, и тех, кого всю жизнь будут сопровождать восхищенные взгляды. «Олмак’с» являлся по сути моментом истины, подлинным Ватерлоо для всех этих нежных и трепетных юных особ, и обладание ваучером определяло, кто в этой жизни отныне сияющий герцог Веллингтон[56], а кто — согбенный и сломленный Наполеон. Вынести позор отказа могла далеко не всякая конкурсантка. Одна девица, по словам господина Семенова, собралась даже «сигануть», как он выразился, со скалы, но в итоге ее удалось отговорить.

— Так что напрасно вы, Геннадий Иванович, за той красавицей на улице полетели. Тут своих невест хоть отбавляй. И все — на подбор. Прошли, так сказать, строгую и пристрастную оценку.

— Я обознался, — пожал плечами Невельской, стараясь при этом не глядеть на своего собеседника.

— Ну, разумеется, обознались, — осклабился тот с таким выражением, как будто застал товарища на слегка постыдном деянии, о котором, однако же, готов по-дружески умолчать.

Невельской, полчаса назад напрасно пытавшийся преследовать подозрительную особу и снова увидевший за углом здания лишь отъезжающий экипаж, предпочел вернуть разговор в предыдущее русло:

— Мне кажется, не стоит особенно доверять эмоциям и словам людей, не сумевших достичь поставленной цели, — заговорил он, останавливаясь у небольшого стола, заставленного тарелками с бутербродами. — Попытка самоубийства у той девушки, что вы поминали, была просто защитой от поражения. Если угодно — оправданием собственной слабости. Почти все мы, потерпев болезненную неудачу, склонны списать ее на внешние обстоятельства, на какой-нибудь непременно всеобщий заговор против нас и тому подобные вещи, а вслед за этим — побежать к обрыву с перекошенным от мировой печали лицом. По-человечески это, разумеется, можно понять. Но сам факт обращения к такой защите уже свидетельствует о том, что на победу этим людям рассчитывать, в общем, и не стоило. Победитель не оправдывается. Даже когда проигрывает.

Удивленный не столько содержанием этого монолога, сколько его длительностью господин Семенов взял со стола бутерброд с маслом, надкусил, задумчиво покачал головой и улыбнулся:

— А вот угощение у них дрянь, Геннадий Иванович… Но вы, я замечу, философ. Не ожидал, не ожидал… Что ж вы молчали-то целый день?

— Я не молчал. Я вас внимательно слушал.

С какой именно целью господин Семенов привел его в столь модное и в столь закрытое заведение, Невельскому до сих пор было невдомек. Однако спрашивать об этом он считал ниже своего достоинства. Более того, он искренне наслаждался созерцанием удивительно красивых людей в красивых платьях, чей вид после длительного морского перехода с его однообразием бегущих волн и массивного неба приятно волновал ему теперь зрительные нервы. Причина посещения ассамблеи «Олмак’с», разумеется, была ему интересна, и тем не менее он не собирался расспрашивать о ней своего спутника, поскольку, во-первых, твердо знал, что очень скоро она прояснится сама собой, а, во-вторых, ему не хотелось доставлять удовольствие господину Семенову своим любопытством. Открытое проявление подобного любопытства означало бы признание им за собой неравной позиции, а этого вахтенный офицер великого князя позволить ни себе, ни даже сложившейся без его ведома ситуации никак не мог.

Выйдя из большой и, судя по звукам настраивавшегося оркестра, танцевальной залы, спутник Невельского продолжал свои рассказы о здешних порядках. Помимо того, что «Олмак’с» был практически единственным общественным местом в Лондоне да и, наверно, во всей Европе, куда женщины в середине просвещенного девятнадцатого века могли свободно и независимо являться без мужского сопровождения и совершенно на тех же правах, что и мужчины, ассамблея эта была знаменита еще и своим скандальным отказом герцогу Веллингтону. Непреклонный комитет патронесс, де-факто являвшихся на протяжении вот уже более полувека подлинными королевами лондонского света, раз и навсегда указал на дверь великому победителю Бонапарта на одном лишь том основании, что герцог осмелился дважды опоздать к закрытию входа в ассамблею в общей сложности на семь недопустимых минут, да к тому же пришел не в коротких — едва до колен — бриджах, как то было положено всем без исключения особям мужского пола, а в обычных брюках, символизирующих, по мнению патронесс, неприемлемое в их царстве грубое и несправедливое мужское превосходство. Потенциальные женихи, по их мысли, обязаны были являться сюда кроткими и беспомощными, как дети в коротких штанишках, или — еще лучше — как буколические пастушки. Нежная пастораль исполняла здесь такую же твердую, необходимую и жестокую роль, какую на боевых кораблях играла палочная дисциплина. За невозможностью отрезать мужчинам то, что беспокоило дам-патронесс на самом деле больше всего, они с неуклонностью требовали хотя бы символического подрезания штанов.