Роза ветров

— Вот, ученые люди полюбили у нас недавно рассуждать о загадке русской души. Статьи в журналы строчат, на философских собраниях спорят. Я прошлой осенью своими глазами видел, как два старичка, почтенные с виду, за бороды друг друга таскали в присутствии образованных дам — до того у них спор про душу русскую не задался. А дамы эти образованные, я вам доложу! — Он даже рассмеялся слегка. — Впрочем, об них отдельно говорить надо… Я пока о русской душе. Нет, Геннадий Иванович, в ней никакой загадки. Душа есть, а загадки нет. Вы меня понимаете? Вот европейская душа отсутствует. Нет ее нигде, хоть обыщись. Ум европейский есть, понимание выгоды есть, здравый смысл — о! — этого добра тут с избытком. А вот души здесь не-е-е-ет, — протянул он, отрицательно мотая головой и качая указательным пальцем правой руки с таким выражением, будто молчаливый слушатель его предлагал что-то неприличное, а господин Семенов, насквозь видя все соблазны, решительно их отвергал. — И главная загадка для меня как раз в этом! Душа, дорогой мой Геннадий Иванович, для европейца — не более чем совещательный орган. Ежели не нравится, о чем он вам говорит, всегда можно запросто отмахнуться. А у нас попробуйте так сделать! Да вас тут же за бороду! Да еще и в присутствии образованных дам!

Не в силах уже сдерживаться от собственного остроумия, господин Семенов захохотал в голос и стал похож на купца, который хорошо подгулял на ярмарке. Пассажиры парома, испепелявшие его до этого только в пять пар глаз, усилили общий свой взгляд еще пар на восемь.

— Нет, у нас так нельзя, — продолжал он, вытирая проступившие от смеха слезы. — У нас это вещественно. Душа у нас — это такая особенная субстанция. От нее, знаете ли, не отмахнешься. Считаться с нею необходимо как с любой другой материей. Она такая… Как жидкость… Куда прильет — туда нас и тянет. И вот от этого — то прилив, то отлив. И мотает нас в разные стороны. Это особенно, знаете, в чем заметно? В нашем отношении к самим себе. То мы все русское любим до беспамятства, то презираем. Когда в Бонапарта влюбились, так себя, свою русскость ни во что уж не ставили, на родном языке говорить отказывались. А теперь вот наоборот — ужасными патриотами все вдруг сделались. И такими, что каждый второй непременно у нас либо Минин, либо Пожарский. И это ведь даже вчерашние либералы. И даже масоны, знаете ли. Вы вот могли бы себе представить, чтобы американцы вдруг, ну, или вот эти же самые англичане застеснялись бы, что они англичане, и стали бы от этой стеснительности на каком-нибудь другом языке говорить? Да хотя бы по-польски? Нет? Вот и мне такое вообразить сложно. А русские иногда умеют! Потому что — живая душа! А душа, дорогой мой Геннадий Иванович, не то что имеет право — она должна ошибаться! Когда ошибок нет — нет и души.

Невельской хотел возразить, что лично знаком со многими иностранцами, у которых совершенно неоспоримо имеется прекрасная и неповторимая душа, но в этот момент на «Экселленте» сильно и гулко ударили сразу несколько учебных орудий. От этого залпа чайки, в изобилии кружившие над водой, переполошились и сгрудились в один внезапно закричавший комок, который устремился сначала к линейному кораблю адмирала Нельсона[47], стоявшему у пирса на вечной стоянке, затем рассыпался, словно разрезанный его мачтами на куски, и, наконец, повис над зданием адмиралтейства, продолжая свое бесконечное кружение вокруг шпиля.

На оставленных чайками серых волнах покачивались лишь несколько лебедей, неизвестно откуда и зачем взявшихся в этой гавани посреди шума, портовой грязи и суеты. Наступало обеденное время, и на кораблях уже начали сигналить к приему пищи. Нестройное посвистывание боцманских дудок на купеческих судах перекрывалось уверенными в своей силе и правоте звуками горнов на боевых фрегатах, и все вместе это составляло довольно шумный и своеобразный оркестр со всего мира, который ничуть не беспокоил семейство больших, удивительно красивых птиц. Будучи такими же вечными странниками, как и все эти корабли, лебеди, возможно, считали их своими родственниками, особенно когда те распускали паруса, — пускай значительно более крупными, гораздо более шумными, но все же близкими по крови, по духу и по смыслу божьими тварями.

— Скажите, господин Семенов, — заговорил Невельской, не отрывая взгляда от белых птиц. — А вы с какой целью не позволили мне прочесть письмо о моей матушке в одиночестве?

— Я не позволил? — неискренне удивился его спутник.

— Разумеется, вы. Федор Петрович со мною так никогда бы не поступил.

— Ну, знаете ли! — возмущенно буркнул господин Семенов и отвернулся.

Большего на эту тему Невельскому от него добиться не удалось.

Следуя потом за ним вдоль единственной улицы Госпорта и пропуская мимо ушей бесконечные разглагольствования, он неотступно думал о своем. Было совершенно понятно, что его намеренно принудили читать это страшное письмо в присутствии посторонних. Значит, им хотелось увидеть его реакцию, понять, насколько быстро он может собраться в кулак после мощнейшего удара. Но зачем? С какой целью? Что давало им это знание? Точнее, не им, а странному господину Семенову— в этом Невельской теперь не сомневался. И, следовательно, этому господину важнее было поведение того, кто читал, нежели сама новость. Выходило, что до матери Невельского и до ее нынешнего положения ему нет никакого дела и что по какой-то причине ему безотлагательно нужен он сам.

— Вот здесь они все и лежат, — схватил его за руку господин Семенов, останавливаясь рядом с каменным крестом.

— Кто лежит? — Невельской был так погружен в свои мысли, что не заметил, как они оказались посреди небольшого кладбища.

— Моряки из эскадры Сенявина. Я уже битый час вам о них толкую. Постойте! Вы, что же, меня не слушаете?

— Я слушаю, слушаю. — В подтверждение своих слов Невельской указал на длинное трехэтажное здание из темного кирпича. — Вот это королевский госпиталь… Как его там…

— Хаслар!

О трагедии, которая произошла с русской эскадрой под командованием адмирала Сенявина в 1809 году, Невельской, разумеется, знал, однако ему нестерпимо захотелось позлить своего спутника.

— Ну да. Только я не пойму, зачем мы сюда забрели. Вы ведь, кажется, в Лондон собирались ехать.

— Поезд отправляется через полчаса. — Господин Семенов снял с головы свой шапокляк, в раздражении хлопнул по нему рукой, и тот сложился в большой черный блин, тут же зажатый хозяином под мышкой. — А мы тем временем зашли сюда, чтобы почтить память русских моряков.

Дождь, мелкой настойчивой сеткой завесивший Портсмут с утра, теперь уже совершенно прошел, тучи куда-то разбежались, не по-весеннему припекало солнце, и господину Семенову в его сюртуке и брюках из хорошей шерсти было жарко. Его обычно насмешливое и высокомерное лицо утратило значительную часть своей насмешливости, и господину Семенову то и дело приходилось отирать с него пот.

— Большинство умерло от скорбутной болезни, — продолжал он повествовать о том, что Невельскому было известно и без него. — Эскадра простояла здесь под арестом почти год, с кораблей на берег англичане никого не пускали, в итоге на судах начался форменный мор.

— Прискорбно, — вздохнул Невельской, снимая фуражку и склоняя голову перед крестом.

Желание дразнить господина Семенова покинуло его, уступив место печальным мыслям о тех, кто лежал в чужой земле.

Несмотря на все чудеса науки и медицины девятнадцатого века, цинга, известная больше под именем «скорбутной болезни», в дальних морских путешествиях оставалась по-прежнему непобедимым и свирепым врагом. Одни усматривали ее причину в однообразии корабельного рациона, другие — в загнившей воде, которую приходится пить за невозможностью пополнить запасы. Кто-то винил постоянную сырость и тяжелый воздух на нижних палубах, где живет экипаж, а кто-то настаивал на том, что «морской скорбут» заразен подобно холере. Так или иначе, появление даже малейших признаков цинги на судне означало с неизбежностью лишь одно: смерть уже на борту. Во всех флотах мира ежегодно от «скорбутной болезни» людей погибало больше, чем в морских сражениях.

— И что самое любопытное, — говорил тем временем господин Семенов. — Именно в этом королевском госпитале Хаслар некогда трудился доктор Джеймс Линд. Знаете, чем он прославился?

— Никак нет.

— Он развивал и отстаивал теорию, согласно которой цингу можно победить обычными цитрусовыми фруктами — лимонами, например. Ему, разумеется, никто в британском ученом мире не верил. Более того, даже подняли на смех. Однако моряки английские с тех пор лимоны в кругосветное плавание на всякий случай берут в изрядном количестве.

— Это я знаю, — кивнул Невельской. — Но, по мне, так больше похоже на суеверие. От страха чего только не сделаешь.

— Жаль, что он не дожил до прихода эскадры Сенявина, — вздохнул господин Семенов. — Смог бы доказать свою теорию на наших моряках. Под этим крестом их бы сейчас лежало не так много.

— Вы серьезно верите в лимоны? — Невельской надел фуражку и скептически посмотрел на своего спутника.

— А почему нет?

— Да потому, что не существует прямых доказательств. А вот лишнего места в трюме в дальнем походе не бывает.

Если загрузить ваши лимоны, придется оставить на берегу что-то действительно важное — возможно, такое, от чего будет зависеть жизнь команды и корабля. Опасностей и лишений в океане превеликое множество.

— А цингу вы таковой опасностью не считаете? — господин Семенов ехидно прищурился.

— Считаю. Но лимоны, как спасение от нее, могут быть просто бредом сумасшедшего английского доктора.

— Он был шотландцем.

— Прекрасно.

Невельской коснулся козырька своей фуражки, глядя на крест, а затем повернулся и пошел прочь. Гравий под его сапогами скрипел так, словно он специально добивался этого звука.

— Кстати, насчет безумия, — заторопился его спутник, устремляясь за ним. — В этом госпитале имеется приют для умалишенных моряков.

— Вы часом не меня туда решили определить?

Господин Семенов рассмеялся.

— Нет-нет, ни в коем случае! Касательно вас абсолютно другие планы.

— Да? — Невельской остановился посреди неширокой аллеи, перекрыв собеседнику всякую возможность обойти его и ускользнуть от ответа. — Какие же?

Господин Семенов, явно не ожидавший подобной прямолинейности, болезненно сморщился, словно наступил на что-то пренеприятное и скользкое. Все его поведение, более того — весь его образ жизни предполагали замысловатое кружение, витиеватые танцевальные па в направлении той цели, которую он себе наметил, и ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах к этой цели он не двигался прямиком. Его способ достижения поставленной задачи напоминал тактику хитрого кота, который не то что старается не смотреть на возможную и уже намеченную добычу а на самом деле не смотрит на нее, не выпуская при этом ни на секунду из поля своего внимания и умудряясь наблюдать за нею затылком, спиной и даже хвостом, а жертва, усыпленная этим его равнодушием, понятия не имеет, что она не только обречена, но уже схвачена, съедена и по большому счету переварена в питательную и полезную для организма господина Семенова субстанцию.

Поэтому внезапный вопрос Невельского поставил записного хитреца в тупик. Он оскорбил его грубой необходимостью назвать вещи своими именами, отказавшись от масок, уловок и обманных движений.

— Я вам скажу, какие планы строятся на ваш счет, — после долгой паузы произнес он. — Однако не прежде, чем вы объясните мне, по какой причине вице-адмиралу не было доложено о нападении на великого князя в Лиссабоне.

Теперь уже Невельскому пришлось проявлять чудеса самообладания, дабы не показать, насколько он захвачен врасплох. Помогла ему в этом, как ни странно, сама постановка вопроса. Господина Семенова, судя по сформулированной им претензии, ничуть не беспокоил сам факт угрозы, которой подвергся сын императора. Не волновали его и связанные с устранением этой угрозы действия Невельского, определенно выходящие за границы как необходимости, так и законности. Единственное, что он счел важным во всей этой ситуации, — молчание Невельского после. Этому факту господин Семенов по какой-то причине придавал наибольшее значение.

— Согласно всем уложениям, вы обязаны были немедленно сообщить о чрезвычайном происшествии. Однако этого не произошло. Мы с Федором Петровичем ждали от вас доклада не один день. Скажите, дорогой Геннадий Иванович, вам правда закон не писан? Регламент, устав, правила — это все не про вас?

Невельской не спешил с ответом. Прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца и щурясь на своего спутника, он каким-то образом понимал, что ответ, в общем-то, и не нужен.

8 глава

Станция железной дороги, откуда они собирались отправиться в Лондон, больше напоминала морской вокзал. Во всяком случае, количество моряков — с кораблей как военных, так и купеческих — многократно превосходило здесь любой набор обыкновенных пассажиров, путешествующих по суше. Редко-редко где в этой массе морских мундиров, бескозырок и фуражек могло промелькнуть гражданское платье или цилиндр, еще реже заметно было женское личико, вместо которого отовсюду на вас равнодушно таращилась общая сильно обветренная и загорелая физиономия моряка сразу всех возможных флотов и торговых компаний. Физиономия эта выражала одновременно радость и оживление от встречи с твердой поверхностью, способной выдерживать все это скопление народа, саму станцию и вползающий на нее поезд, но также и то плохо скрываемое чувство неловкости и собственной неуклюжести, предшествующее скорому возвращению в родную, зыбкую, но при этом очень понятную почти каждому тут стихию.

— А я вам скажу, что за паром все-таки будущее, — проговорил господин Семенов, поднимаясь по железной лесенке в небольшой уютный вагон и указывая рукой вдоль поезда — туда, где зашипел в этот момент окутанный клубами дыма и пара локомотив. — Эпохе парусов приходит конец. Хоть вы, разумеется, со мной не согласитесь.

— Напротив, — ответил Невельской, проходя по вагону сквозь толпу шумных иностранцев и усаживаясь в глубокое кресло у окна. — Я с вами совершенно согласен.

— Не станете спорить?

Господин Семенов с недоверием посмотрел на моряка, снявшего фуражку и положившего ее покойно себе на колени.

— Ни в коем случае, — качнул головой тот.

— Странно. Я думал, у вас у всех обычай резать горло любому, кто заикнется только про паровую машину.

— Отнюдь, — пожал плечами Невельской. — Парусная система действительно изжила себя. Победит всегда то, что устроено проще, а на любом судне парусов до тридцати штук. И у всякого свое собственное предназначение. На любое дуновение ветра свой парус имеется. Корабль как девушку наряжаем. Для родных — одно платье, для гостей — другое, для выхода — третье, для прогулки в лес — четвертое, — и так без конца, без счета. А должно быть просто — оделась и пошла.

Господин Семенов, удивленно подняв брови, даже рассмеялся:

— Это хорошо, что вас девушки теперь не слышат. Они бы вас растерзали.

— Пускай, — улыбнулся в ответ Невельской. — Только сейчас уже никто больших парусных судов строить не будет. Скоро и старые все переделают на паровые. Англичане вон практически готовый корабль в местном адмиралтействе разобрали. Машину хотят в него поставить.

Снаружи, где уже почти никого из толпившейся до этого массы моряков не осталось, долетел приглушенный расстоянием и стенками вагона свисток.

— Отправляемся, — с довольным видом сказал господин Семенов и плюхнулся в кресло рядом с Невельским. — Обожаю Лондон!

Поезд вздрогнул, как внезапно проснувшийся зверь, и двинулся вдоль платформы. Море, корабли, чайки — все это оставалось за спиной.

— А что вам известно о деятельности нашей Российско-Американской компании[48], дорогой Геннадий Иванович? — спросил господин Семенов после продолжительного молчания, которое потребовалось ему на то, чтобы заскучать от вида однообразных английских полей и лужаек за окном поезда.

— Немногое, — ответил Невельской. — Почему вы об этом спрашиваете?

— Так… Случайно на ум пришло… Впрочем, вы ведь проявляли некоторый интерес к положению нашему на отдаленном востоке. Разве нет?

От мечтательной и томной сонливости, с которой он всего минуту назад смотрел в окно, на лице господина Семенова не осталось и тени. Моряка сверлил взгляд хорошо выученной собаки, почуявшей дичь.

— Нынче многие этим вопросом интересуются, — сказал Невельской. — Особенно после утраты наших земель в Калифорнии.

— Да-да, разумеется. В журналах уж только ленивый о том статьи не писал. Господин Баласогло из ведомства графа Нессельроде, говорят, целый проект экспедиции на Амур составил. Знакомы вы с ним?

— Да.

— А с его проектом?

— В общих чертах.

— В общих чертах… — задумчиво повторил за ним господин Семенов. — А знаете, что я вам посоветую, дорогой Геннадий Иванович? Вы поостерегитесь в дальнейшем.

Невельской подождал продолжения фразы, но его не последовало.

— Чего я должен остерегаться? — спросил он.

— Да вот хотя бы того же господина Баласогло. Он в неприятную историю скоро угодит, и вам совершенно незачем быть в этот момент рядом.

Невельской озадаченно посмотрел на своего собеседника, пытаясь уловить связь между темами в их разговоре, который господин Семенов строил согласно какой-то своей прихотливой логике, перепрыгивая с одного на другое, но тот уже вновь обратился к тому, с чего начал беседу после отъезда из Госпорта.

— Российско-Американская компания скоро к Амурскому лиману отправит бриг. Под командой поручика флотских штурманов Гаврилова. И судно у него носит название «Константин». Улавливаете иронию?

— Нет.

— Ну как же! Будто специально старались, бриг подбирали. У нас великий князь Константин Николаевич, так у них извольте — судно названо в его честь! Это не может быть, чтобы совсем без умысла, уж поверьте.

— Да в чем же здесь умысел?

— А в том, дражайший мой Геннадий Иванович, что бриг под командованием этого самого поручика до лимана дойдет и там встанет. Хотя приказ у него — исследовать устье на предмет судоходности, а главное — на предмет возможности захода крупных боевых кораблей из океана в Амур.

— Тогда почему же он встанет? — в недоумении спросил Невельской.

— А-а! — торжествующе протянул господин Семенов с таким выражением, какое бывает у взрослого, когда тот собирается объяснить ребенку, что Земля на самом деле круглая. — Вот здесь-то у нас и разгадка. Встанет он, потому что впереди будут одни мели, а судно ему в Компании велено непременно сберечь. На шлюпках же не сможет исполнить приказа по нехватке времени, поскольку выйдет в море уж никак не раньше конца июля, и эта задержка, поверьте, тоже будет намеренной. Затем вернется в Аян и доложит, что устье Амура кораблям недоступно и что кругом там одни пески.

— Как вы можете знать это до возвращения корабля?

— Да очень просто. Это все уже давно решено.

— Кем решено? И как это, вообще, может быть решено, если экспедиция еще не окончена?

Господин Семенов широко улыбнулся и развел руками.

— Ну, кто решает такие вопросы? Тот, кто может… И кому выгодно.

Невельской слушал своего спутника, которого теперь явно было не остановить, и на ум ему приходили свежие, необычные мысли. Он давно задумывался, отчего ему скучно бывает в тех местах, где других охватывает неуемный восторг, а там, где остальные лениво скучают, ему, наоборот, кажется все новым и прекрасным, несмотря на то, что он видел и пробовал это, скорее всего, уже не одну тысячу раз. Дворцы, соборы, величественные мосты повергали его в дежурное отупение, скрывать которое он выучился вежливой улыбкой и поддельным интересом к личности либо архитектора, построившего очередное чудо, либо вельможи, позволившего себе в этом чуде проживать. В то время как лес, море, пустынный берег или стакан давно, казалось бы, знакомого вина при всей их предсказуемости и простоте всякий раз покоряли его так сильно, глубоко и, главное, так разом, что временами ему приходилось говорить какую-нибудь пошлость, дабы оказавшийся рядом не заметил готовых проступить у него на глазах слез. Слушая теперь пространные речи господина Семенова о запутанной политической обстановке на отдаленном востоке, Невельской неожиданно для себя понял причину этой своей странной особенности. Все, что не имело прямого отношения к его морской профессии — да к тому же было сделано человеком из камня и в соответствии со строгим набором правил, — содержало ограниченное количество смыслов, и смыслы эти в конечном счете исчерпывались при десятом или двадцатом знакомстве с ними, невзирая на всю затейливость архитектуры, лепнины, бесконечных горгулий, мозаики, библейских фигур и прочего. Тогда как море, лес, берег не подлежали жестокой диктатуре правил — особенно тех, которые уяснил для своего пользования сухопутный человек, — и оттого смыслы в них были неисчерпаемы. Слушая своего спутника в удобном английском вагоне, Невельской понял, что и сам человек, хотя бы даже в лице вполне сухопутного господина Семенова, отличается подобной неисчерпаемостью смыслов, а потому не сумеет наскучить уже никогда.

Удивлял сейчас господин Семенов прежде всего своим жаром. Непредсказуем он и без того, конечно, был до крайности, однако к этой непредсказуемости, как ни странно, Невельской уже стал привыкать и даже с некоторым спокойствием ожидал от него всякий момент чего-нибудь этакого. Но вот огненный темперамент, с каким его собеседник живописал расположение мировых политических и военных сил на восточной окраине России, до настоящего момента в нем невозможно было даже предположить. О столкновении двух гигантских империй он говорил с таким сердцем, как будто это касалось лично его самого, как будто эти империи для него были просто два человека — не абстрактные государственные сущности, а два живых человека со своими характерами, причудами, слабостями и так далее, — и вот эти два человека зачем-то пришли к самой стене его дома и устроили там погром.

Возмущение господина Семенова в процессе поездки до Лондона приумножалось неожиданно проявившейся в нем наклонностью к поэзии, обретая черты какого-то уже античного отношения ко всему делу. Английский экспедиционный корпус, прибывший в Китай из Индии в составе четырех полков и двух рот артиллерии, он в конце концов стал именовать не иначе как Британским Львом, а маньчжурскую армию империи Цин — Китайским Драконом. Эти мифические чудовища в его изложении разрастались до неимоверных размеров, и, начав с разговора о конфликте как бы двух обычных людей, в итоге господин Семенов пришел к масштабам поистине Гомеровым. Лев, разорвавший Дракона, грозил двинуться дальше на север, и в таком случае под угрозой могли оказаться наши восточные территории. Гонконг, захваченный Львом, вряд ли удовлетворил все его аппетиты.

Господин Семенов, размахивая руками и то и дело вскакивая с кресла, рассказывал о Нерчинском договоре[49] семнадцатого века, по которому граница между Китаем и Российской империей в бассейне Амура оставалась до сих пор неопределенной, а значит, у Льва имелись теперь и юридические основания если не совершить могучий прыжок, то во всяком случае — протянуть свои лапы на север.

— Вам ведь наверняка известно, как это бывает, — горячился господин Семенов. — Проснешься поутру, откушаешь того-сего, по саду пройдешься. Кругом чистая радость. Яблони зацвели, солнышко нежное, птички поют — одного лишь тебя ради, сердечные, надрываются. А ты ходишь, и ходишь, чего-то все ждешь. Чего-то еще хочешь, томишься. И главное — не поймешь ведь чего. Знаешь только, что очень этого хочется. Прямо сил нет терпеть. Но вот чего — непонятно… А? — Он торжествующе рассмеялся, завидев улыбку на лице Невельского. — Знакомо? Даже не отвечайте, дражайший Геннадий Иванович! Вижу, вижу: знаете, о чем говорю! Так вот, к чему это я? У Льва, у Британского, даже тени таких сомнений нет. Понимает он твердо, чего хочет. И можете быть уверены — когти свои уже наточил. С Камчатки почти каждый месяц в Петербург донесения шлют об американских китобоях да голландских купцах. То за этим в Петропавловск зайдут, а то вдруг за тем. Только сдается мне, что все они такие же голландцы примерно, как мы с вами. Флаг чужой поднять — это ведь, ой, нехитрое дело. А вот оборону русскую высмотреть, какая у нас в Петропавловске имеется, — это уже, знаете ли, польза. Особенно в том свете, что никакой обороны там у нас, в общем, и нет. Пара-другая пушечек столетней давности да гарнизон из пятнадцати калек. А бухта Авачинская, она дорогого стоит. Несколько батарей по берегам поставь — и любую осаду отобьешь. Естественная, так сказать, крепость. К тому же не замерзает. Корабли принимает любой осадки. Следовательно, торговля круглый год. Я бы на месте англичан ради одной этой бухты нам войну объявил. Причем на недельку — не больше. Бухту бы Авачинскую у нас отхватил, а потом и мирный договор подписывать можно. Это вам хоть я, хоть сам генерал-губернатор скажет.

— Какой генерал-губернатор?

— Ну, какой-какой! Восточной Сибири!

Впрочем, согласно глубокому убеждению господина Семенова, одной британской угрозой непростое положение дел для России на отдаленном востоке отнюдь не исчерпывалось. После того, как англичане в так называемой «Опиумной» войне разгромили Китай, в регионе оживились японцы. В одностороннем порядке провозгласив год назад свой суверенитет над Сахалином и Курильскими островами, они спешно принялись устраивать там военные и торговые посты. Местное население в лице гиляков[50] и айнов[51] теряло тысячелетнюю независимость и превращалось, по сути, в японских рабов. Все это, в свою очередь, не могло быть не замеченным постоянно заходящими в те места за пресной водой и ремонтом экипажами американских судов.