Под ногами троллей

— Когда же ты приплывёшь? — шепнула она.

Нечасто бывал отец дома, хотя и любил Аррен.

Давным-давно, он придумал неё историю, будто она — зачарованная принцесса, и однажды приплывёт за ней король, и заберёт в Страну Сказок, и они будут жить-поживать, и добра наживать — на пуховых перинах, на соболиных тронах.

«Так и будет, принцесса».

Отец любил её, а мать любила брата.

Брат, высокий, золотоволосый, весёлый, с почти девичьим именем Меригольд, погиб три года назад, в стычке с пиратами у берегов острова Зимний. Отец видел его смерть и привёз домой его меч; с тех пор Эйлагерла и Скогольд почти не разговаривали.

Те, кто видели эту сцену — тётушка Вилья да кузнец из Косого проулка — рассказывали Аррен, как мать её упала на колени, и страшно, безумно, протяжно, до сипения в горле, выла над окровавленным плащом сына, в который был завёрнут его меч.

«Лучше б я этого не видела, дочка — сказала Фавра. — Как только припомню эту сцену — аж дурно делается».

Сама Аррен этого не видела, но сцена раньше представлялась ей страшной — она так и представляла мать, стоящую посреди дороги, и воющую на луну. Это было из разряда вещей, о которых не стоит говорить.

Мать с тех пор значительно изменилась — и отдалилась от отца Аррен: да и Скогольд, казалось, не стремился побывать дома — всё чаще стал пропадать по своим торговым делам, порой не возвращаясь в уютный Келарден по целому году. Приплывал всегда с деньгами и подарками для Аррен: ерошил её непослушные вихры и катал на плечах. Но стоило ему взглянуть на холодное, застывшее лицо Эйлы — и тепла в доме как не бывало…

Отец и мать не разговаривали друг с другом — он молча передавал ей мешочек с монетами, отсыпался дома, навещал старинных друзей, заканчивал свои дела в Келардене — и уплывал опять. Нечасто его корабль можно было увидеть у побережья Рыбного. И лицо у него каждый раз было виноватое — серые глаза выискивали на пристани Аррен и словно говорили:

«Прости меня доченька, за те дни, что мы не погуляли среди холмов Келардена, прости, что не подсаживал тебя на Старую яблоню, прости, что не покупал тебе на ярмарке леденцов».

Одно только утешение было у Аррен: все кругом судачили, что, дескать, возвращается он ради неё. И она точно знала, почему он не может оставаться надолго: глаза Эйлы, когда она смотрела на него, были просто страшными.

Было тут и ещё кое-что, что-то, чего не знал никто, кроме Аррен. Однажды ночью, восемь лет назад, отец и мать кричали друг на друга: впрочем, у них это было заведено. Девочка поднялась и подкралась к двери. И вот что она услышала:

— Не смей. Не смей, — голос матери был каким-то тонким и отчаянным, словно она вот-вот сломается.

— Потом будет поздно, — голос отца был глухим, раздраженным. — Товар, я всё купил. Плыть надо сейчас. Завтра выплываем.

— Арфальк не вернулся! — взвизгнула мама. — Пираты…

Она захлебнулась собственным голосом и замолчала.

— Пираты были всегда, — фыркнул отец. — Ты что, хочешь, чтоб мальчишка сидел дома? Няньку из него хочешь сделать? Посудомойку?

За дверью наступила тишина — нехорошая тишина. Аррен поспешно отступила: сообразила, что сейчас будет. Отец вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Её он не заметил. А пираты и вправду были — в те годы они даже напали на порт Фельсандир и сожгли его дотла. Взяли на абордаж и корабль Скогольда: на его счастье, рядом проплывал корабль Короля — на его счастье, пираты увидели флаг с Золотым Львом и отступили.

Скогольда спасло чудо — но чудо уже не пригодилось Мерри. Ему саблей перерубили горло; он не прожил и минуты. Похоронили его по корабельному обычаю, в море. Старик Фёлькварт сказал, что её отец только потому не сошёл с ума, что ему нужно было кормить её. Её, Аррен. Между матерью и отцом особой любви давно не было.

Мерри в городе любили, по нему горевали.

Отец осунулся, под его глазами пролегли тёмные круги.

И вот теперь Аррен, наконец, поняла его. Из-за него погиб Мерри. Из-за неё Къертар. Вся их семья проклята.

Впрочем, отца она давно простила.

Только бы он приезжал почаще! Если бы не он, она бы уже сошла с ума.

Ведь мать стала словно чужая, порой могла отвесить оплеуху — просто ни за что. Аррен всё чаще уходить из дома, прятаться у подружек, а то и вовсе — забираться в самую глубь острова, и сидеть там, на краю меловых обрывов, бесцельно глядя вдаль. Ей всегда казалось, что там, вдали, за ярко-синим морем, блестевшим на солнце так, что болели глаза — там лежит что-то, что она обязательно должна понять.

Домой она не возвращалась — ведь по правде, вернись она или нет, мало что поменялось бы — мать почти безвылазно сидела в своей комнате, задёрнув шторы; бывало и такое, что Аррен не возвращалась, ночевала у Тисвильды Рябой или Джессики Пухлой — и мать поутру, даже не задавала вопроса, где она была. Если бы не толстуха Фавра, что за небольшую плату убиралась, мыла полы и готовила густую (и не слишком вкусную кашу), Аррен казалось, что мать бы просто умерла с голода. Она могла лежать в своей спальне целыми днями, а потом вставала, и, безучастная, ходила по дому, словно привидение — а потом вдруг впадала в другую крайность — становилась неестественно весёлой, примеряла наряды, танцевала посреди просторных комнат, выбегала на рынок — и возвращалась с совершенно ненужными покупками.

Подруги Аррен поначалу даже были рады, что она проводит у них столько времени — они тащили её на веранды и чердаки, перемывали косточки здешним парнишкам, да хвастались новыми украшениями. Девочка ещё помнила звонкий голос Тисвильды:

— Ари, смотри, смотри, какую штуку мне подарили!

Она одевала ожерелье из тигрового глаза — и вся сияла.

— Красивая, — улыбалась Аррен.

Подружка и вправду казалась в этом момент красавицей — несмотря на рябое лицо и редкие, рыжеватые волосы, которые всегда выглядели словно немытые.

У Аррен украшений не было — ни серёг, ни бус — мать, казалось, забыла об её существовании, и уже давно не прикупала ничего из одежды. Жили они в богатом, старинном доме, а ходила девочка, как последняя нищенка — в одежде, чисто выстиранной и залатанной, но отнюдь не новой. Соседи жалели девочку, да порой отдавали её одёжку подросших дочерей; а кое-кто и посмеивался над дочерью Эйлагерлы. Самое глупое во всём этом было, что у Эйлагерлы серёг хватало: были у неё в шкатулках и кольца, и перстни, и даже диадемы. Но забыла мать о существовании дочери — а может, и видеть её не хотела — ибо было что-то в Аррен такое, что чрезвычайно напоминало ей отца. Моряки сказывали, что давно нашёл себе Скогольд новую жену, на Далёком острове, но продолжает возвращаться — из жалости.

Однако, прошли годы — и перестало ладиться у Аррен, как с парнями, так и с девчонками. Бывшим её подругам надоело, что она вечно напрашивается на ночёвку; парни выросли и вправду уплывали из Келардена — кто юнгой на корабле, кто по торговым делам. А кто-то и оставался. Однако, немногие желали возиться с замарашкой, дочерью сумасшедшей.

А единственный её друг теперь лежал мёртвым.

На Поле Битв, присыпанный землёй.

Она отворила двери в свою комнату — когда-то роскошную, но уже давно пустую и неприветливую; упала на кровать и наконец-то разрыдалась.

* * *

Аррен спустилась вниз к обеду. Глаза у неё опухли от слёз, от голода мутило, царапины и порезы распухли и болели немилосердно. Фавра только всплеснула руками — и увела её в свою комнату, умыть и перевязать. Сначала она промыла ранки вином, жгучим, как уксус, потом протёрла смоченной в воде тряпицей, и наконец, смазала целебной мазью. Мазь щипалась, и от неё шёл приятный холодок.

На тарелке уже лежала каша — вязкая и липкая, как всегда. Но теперь даже она казалась Аррен вкусной. Впрочем, заставить себя есть она по-прежнему не могла: ковырялась ложкой в тарелке, не в силах поднять глаза.

— Ох, да что ж это за горе такое, — сказала Фавра. — Как же это приключилось-то, а, доченька?

И тут Аррен опять (в который раз по счёту?) залилась слезами, и рассказала — всё, всё. Фавра, покачиваясь, сидела напротив неё — не слишком-то красивая, со складками жира и бородавкой на носу, а потом вдруг, охнув, и с кряхтением приподнявшись, пересела рядом. И прижала её голову к своей дряблой груди.

— Да бывает-то всякое, доченька, — сказала она. — Ты уж… ты ешь.

И Аррен, захлебываясь слезами, стала ковыряться ложкой в каше и запихивать её в себя. Впрочем, после первого глотка внутри словно что-то лопнуло, и горло, наконец, стало пропускать пищу. Каша была горячей, она обжигалась, и всё равно ела — словно наказывая себя.

Фавра задумчиво гладила её волосы, словно большого котёнка.

— А я вот, знаешь, — вдруг сказала она. — Когда-то мы ходили на холмы. Был там один паренёк, Пелиас. Не слишком красивый, тощий такой, как дрын, но любил меня зато, ох любил. Ну я тогда, знаешь, не такая была. Впрочем, худой я точно не уродилась.

Аррен от удивления оставила ложку на тарелке. Весь мир казался ненастоящим, и только голос Фавры словно убаюкивал её, успокаивал. Раньше она думала, что Фавра всегда была большой и толстой стряпухой. Фавра молодая? Как это может быть?

— И что же случилось там? — спросила она, только бы не было этой тишины.

— Ну, там, на холмах, этого тебе ещё пока не след знать, — вздохнула Фавра. — Но однажды не пошла я в условленное место — тут со мной впервые в жизни заговорил Ольд Большой, а он, знаешь, такой красивый был: волосы, белые, как лебединое перо, на щеках румянец, глаза только водянистые. Лупатые, рыбьи какие-то. Как бы не глаза, первый парень бы был. В общем, зазвал меня к себе домой. Дурная я тогда ещё была, молодая, навроде тебя.

Она снова вздохнула — все складки старческой плоти заколыхались.

— А Пелиасик мой наутро не пришёл. Оказывается, высадились на Взлобье пираты, воды набрать — и забрали его. Небось продали где-то в Флоссе или в Пустыне. Так я больше и не видала его никогда.

Тишина повисла в комнате, как паутина по углам.

— А потом родила, значит, от Большого, ток в жёны он меня, конечно, не взял. Сынок-то мой, на Дальнем острове, плотником работает. А какая у него жена! Ох, ох. Чёрная, как сажа. Ездил он когда-то на Остров Южный и купил её там. Ходит в тюрбане — видала такие штуки?

Фавра с трудом поднялась.

— Знаешь что, а иди-ка ты, воробушек, погуляй. А я тут приберусь немного.

Аррен покорно встала, доев последнюю ложку. Выходить из дома было страшно. Пока она сидела здесь, за столом, и не видела кроме Фавры никого — можно было даже притвориться, что ничего и не произошло. Вроде всё, как всегда. Но если только она выйдет…

И в этот момент двери распахнулись.

На пороге стояла мать Къертара, Ларна, его отец и сестра. Ларна — бледнее всех, у неё со щёк отхлынула кровь, сделав их мраморно-белыми.

— Ты убила моего сына, — сказала Ларна. — Ты убила его.

Лицо господина Хогла было страшным — красное до такой степени, что казалось, кровь вот-вот хлынет у него из носа. Верхняя губа отползала вверх, а по рукам — сильным, волосатым рукам кузнеца — то и дело пробегала мелкая дрожь.

Но Аррен не смотрела на Хогла, она смотрела на Ларну.

Мать Къертара стояла неподвижно, словно соляной столп, только кусала губы. Она не сказала больше ни слова — только смотрела и смотрела, и от этого взгляда у Аррен поднялась в животе жгучая боль. Она вдруг вспомнила, как Ларна была добра к ней, едва ли не единственная во всём городе. Как наливала ей борщ, как дарила одёжку подросшей Ойлы. И внезапно поняла, что больше этому не бывать.

— Мы же запрещали тебе! Запрещали, — внезапно завизжала сестра. — Ведьмин погост для троллей! Ты, кусок дерьма! Да Къер, да тебя…

И она внезапно бросилась вперёд — пальцы растопыренные, глаза выползают из орбит.

Дорогу ей медленно перегородила Фавра — гора живой плоти, она встала между столом и скамейкой, и там просто не осталось места.

— Убью, — твердила Ойла, — убью! Размозжу твою голову о пол, выдеру глаза, рот разорву.

— Ну, ох, — сказала Фавра и легонько придержала её своими лапищами.

— Тебе здесь не жить, — сказала Ойла. — Я всё расскажу, всё всем расскажу! Все будут знать, что ты убила Къертара! Завела его на гибель, а самой — хоть бы хны! В шатре сидела?! У короля?! Даже тролли на тебя, селёдку, не польстились…

Хогл повернулся и вышел, а затем вдруг задержался в дверях. Не оборачиваясь, он лишь слегка повернул голову и обронил:

— Ей тут не жить.

— Мы привечали тебя. Кормили, одевали, — бесновалась Ойла. — Да чтоб ты сдохла, тварь, паршивка, мерзавка, таких, как ты, у Къертара могли быть десятки, сотни! Сдохни, сдохни!

Послышался скрип. Аррен обернулась и увидела мать — та спускалась с лестницы в ночной рубахе. На миг у неё ожила надежда: вдруг всё образуется, вдруг хотя бы сейчас, она обратит внимание на неё! Но нет: мать прошла к столу, безучастно налила себе молока. Фавра в раздражении оттолкнула от себя Ойлу; та в остервенении плюнула на пол. Ларна же словно и не заметила сумасшедшей Эйлагерлы; она всё ещё смотрела на Аррен — прямо в глаза.

— Ты убила Къера, — прошептала она совершенно беззвучно.

Девочка поняла это по её губам.

Что случилось дальше, Аррен не очень помнила. Кажется, она качалась по полу, ревела и что-то кричала; ор стоял такой, что сбежались соседи, молча заглядывая через дверь. Лавра взяла Ойлу за руку; та кричала и вырывалась, но потом её ухватил своей клешнёй Хогл, и девчонка стихла. Они ушли.

Потом опять было как-то смутно — слёзы всё не кончались. Она билась на полу в истерике, перемежая рыдания со звериным завыванием. А мать — мать с выражением холодного равнодушия переступила через неё — и ушла к себе.

Наверно, Фавра отвела её наверх. Окончательно у неё прояснилось в голове только к вечеру: она лежала в кровати, и подушка была мокрой от слёз. Комната матери пустовала, да и Фавра, наверно, поднялась к себе. Было холодно и неуютно. Аррен поковыряла холодную кашу — и насильно запихнула в себя несколько ложек.

Уже темнело — она запалила на столе толстую свечку. Руки дрожали. Из открытых ставен залетал ветер — морской, солёный. Огонёк на фитильке колебался — по стенам метались уродливые, страшные тени.

Наконец, хлопнула входная дверь: на пороге стояла мать. Она была одета в роскошное выходное платье — но рукав разодран, словно она пробиралась огородами.

Губы у неё были сжаты, а в руках — нож.

— Это ты убила Мерри, — сказала она. — Это ты, мерзавка.

Мать метнулась к ней — каким-то жутким звериным движением; Аррен закричала и поднырнула под стол. Задыхаясь от ужаса, выбралась из-под него с другой стороны и бросилась в открытую дверь. Луны не было; город тонул в таком мраке, словно его измазали сажей. Очутившись в темноте, она будто ослепла.

Ей показалось, словно мать спустилась с крыльца и крадётся за ней.

— Нет, нет, — всхлипнула она — но это всего лишь нищий выискивал место поуютней.

Она бросила назад один лишь взгляд — среди черноты тусклой медью горел проём дверей; мать стояла возле стола, задумчиво поглаживая его. А затем подняла глаза, и их взгляды пересеклись. И Аррен бросилась бежать — сама не понимая, зачем и куда.

Глава 5. Ведьмин дом

Поначалу Аррен бежала; потом она перешла на шаг. Глаза привыкли к мраку, и смутные очертания домов выступили из тьмы. Обычно в это время улицы обходила стража: стучали сапоги, косматое пламя разгоняло ночь. Но сегодня на улицах не было никого. Измученная событиями последних дней, Арен шла, куда глаза глядят. Сначала ей хотелось просто умереть; потом захотелось забиться в какой-то тёплый закуток и согреться хоть немного. Ветер задувал со стороны моря, и пробирал до костей.

Тёмные улицы казались ей какими-то чужими, словно она видела их в первый раз в жизни; но потом она сообразила, куда забрела и пошла по направлению к Ведьминому Дому.

В тупичке ей пришлось пробираться на ощупь — настолько было темно. Рискуя свернуть себе шею, она спрыгнула в дворик и здорово оцарапалась о розы.

— Ну где вы, призраки, — прошептала она. — Можете съесть меня со всеми потрохами — хуже уже не станет.

Как-то странно было находиться тут, когда Къера уже нет; она вытерла глаза рукавом и подошла к окну. Раньше она никогда не забиралась внутрь дома — есть там призраки или нет, всё равно было страшновато. Но теперь ей было всё равно.

— Ау? — робко сказала она, но в доме было тихо и пусто.

По крайней мере, здесь не было ветра.

Она устроилась прямо посередине, на жёстких досках, положила голову на ладони, и уснула. Сон обрушился на неё, как камнепад. Ни страха, ни желаний у неё не осталось. Это был сон без сновидений — глубокий, как смерть.

Но вот, прошло время, и она проснулась — или ей показалось, что она проснулась?

У дальней стены стояла девочка.

Девочка была босой и маленькой, даже меньше чем Аррен. Она походила на дымку, на утренний туман, который рассеивается с первыми лучами солнца. Сквозь неё была видна печь и стена.

— Привет, — сказала девочка. — А ты чего тут?

— Меня выгнали из дома, — сказала Аррен.