Под ногами троллей

Тем временем число шатров уменьшалось — они исчезали, как исчезают из травы цветы, сорванные пылкой рукой влюблённого. Поначалу гномы выдёргивали колышки, затем фавны сворачивали ткань и, наконец, бобры перевязывали её верёвками.

— Что происходит? — спросила Аррен у барсука.

— Вестимо, — сказал тот. — Нет нужды Королю Эдварду тут задерживаться: следует ему плыть на Большие острова, там подлечить дружину, дождаться царственного брата Освальда — и повернуть на север, чтобы выбить пиратов из Моря Гроз.

Аррен обернулась: громадные корабли покачивались на якоре, чуть поодаль от берега. Их носы украшали драконы, полосатые паруса были свёрнуты, а на флагах скалился Золотой Лев. Они походили на настоящие плавучие горы — совсем непохожие на те скорлупки, на которых уходил в плавание её отец или Боргольд.

— Эд раздаёт последние указания, — доверительно сообщил ей барсук. — Тяжко раненые останутся у вас, а прочие поплывут с нами. Он набирает всех желающих — отряд его сильно поредел. Так что юноши из рыбацких деревень ныне могут попасть на корабль Короля — а там, глядишь, дослужиться и до рыцарства. Небольшое поместье в Зелёных лугах — плохо ли, а?

В груди у Аррен опять что-то ёкнуло.

— А девушки, — спросила она. — Берёт ли он девушек?

Барсук посмотрел на неё, и полосатые брови поползли на полосатый лоб.

— Ну-у… — медленно и растерянно пробормотал он. — Говорят, в далёкой древности, ещё до Пришествия Людей, предки наши жили в стране, где на креслах Властительного Града сидело два короля и две королевы; и вступали они в битву, когда враг был силён, а поражение — близким.

Барсук помялся.

— Король Освальд — тот отказал бы сразу. Но король Эд — чтит древние обычаи, хотя они и похожи на сказки.

Аррен нервно рассмеялась.

— Ты и сам похож на сказку, мой маленький друг, — неожиданно сказала она.

Трампфлер оскорбился.

— Я не так уж и мал! Вечно вы, люди, меряете всё великаньими мерками… А впрочем, — он перебил сам себя. — Смотри-ка, Эд возвращается! Небось углядел вас в кресле, вот неугомонный! Вот вам и шанс — у царственного оболтуса мягкое сердце, не посмеет вам отказать! Чуть что, я скажу — вам нужен мотив для лечения!

— Спасибо, мой дорогой друг, — искренне сказала Аррен, и наклонилась, чтобы поцеловать барсука в нос.

Тем временем Эдвард и впрямь приближался — ныне это был не тот великовозрастной шалопай, каким его запомнила девочка вчера в шатре. Синяк замаскировали пудрой, но главное — он сидел на коне прямо и горделиво, и твердо правил уверенной рукой. Волосы в лучах июньского солнца горели, как огонь. На нём была царская мантия и богато расшитый камзол; меч приторочен к седлу.

Осадив коня, он спрыгнул на траву и легонько поклонился Аррен.

— Рад видеть вас, прекрасная леди. Могу ли я поздравить вас с выздоровлением?

Наверное, Аррен, залилась бы румянцем, как маков цвет — но уж больно она была бледна. Во всяком случае, щёки её порозовели. Она привстала и неловко поклонилась.

— Эй, эй, не гони лебедей, — добродушно заворчал барсук. — Слышишь, Эд, ты бы её так не пугал — гостья-то ещё не вполне оправилась.

— Ужель я не могу сказать прекрасной даме, что красота её подобна звёздам над холмами? — возмутился король и тут же рассмеялся. — Да, да. Ты прав, как всегда, дружище барсук. Должно быть, Лев наделил ваш народ особенной мудростью — иначе, почему я, рано или поздно, соглашаюсь с тобой?

— Думаю, Лев не наделил нас торопливостью, — буркнул Трампфлер, но было видно, что он польщён (хотя и сложно представить эмоции на мордашке барсука — но уверяю вас, они там были).

Аррен вновь зарделась:

— Увы, я стою перед вами в пижаме…

— Какие пустяки! — воскликнул король. — Не стоит и речи. Вам подыщут одежду.

И в этот миг тень пробежала по его лицу.

— Мы скоро уплываем…

Барсук легонько пихнул ногу Аррен. Но, прежде чем она успела что-то сказать, Король помрачнел ещё больше — омрачившая его лицо тучка превратилась в грозовую тучу.

— Прости меня, прекрасная незнакомка, но человек, которого ты обнимала на Кладбище Троллей, мёртв. Ты не вполне здорова, но я не вправе более скрывать эту скорбную весть. Он получил ужасную рану — и прожил едва ли долго. Я думаю, он спас тебя, ценой собственной жизни, а потому мы похоронили его с почестями, у холма Старой Груши.

Сердце Аррен ёкнуло и провалилось во мрак.

И в этом мраке оно замерзло и рассыпалось на тысячу осколков. То, что случилось, предстало перед её внутренним взором — она увидела это столь же ясно, как белую гриву королевского скакуна.

— Простите, мой государь, — с трудом узнала она свой голос. — Это я, и лишь я повинна в его смерти. Казните меня.

Собравшиеся на лугу потом говорили, что Король долго молчал. Наконец, он снял с себя плащ, свернул, подложил на траву, уселся на него, и попросил рассказать ему всю историю. Поначалу молчала и Аррен — с лица её отхлынула кровь, в нём не было ни кровинки. Спустя долгое время, она стала рассказывать — и надолго запомнили эту историю — и барсуки и кентавры, и гномы, чтобы пересказывать её долгими зимними вечерами — подросшим жеребятам или дочерям в Подгорных Чертогах.

Когда Аррен закончила, солнце склонилось к закату, и все шатры исчезли с луга.

Выслушал её Король, поднялся он, и объявил свою волю.

— Дитя моё, — мягко и грустно сказал он. — Защитник твой повёл себя, как настоящий мужчина, и вовек прославится он в свитках героев. Ты же виновна — но вина твоя не из тех, что караются смертью. Раз он повелел тебе жить и простил тебя — то, я полагаю, ты должна жить, ради его последнего повеления. Разве благородно было бы обмануть его? Он пожертвовал ради тебя всем — не в моём праве отнимать его дар. Меру же своей вины ты определишь сама.

Тишина стояла над полем, которое стали называть Полем Битв — такая тишина, что было слышно, как ветер хлопает полами королевского шатра — последнего шатра, оставшегося неубранным.

И тогда Эдвард сказал:

— А ещё я предлагаю тебе, дитя, отправиться со мной. Лучше дорогих лекарств исцеляет горе вид новых земель, запах солёной морской воды и солнце, играющее бликами на бурливых волнах. Горе погонится за тобой — и отстанет. Но оно может нагнать тебя, коли ты останешься в Келардене.

Тяжело дышала Аррен, стоя перед Королём, бледная, словно смерть. Но не на него смотрела она — а на солнце, садящееся за холмами.

— Благодарю тебя, мой король, — сказала она. — Благодарю за прощение и за дар. Ты простил меня, но простить себя — мне не под силу. Я мечтала отправиться с тобой и увидеть далёкие земли, но не имею на это права — я останусь и умру в Келардене.

— Коль на то будет воля твоя, — ответил ей Эдвард.

И больше не сказали они ни слова. Но барсук заметил, сколь преисполнен печали был взгляд короля. Кентавр Хайльк показал девочке могилу Къера; на коленях стояла на ней Аррен, когда корабли снялись с якорей, расправили полосатые паруса и направились на юг — чтобы навсегда исчезнуть с горизонта острова Рыбьего.

Никогда более Эдвард не возвращался сюда.

Тем временем к острову подкралась ночь; и всё то, что Аррен видела — и барсуков, и единорогов, и фавнов, пёстрые шатры и Король — будто отступило во мрак, показалось ей то ли сном, то ли видением. Пенные полосы от уходящих кораблей на нефритовых волнах исчезли, исчез и тот яркий, красочный карнавал, что так захватил её. «Так вот какие они, Короли», — подумала она. Но даже воспоминание о них казалось бледным, словно она повстречала их века назад.

И лишь одно было настоящим — смерть Къера и то горе, которое воцарилось внутри неё.

Казалось, оно въелось в неё, будто ржа.

Она закуталась в плащ и свернулась калачиком на мягкой земле. Там, под ней, дремал её возлюбленный — но никогда он не проснётся, подобно троллям, дабы вернуться в этот мир. Она будет жить, раз пожелал он. Но великие подвиги и далёкие страны — не для неё, ведь она не захочет расстаться с ним.

Никогда.

Солнце садилось, заливая горизонт алым, Келарден погрузился во мрак, лишь отдельные золотые искорки горели в окнах домов; но земля была ещё тёплой. Дорожки слёз в который раз пробежали по её щекам, и она уснула. И приснилось ей, будто кто-то присел на сырую землю рядом с ней. Луна взошла, и трава серебрилась и волновалась, будто призрачное море.

— Это ты, Къер? — спросила она.

И она обернулась, и увидела его — такого настоящего, словно во плоти — и в то же время, луна светила через него.

— Ты снишься мне? — спросила она.

— Наверно, да, — улыбнулся он. — Смотря, с какой стороны на это посмотреть.

Он повернулся, и она не увидела на его лице ни горя, ни боли, ни обиды — только бесконечное сострадание и сожаление.

— Послушай, Ари, — сказал он (хотя губы его не шевельнулись). — Не вини себя. Что произошло, то произошло. Не стоит спать на сырой земле. Ты простудишься и заболеешь. Возвращайся в Келарден.

Его волосы были как тополиный пух в лунном свете, а глаза сверкали, как звёзды, отражающиеся в тихой реке. Аррен зарыдала и отвернулась.

— Къер, уходи, уходи, я умоляю тебя! И никогда больше не приходи в мои сны. Я не выдержу этого… Я не смогу.

Она поднялась и стояла, сжимая и разжимая кулаки.

— Мы увидимся тогда, когда отворится Последняя дверь — там, у Края Мира, когда мне останется сделать последний шаг.

Он улыбнулся ей и кивнул; а затем наклонился, и легонько дунул в её лицо — и в этот миг земля ей показалась мягкой-мягкой, словно перина, и тёплой, как кресло у очага. Она провалилась в глубокий сон, и больше ей не снилось ничего.

Глава 4. Возвращение домой

Аррен проснулась рано — едва поднялось солнце. Небо на востоке светлело; а на западе ещё горели редкие звёзды. Это было угрюмое зрелище — а может, Аррен так казалось. Красный отсвет, который лёг на холмы и море, напомнил ей о крови. Крови, которая сочилась, и не хотела останавливаться.

Девочка закоченела на земле. Она с трудом поднялась на ноги: щёки горели, пальцы не слушались, дыхание вырывалось с сипом. Равнину слово укутало в инеистое покрывало: она провела рукой по траве, и обнаружила, что она мокрая. Едва ли не каждой травинке висели крохотные сверкающие шарики. Она погрузила ладони в эту утреннюю влагу и умылась росой.

К западу равнина понижалась, и Келарден лежал перед ней, как на ладони.

Она вытряхнула из волос комочки земли и повернулась к Пристани.

Поначалу она шла медленно, и на неё напал мучительный кашель. Но постепенно, от ходьбы, разогревалась, да и солнце поднялось повыше — небо стало голубым, как яйцо дрозда, его жаркие лучи высушили росу и обласкали одинокую путницу. Кашель прошёл, но теперь ей казалось, что у неё жар — её мутило, а холмы перед глазами расплывались.

Первым, кого она увидела, был Рябой Горд.

Он поджидал её, опираясь на дрын. Он — и ещё двое — Горбатый Мерк и Косой Флин. Больше никого рядом не было. Хлипкие домишки, заросшие мхом, лишайником и паутиной, бесхозные коты, лениво греющиеся на солнышке, да сивоватый пьянчужка, валяющийся в канаве — вот и вся компания.

Она почти поравнялась с мальчишками, когда Горд сказал:

— Кер велел нам не цепляться к тебе — и где он теперь?

Голос у него был хриплый и какой-то скрипучий.

Мерк сплюнул в канаву, а Флин поскрёб в волосах пятерней.

— Вечерком, — добавил Горд, — значит, как солнце село, прискакала к нам страхолюдина — и не конь, и не человек — а Ведьмак знает что. И говорит, значит, что Къертара закопали с другими воинами, а ты — в шатре у короля. Ишь ты!

Аррен остановилась и посмотрела на Горда. Взгляд у того оказался тяжёлый и злой.

— А чего он там вообще, Кер-то, делал? — буркнул он. — Никак тебя полез спасать, дурёху. Заигралась там, у Могилы Тролля, а тут на тебе, и живёхонькие гады — на-кося выкуси!

Мальчишки загородили дорогу.

— Когда б не ты, Кер был бы жив, — подал голос Флин. — Это ты, Блаженная. Ты его убила.

Она вздрогнула, как от удара. А затем наклонила голову и пошла — прямиком мимо парней, на редкость неприятного вида — у Флина давно немытые волосы слиплись сосульками, от Мерка воняло, как из выгребной ямы. А на сучковатой палке главаря виднелись буроватые пятна — следы засохшей крови.

— Эй, ты куда? — опешил Горд.

А она просто шла — мимо её мучителей, в город, который после побоища выглядел отнюдь не так жизнерадостно, как всегда. Возле мусорных куч вразвалочку прохаживались чайки — никто их не гонял. Даже нищие — и те тихонько лежали у стен, не выпрашивая медяки.

Если бы они навалились на неё, заставили нахлебаться из грязной лужи — или даже били ногами — она бы ощутила только облегчение.

Но нет — её провожала тишина.

Город был не таким, как всегда: не кричали весело зазывалы, не сплетничали кумушки, стражники не подпирали стены, задумчиво опорожняя кружки с квасом. Повсюду была грязь, лица редких прохожих — угрюмые, горожане убрали с балконов ковры, которые нередко свисали до самой земли. Попадались мужчины, перевязанные побуревшим тряпьём, и бледные, заплаканные женщины.

А ещё ей показалось, что все смотрят на неё — только на неё.

Хотя нет — не все. Толстуха Жижи, торгующая грушами, виноградом и инжиром — отвернулась, когда она прошла. Фирз, племянник матери, сделал вид, что изучает воронье.

Аррен бы заплакала — но слишком много слёз было пролито. Ей казалось, что она пустая, сухая до самого донышка. И такая же мёртвая, как высушенная сельдь. У самого дома ей в спину попало яблоко. Оно ударило пребольно, между лопатками — так, что она едва не навернулась со ступеней.

Она не оглянулась, чтобы посмотреть, кто его кинул.

* * *

Она отворила резную арочную дверь — особый шик, который отец заказывал у Мастера Ырама — и очутилась дома. Было тихо и пусто; мать, очевидно, как всегда, лежала на подушках. Не раз и не два Аррен поддавалась обманчивому очарованию этой тишины. Она валялась на кровати и думала о дальних странах: о рыбинах по имени Кит, об Островах, на которые спускается радуга и тонет в беломраморных колодцах. О прекрасных рыцарях, что выкрикивают драконам приглашения на бранный пир; о заморских сладостях, что иногда привозил отец.

А затем слышался дикий, истерический крик, и что-то летело в стену, и грохало, и разбивалось. И её мечты осыпались, как побёлка со стены. Наутро Фавра невозмутимо выметала осколки. Аррен же с давних пор ходила по дому осторожно — однажды, когда ей было десять, она наступила на расколоченную фарфоровую чашку и здорово проколола ногу.

Она тяготилась пустотой этого дома, его мертвенной тишью; но сейчас это было её единственное убежище. Она хотела только одного — закрыться в комнате, забиться в дальний угол, и сидеть там до скончания дней.

— Это ты? — донёсся визгливый голос матери.

Аррен смолчала.

Она зашла в кухню и достала краюху хлеба. Спустилась в подпол за маслом — конечно, не таким вкусным, как в шатре у короля — твердым, солоноватым, обычным маслом Островов. Налила из жбана молока. Голод мучил, живот сводило, а руки тряслись от усталости — но она не смогла съесть ни кусочка.

Мякиш застревал в горле, глотка выталкивала его. Как только она ощутила вкус масла на губах, её едва не вывернуло. Она постанывала от беспомощности. Плечи подрагивали, но слёз не было — она разучилась плакать.

Она поднялась наверх, по скрипучим ступеням из лиственницы; оказалась на галерее, устланной ковром. Она ещё помнила времена, когда он был роскошным: алые, синие, зелёные краски полыхали на нём, настоящими самоцветами. Теперь он вытерся, потускнел от пыли и лежал как-то неровно, вспучившись у дверей.

— Это ты, Фавра? — вновь послышался капризный голос.

Аррен прошла мимо комнаты матери — на дверях были вырезаны легкомысленные птички; мимо комнаты отца — дубовые створки хранили молчание.