Под ногами троллей

— Выгнали?

— Ага. Мама с ножом.

— Надо же, — удивилась девочка. — Это интересно. Расскажи.

— Ничего интересного, — буркнула Аррен. — А ты, вообще, кто?

— Я — Лярша, — сказала девочка, и вдруг непостижимым образом оказалась рядом с Аррен. Совсем недалеко — руку протянуть. Только цепочка следов — поблёскивающих отпечатков ножек, состоящих из капелек росы, протянулась от стены до средины комнаты. От девочки веяло прохладой. — Можно, я рядом посижу?

— Сиди, — согласилась Аррен.

В доме посветлело: от неожиданной гостьи (или хозяйки?) исходило ровное, серебряное свечение.

— Скучно мне тут, — пожаловалась Лярша. — Никто к нам не заходит. Сижу тут и сижу.

— К кому это, к вам? — полюбопытствовала Аррен.

— Ну, к нам, — неопределённо махнула рукой девочка. — Нас тут много. И тётка Марш, её в дверях придавило. И бабка Фельга — она на печке угорела. И мелкий, Джинкс. Он только вещами пуляться умеет. Барабаш, одним словом.

— А чего ж они, — спросила Аррен, — не выходят?

Девочка сделала большие глаза.

— Стесняются, — преувеличенно громким шёпотом пояснила она. — Живые-то к нам редко заходят. А мы тебя знаем. Ты на крыше сидишь.

— Сижу, — глупо подтвердила Аррен.

— А зачем? — поинтересовалась девочка.

— От мамы прячусь.

— Надо же, — удивилась её новая знакомая. — А у меня мамки нету. Померла, когда я совсем малая была. От ветряной болячки. Не помню её совсем. А в прошлый раз с тобой мальчик был. Куда он подевался? Можешь его привести?

— Я его убила, — сказала Аррен, и огромный ком встал в горле.

На глаза навернулись слёзы.

— Он мёртв.

Она легла животом на пол, и ощутила, как темнота надвигается на неё.

Ни говорить, ни слушать — больше ничего не хотелось.

— Ну, ну, — неожиданно мягко сказала девочка. — Будет тебе.

Что-то коснулось её лба — мягкое, как пуховая перина. Она открыла глаза. Туманная девочка взъерошила ей волосы рукой. Странное дело: от самой девочки исходил холодок, как из погреба, но касание было нежным, тёплым — точно нагретый воздух с нагорья. И в то же время живительное, как глоток кваса в жаркий день.

— Мы все тут мёртвые, — сказала девочка. — Ну и что с того.

Аррен поднялась — и вдруг поняла, что они больше не вдвоем.

Вокруг неё сидело ещё трое — высокая, не слишком красивая тётка; она смотрела на гостью с сочувствием. Сухонькая старушка в цветастом платке и пухлощёкий карапуз: мальчишке был едва ли годик, он игрался с пылью, подбрасывая в воздух, и дуя на неё.

Аррен чихнула.

— Будь здорова! — весело сказала прозрачная девочка. — Сейчас я тебе всех представлю.

— Да уймись ты уже, торопыга, — сказала тётенька. — Аррен, девочка, я Марш.

Она обернулась в поисках малыша.

— А это Джинкс… Ох, мама, последите за внуком! Ну что он делает?

— Пущай дитя развлекается, — сказала старушка скрипучим и очень тёплым голосом: каждая его нота повисала в воздухе, как аромат сидра. — Эй, негодник! Прости его, доченька! — обратилась она к Аррен. — Вот уж оболтус!

Та обернулась и увидела, что жизнерадостный карапуз непостижимым образом умудрился насовать ей сзади в волосы пыли. Она чихнула ещё раз.

— Здоровьечка тебе, живи, не помирай, — хихикнула Лярша.

— Ляра! — возмутилась Марш. — Нельзя так говорить!

— Это почему?

У Аррен голова пошла кругом.

От привидений стало совсем светло; комнату заливало молочным сиянием.

Лярша и Марш вступили в пререкания; похоже, что они занимались этим не один десяток лет, и им это не прискучило. Малолетний Джинкс принялся сосредоточенно расшатывать кирпич в печи.

— Послушай меня, внученька, — сказала Фельга, бледная, как небо перед рассветом. — Горе твоё, конечно, непоправимое, но и оно пройдёт. Главное — живи. Просто живи дальше.

И тут Аррен заметила, что привидения перестали препираться, и смотрят на неё — серебристые, как паутина, блёклые, мерцающие. А потом они исчезли. Воцарилась темнота.

И она снова уснула, и снились ей залитые солнцем луга, и наливные яблочки, тянущиеся к земле, и река, шумящая у корней ивы. И ей было тепло — тепло и спокойно, как бывает в тени в жаркий летний день. Проснулась она, когда солнце уже поднялось высоко. В дневном свете дом изнутри совсем не показался ей страшным; однако, ужасно хотелось есть.

Она выбралась во двор. Густое переплетение вьюнка, венериного винограда и сочной травы под ногами похрупывало. Немного поколебавшись, она отвесила скособочившемуся дому глубокий поклон — и ей показалось, что пустота комнаты внутри в ответ усмехнулась. Выбралась она тем же путём, что и забралась сюда; на улицах Келардена было людно.

— Вон она, блаженная, — донёсся голос; что ж, она привыкла.

Домой она шла, опустив голову. Смотреть в глаза знакомым было жгуче больно. Добиралась захолустьем; идти через Площадь побоялась. Ей казалось, словно за плечами у неё висит что-то Страшное; и это Страшное вот-вот нагонит её и убьёт.

Перед дверью дома долго мялась; и, наконец, легонько толкнула её рукой — будто бы дверь качнул ветер.

— Это ты, что ли, Ари? — донёсся голос. — Давай, заходи. Да иди же ты.

Аррен послушно скользнула в дверь, и притворила её за собой.

Фавра стояла посреди кухни, и была явно взволнована.

— Нельзя тебе тут, оставаться, нельзя, — пробормотала она, и сунула в руки девочки туго увязанную котомку. — Вот, я тут тебя собрала. Матушка-то твоя совсем ополоумела. Наслушалась на улицах чего-то, и придумала, дескать, ты убила Мерри. Это ж удумать!

Аррен показалось, что стены кухни надвигаются на неё.

— А куда я уйду? — жалобно сказала она. — Меня никто и переночевать-то не пустит.

— С Боргольдом уходи, — веско сказала Фавра. — Нечего тут и думать. Думаешь, я не знала про ваши разговоры с Къером? Он дело говорил, хоть и от горшка два вершка. Боргольд любит выпить, и любит полапать. Но нутро у него без гнильцы.

Она качнула головой.

— Иди к нему, он поймёт.

— Но, — в отчаянии уставилась в пол Аррен. — А как же он… Къертар.

— Да уж, Къертар, — отдувалась Фавра. — Вот ведь дело-то.

Она уселась на скамейку. Дерево протяжно скрипнуло.

— Присядь-ка, доченька.

Аррен послушно села. Губы у неё дрожали, и пальцы были ледяными.

— Тут вот ведь какое дело, — сказала Фавра. — Ей-боги, клянусь Львом, я такого не видывала. Приснился мне твой Къер сегодня.

Девчока вцепилась в скамейку так, что пальцы почти отнялись.

— Приснился, вишь ты, и говорит: «Пусть не плачет больше. Прощаю её за всё. Пусть уплывает из Пристани. Уплывает непременно! Худо ей здесь будет. А в море мы ещё увидимся».

Аррен плакала, слёзы стекали с подбородка и капали на колени.

— Я ему и говорю: «а чего ты мне это говоришь, мелкий бестолковец? Иди с ней поговори». А он мне: «Так она мне запретила».

Большая рука толстухи опустилась ей на волосы и пригладила.

— Иди уже, — голос её был тёплым, как масло, когда оно растает. — Хорошего парня подобрала. Ишь ты! Из самого Царства Льва о тебе заботится. Сколько не живу, такого не видала.

Аррен утёрла нос. Слёзы внезапно высохли, на душе впервые воцарилось спокойствие — так робкий росток пробивается после зимы.

— Спасибо тебе, — неожиданно для себя сказала она. — Ты одна меня и любила.

Толстуха отвернулась. Голос её прозвучал как-то глухо.

— Да любит тебя матушка. Просто… люди уж люди. Иди уж. Послушайся своего Къертара. А я за матушкой твоей пригляжу. Вон, меня полоснула, — с какой-то детской обидой посмотрела она на перевязанную руку. — Но куда я уйду? От голода помрёт, болезная.

Аррен крепко-крепко обняла её.

— Спасибо тебе.

Так они и сидели; наконец, Фавра отодвинула её.

— Ступай.

— А где матушка?

— Наверху. Нож я у неё отобрала.

Аррен шмыгнула носом.

— Я наверх схожу.

Девочка поднялась и долго стояла перед дверью. Из-за неё доносились какие-то вздохи и скрипы; ничто не напоминало ей мать — ту, настоящую. Внезапно острая жалость затопила её.

— Мама, — тихонько сказала она. — Я ухожу.

За дверью воцарилось тишина.

— Поплыву с Боргольдом. Я буду беречь себя, правда.

Комната молчала.

Аррен повернулась и спустилась по лестнице; в душе был какой-то тихий и странный покой. Фавра зачем-то прикрыла лицо рукой. Девочка неловко потопталась перед ней.

— Ладно, — сказала она. — Ухожу.

Фавра отняла ладонь. Лицо у неё было красное, слёзы лились из маленьких глазок.

— Ну, ты хоть… там…

Аррен наклонилась и поцеловала её в лоб.

Она взяла котомку и вышла на улицу — и воздух внезапно показался её необыкновенно чистым и ясным. Она остановилась и вдохнула его глубоко-глубоко. За дверью слышались рыдания Фавры. А затем створка захлопнулась, и её жизнь изменилась навсегда.

* * *

Все по-прежнему смотрели на неё, но Пристань казалась ей далёкой, словно она смотрела в уменьшительное стекло. Неизменные яблоки и сырая капуста, гуси на улицах и свиньи во дворах, старик Фёльквард и кумушки — всё это по-прежнему осталось на местах, и в то же время — словно кануло в прошлое.

— Она идёт, она!

Она слышала шёпоток, и впервые ей было всё равно.

«Къер, — шепнула она, — кажется, я понимаю тебя».

Солнце светило в спину, согревая. На одной из улочек, она увидела Фанью: вид у неё был такой бледный, словно она сама стала привидением. Аррен захотелось подойти к ней, пожалеть — но ноги несли её дальше. Она спустилась по ступеням и свернула на улицу Корабельников; повеяло гниловатой рыбой, потом и чем-то чужеземным — пряностями с дальних Островов.

И тут кто-то ухватил её — обернувшись, она увидела высокого, щекастого парня с препротивной ухмылочкой на лице.

— Ага, да это же ты! — фальшиво-жизнерадостно сказал он. — Ишь какая расфуфыренная: сразу видно — от Короля.

Одежда на ней и впрямь была та самая, подаренная королём Эдвардом. Аррен напрочь об этом забыла. Её новый знакомый судорожно оглянулся: людей на улице почти не было.