Пуговичная война. Когда мне было двенадцать

– Днем? – повторил Тентен с рассеянным видом, словно пытаясь что-то припомнить.

– Не строй из себя дурака, черт возьми! – горячился отец. – Иначе отлуплю, чертов сопляк! Днем у тебя были пуговицы, потому что ты рассыпал целую горсть в классе. Учитель только что сказал, что у тебя ими были набиты карманы! Что ты сделал? Где ты их взял?

– Не было у меня пуговиц! Это не я, это… Лебрак хотел мне их продать за картинку.

– Вот ведь черт! – вмешалась мать. – Так вот почему у меня вечно ничего нет в коробке для рукоделия и в ящиках швейной машинки. Эта поганая маленькая свинья таскает их у меня! Покупай не покупай – никогда нет ни одной. Выше крыши наложи – всё потырят! А если они не берут то, что лежит здесь, они рвут всё, что на них, портят обувь, теряют кепки, сеют повсюду свои носовые платки, у них в башмаках вечно нет целых шнурков. О Господи! Иисус Христос! Дева Мария! Святой Иосиф! Что-то станется с этими сопляками! Но для чего им могут понадобиться эти пуговицы?

– Ах ты, хулиганье поганое! Вот я научу тебя порядку и бережливости. А коли слова ни на что не годятся, я дам тебе под зад ногой, чтобы запомнил науку. Сейчас ты у меня получишь! – громыхал отец Тентена.

И тут же, перейдя от слов к делу, он схватил своего отпрыска за руку и, развернув его перед собой, залепил парню пониже спины своими черными от грязи и навозной жижи сабо несколько печатей, гарантирующих, как ему казалось, скорейшее излечение от мании воровать пуговицы из материнской шкатулки.

Согласно принципам, пару дней назад сформулированным Лебраком, Тентен начал орать и вопить во всю мочь еще до того, как отец к нему прикоснулся, но еще громче и страшнее он завизжал, когда деревянные подошвы прошлись по его заду. Он испускал такие резкие вопли, что в кухню в слезах вбежала испуганная и взволнованная Мари, и даже пораженная мать умоляла супруга не колотить сына так сильно, полагая, что тот и впрямь терпит смертную муку. Или почти.

– Да я его совсем и не тронул, этого негодяя, – отвечал отец. – В другой раз научу его, как орать из-за ерунды. Я тебе дам копаться в ящиках матери! Если только я хоть раз обнаружу пуговицы у тебя в кармане!

VIII. Другие приемы

Я многих перебрал в необозримом кругеМоей империи, ищу и до сих пор…Жан Расин. «Британик». Акт II, сц. 3[28]

– Нет, нет, не хочу больше казны! С меня хватит! Я больше не могу не сражаться, не могу переписывать всякую белиберду про Мирабо, сидеть после уроков и получать затрещины! Плевать мне на пуговицы! Пусть их забирает кто хочет! Не всё же одному и тому же получать! Если отец найдет у меня в кармане хоть одну пуговицу, он сказал, задаст мне такую трепку, какой я еще в жизни не видал.

Так говорил казначей Тентен на следующее утро, вручая генералу сшитый сестрой плотно набитый хорошенький мешочек.

– И всё же надо их у кого-то прятать, – твердил Лебрак. – Тентен и правда совсем не может больше хранить их, за ним следят. В любой момент он должен быть готов, что его обыщут. Гранжибюс, придется тебе их взять. Ты не живешь в деревне, твой отец никогда не догадается, что они у тебя.

– Таскать этот мешок отсюда в Вернуа и из Вернуа сюда каждый день. Туда и обратно? И что, не сражаться? Мне, одному из самых сильных, самых лучших солдат Лонжеверна?! Уж не смеешься ли ты случайно надо мной? – возразил Гранжибюс.

– Тентен – тоже хороший солдат, но он же согласился!

– Чтобы меня обокрали в школе или по пути домой! А ты не думаешь, что как-нибудь вечерком вельранцы подстерегут нас, а Нарсис забудет спустить Турка с цепи! А когда мы вообще не придем в школу, что вы будете делать тогда? Соображаешь?

– Можно прятать мешок в классе, прямо в парте, – предложил Було.

– Вот дурак! – усмехнулся Крикун. – Когда это ты будешь прятать их в классе? Пуговицы нужны нам как раз после четырех, дурень, а не во время уроков. Ты что, собираешься потом возвращаться, чтобы спрятать их? Ну-ка, расскажи, хитрец, как это!

– Нет! Нет! Все неправы. Так не пойдет, – размышлял Лебрак.

– А где Курносый и Гамбетт? – спросил какой-то малыш.

– Не суйся, – строго отвечал командир. – Они на своем месте, я – на своем. А ты, черт возьми, займись делом. Понял?

– Ой, я спросил, потому что, может, Курносый мог бы забрать мешок. К себе на дерево. Ему бы это никак не помешало…

– Нет и нет! – грозно повторил Лебрак. – Ни Курносый и никто другой. Я придумал. Просто надо найти тайник, чтобы спрятать там наше добро.

– Только не в деревне! Вдруг найдут!..

– Нет, – согласился главнокомандующий. – Местечко надо искать на берегу Соты, например наверху, в старых карьерах.

– Надо, чтобы это было сухое место, потому что, если иголки заржавеют, они уже не годятся. И потом нитка от сырости сгниет.

– Если бы еще можно было найти тайник для мечей, и для копий, и для палок! Мы вечно рискуем, что у нас их отберут.

– Вчера отец бросил мой меч в печку. А прежде сломал его, – простонал Було. – У меня остался только кусочек веревки от рукоятки, да и тот обгорел.

– Да, – заключил Тентен, – вот именно. Надо найти местечко, тайник, какую-нибудь дыру, чтобы сложить туда всё наше добро.

– А что, если построить хижину, – предложил Крикун, – такую, что будь здоров, где-нибудь в заброшенном укромном карьере. В некоторых и так уже есть совсем готовые большие пещеры. Доделаем их, построим стены, а для крыши найдем столбы и обрезки досок.

– Это было бы чертовски здорово, – подхватил Тентен, – настоящую хижину с постелями из сухих листьев, чтобы можно было отдохнуть, с очагом, чтобы разжечь огонь и устроить пир, когда у нас появятся монеты.

– Решено, – подтвердил Лебрак, – построим хижину на берегу Соты. Спрячем там казну, снаряды, пращи, запасем хороших камней. Смастерим «сидаловы», чтобы сидеть, кровати, чтобы лежать, стойки, чтобы хранить мечи, выведем трубу и будем собирать хворост для очага. Как же это будет здорово!

– Надо сразу же найти место, – поторопил Тентен, которому не терпелось как можно скорее определиться с судьбой своего мешочка.

– Нынче же вечером, да, нынче вечером поищем, – согласилась возбужденная компания.

– Если только вельранцы не придут, – уточнил Лебрак. – Правда, Курносый и Гамбетт кое-что для них готовят, чтобы они оставили нас в покое. Если получится, так и будет; если нет – ну что же, тогда выберем двоих, которые отправятся подыскивать наиболее подходящее место.

– А что делает Курносый? Ну скажи нам, Лебрак, – попросил Бакайе.

– Не говори, – шепнул Тентен, толкнув Лебрака локтем, чтобы припомнить ему о прежнем недоверии.

– Придет время – сам увидишь. Да я и сам не знаю. Когда нет войны или сражения, каждый свободен. Курносый делает что хочет, и я, и ты, и вообще все. У нас республика, так-то, черт побери, как говорит мой отец.

Уроки начались без Курносого и Гамбетта. Учитель, расспросив их товарищей о возможных причинах отсутствия, узнал от посвященных, что первый остался дома, чтобы помочь корове отелиться, а второй снова повел к козлу свою козу, которая отказывалась… ну, в общем, не давалась…

Отец Симон, как всегда, не стал настаивать на подробностях, на что шутники и рассчитывали. Поэтому каждый раз, если кто-нибудь прогуливал школу, они, чтобы придумать оправдание, никогда не упускали возможности невинно упомянуть незначительную и очень непристойную причину, точно зная, что отец Симон не допустит дополнительных пояснений.

Между тем Курносый и Гамбетт были очень далеки от забот о плодовитости своих коров или коз.

Курносый, как мы помним, в самом деле пообещал Тугелю, что захватит его; с тех пор он вынашивал планы мести и как раз сейчас приводил свой план в исполнение при помощи своего верного друга и сообщника Гамбетта.

Около семи утра они повидались с Лебраком, с которым договорились и которого посвятили во всё.

Придумав оправдание, оба покинули деревню. Прячась, чтобы никто их не увидел и не признал, они сначала вышли на дорогу к Соте и Большому Кустарнику, а потом оказались у вражеской опушки, в этот час свободной от своих обычных защитников.

Здесь, в нескольких шагах от крепостной стены, рос вяз Тугеля. Его прямой гладкий ствол был в течение нескольких последних недель отполирован штанами наблюдателя вельранцев. Развилка в ветвях, первые разветвления ствола начинались в нескольких саженях над головами лазальщиков. В три прыжка Курносый достиг ветки, зацепился предплечьями и встал сначала на колени, а потом и на ноги.

Забравшись наверх, он сориентировался. Задача была в том, чтобы определить, на какой развилке и на какой ветке устраивается его противник, чтобы случайно не сделать бессмысленной работы и не стать предметом насмешек неприятеля. И, разумеется, не уронить свой авторитет в глазах соратников.

Курносый посмотрел на Большой Кустарник, а потом с особым вниманием – на свой дуб, приблизительно вычисляя высоту, на которой находился наблюдательный пункт Тугеля. Затем он тщательно изучил царапины на ветках, чтобы определить места, куда противник ставит ноги. После чего по ступеням естественной лестницы этой воздушной тропы полез выше. Словно индеец, обнаруживший следы бледнолицего, он снизу доверху исследовал все ветки дерева и забрался даже выше вражеского поста, чтобы отличить ветки, примятые обувью Тугеля, от тех, куда его нога не ступала. Затем он точно определил развилку, откуда пращник метал в лонжевернскую армию свои смертоносные камни, удобно устроился рядом с ней, глянул вниз, чтобы оценить сальто, которое он предполагал заставить совершить своего недруга, и наконец вынул из кармана перочинный ножик.

Это был нож, двойной, как мышцы Тартарена{38}. Во всяком случае, его так называли, потому что кроме лезвия у него была небольшая пила с толстыми зубьями, плохо режущая и неудобная до невозможности.

При помощи этого примитивного орудия никогда не сомневающийся Курносый принялся подпиливать живую и крепкую ветку вяза, толщиной не меньше его ляжки. Нелегкая работа, которую к тому же предстояло проделать искусно, чтобы в роковой момент ничто не вызвало подозрений противника.

Чтобы пила не соскакивала, а на ветке не осталось слишком заметных царапин, Курносый спустился пониже и сжал коленями ствол, после чего сначала наметил лезвием ножа место разреза и проковырял тонкий желобок, куда хорошо вставлялась пила.

А уж потом принялся водить рукояткой взад-вперед, туда-сюда.

В это время на дерево влез Гамбетт и стал следить за операцией. Когда Курносый устал, сообщник сменил его. Через полчаса нож так нагрелся, что стало невозможно прикоснуться к лезвиям. Они чуть-чуть отдохнули и снова взялись за дело.

В течение двух часов они поочередно работали пилой. Под конец их пальцы онемели, ладони затекли, шеи ныли, усталые глаза слезились. Но их воодушевлял неутолимый пыл, и пила по-прежнему вгрызалась в дерево и глодала его, как безжалостная мышь.

Когда осталось пропилить всего полтора сантиметра, они сперва слегка, а потом уже как следует поднажали на ветку, чтобы проверить ее прочность.

– Еще чуть-чуть, – решил Курносый.

Гамбетт задумался.

«Надо, чтобы ветка была отдельно от ствола, – думал он. – Иначе он за нее уцепится и даже не испугается. Надо, чтобы она совсем сломалась».

И он предложил Курносому подпилить снизу, на толщину пальца, чтобы добиться полного разлома. Что они и сделали.

Снова сильно опершись на ветку, Курносый услышал обнадеживающий хруст.

– Еще капельку, – рассудил он. – Теперь хорошо. Он сможет подняться, и она не сломается. Но как только он начнет вертеться со своей пращой… Ха-ха-ха! Тут-то мы посмеемся!

И, сдув осыпавшиеся на ветки опилки, отполировав руками края трещины, чтобы загладить царапины на коре и сделать свою работу невидимой, они слезли с вяза Тугеля с чувством, что утро выдалось удачным.

– Мсье, – сказал Гамбетт учителю, явившись в класс без десяти час, – я пришел сказать, что отец сказал, чтобы я вам сказал, что не смог прийти утром в школу, потому что водил нашу козу…

– Ладно, ладно, я знаю, – прервал его отец Симон, не любивший, когда его ученики предавались подобным описаниям, ради которых все становились кружком в твердой уверенности, что какой-нибудь хитрец самым невинным тоном попросит дополнительных разъяснений. – Хорошо, хорошо! – ответил он приближающемуся с беретом в руке Курносому. – Идите побегайте, а потом я приглашу вас в класс.

А сам думал: «Не понимаю, как это родители настолько не заботятся о нравственности своих отпрысков, что допускают их к подобным зрелищам. Это же бешенство какое-то! Всякий раз, как в деревню приводят быка-производителя, все присутствуют при процедуре. Толпятся, всё видят, всё слышат. И родители позволяют. А потом ходят жаловаться, что их дети пишут девочкам любовные записочки».

Защитник нравственности стенал и сокрушался по такому пустяку!

Как будто акт любви не был на виду везде в природе! Не вешать же объявление, чтобы запретить мухам громоздиться друг на друга, петухам наскакивать на кур, запирать телок в духоте, обстреливать из ружей влюбленных воробьев, разрушать ласточкины гнезда, надевать набедренные повязки или трусы на кобелей и юбки на сук и никогда не отправлять маленьких подпасков сторожить отару, потому что барашки забывают о еде, когда от овцы исходит призывный запах и она окружена толпой поклонников!

Впрочем, ребятня придает этому привычному зрелищу гораздо меньше значения, чем можно предположить. Что их в нем занимает – так это движения, похожие на борьбу или напоминающие им, о чем свидетельствует рассказ Тижибюса, кишечные сокращения, следующие за приемом пищи.

– Он уселся, точно собирался гадить, – рассказывал младший Жибюс об их огромном Турке, когда тот покрывал сучку мэра, отогнав от нее всех своих соперников. – До чего же было смешно! Он так скрючился, чтобы у него получилось, что оказался почти на ее задних коленках, и видна была только спина, как у орланского горбуна. И вот, после того как он достаточно потолкался, сжимая ее своими передними лапами, ага, так вот, он выпрямился и потом, старики, никак не мог оттуда вылезти. Они как будто сцепились, и Фолетт, она же маленькая, оказалась кверху задом, так что ее задние лапы не доставали до земли. Тут из нашего дома вышел городской голова: «Разлейте их водой! Разлейте водой!»

Бог ты мой, как же он орал! Но сучка скулила, а Турок, который гораздо сильнее, тащил ее за зад, так что все его… причиндалы были вывернуты.

Знаете, думаю, Турку было дико больно. Когда их смогли расцепить, оно у него было красное, и он лизал свой прибор целых полчаса.

А потом Нарсис и говорит: «Ах, господин мэр, думаю, она держала его на все свои четыре су, ваша Фолетт!..» И он ушел, проклиная все к чертовой матери!

Книга третья

Хижина

I. Строительство хижины

Постели, нежные от ласки аромата,Как жадные гроба, раскроются для нас.Шарль Бодлер. «Смерть любовников»[29]

Отсутствие Гамбетта и Курносого и необъяснимая сдержанность генерала не могли не заинтриговать лонжевернских воинов, и они с таинственным видом, выбрав тот или иной предлог, по одному подходили к Лебраку за объяснениями.

Но единственное, что смогли узнать наиболее удачливые, укладывалось в следующую фразу: «Сегодня вечером хорошенько следите за Тугелем».

Так что в десять минут пятого, собрав достаточное количество боеприпасов и прихватив по куску хлеба, все заняли свои места и с нетерпением, бдительные, как никогда, поджидали появления вельранцев.

– Спрячьтесь, – предупредил их Курносый, – если хотите посмеяться, надо, чтобы он влез на свое дерево.

Вскоре лонжевернцы уже во все глаза следили за движениями вражеского верхолаза, пока тот карабкался к своему наблюдательному посту на вершине стоящего у опушки вяза.

Они всё смотрели и смотрели, порой протирая усталые глаза, и не видели совсем ничего особенного – ну да, вообще ничего! Тугель, как всегда, устроился на ветке, пересчитал противников, потом схватил пращу и принялся добросовестно пулять во врагов, которых мог различить.

Но когда вольный стрелок совершил особенно резкое движение, пытаясь увернуться от снаряда Курносого, которому надоело, что ничего не происходит, воздух разорвал громкий и не обещающий ничего хорошего треск. Толстая ветка, на которую взобрался вельранец, внезапно переломилась, и он вместе с ней рухнул на находящихся внизу солдат. Воздушный часовой изо всех сил пытался уцепиться за другие ветки, но, стукаясь и ударяясь то тут, то там о нижние суки, которые, в свою очередь, отталкивали его или предательски уклонялись, он приземлился неизвестно как. Однако точно гораздо быстрее, чем влез наверх.

– Ой-ой-ой! Ах! Ох! Ай, моя нога! Голова! Рука!

На эти стоны из Большого Куста отозвался взрыв гомерического хохота.

– Эй ты, видишь, вот и опять я тебя сделал! – издевательски выкрикнул Курносый. – Будешь знать, как хитрить и угрожать другим. Я тебя проучу, грязный невежа, как целиться в меня из пращи! Случайно витрину не разбил? Нет?! Крепкая у тебя башка!

– Трусы! Гады! Мерзавцы! – отвечали уцелевшие бойцы вельранской армии. – Вы нам за это заплатите, разбойники! Да-да, вы нам заплатите!

– Ага, сейчас! – бросил Лебрак и обратился к своим: – Эй, а что, если дать небольшой залп?

– Давайте! – поддержали все.

И свист снарядов сорока пяти лонжевернцев дал понять и так уже беспорядочно отступающему неприятелю, что ему стоит поскорее убраться, чтобы вновь не испытать позорище катастрофической конфискации пуговиц.

Укрепленный лагерь вельранцев опустел в мгновение ока. Раненые чудесным образом обрели способность передвигаться на своих двоих. Даже Тугель, больше испугавшийся, нежели пострадавший; он дешево отделался царапинами на руках, синяками на бедрах и ягодицах и заплывшим глазом.

– Теперь нам хотя бы будет поспокойней! – констатировал Лебрак через несколько минут. – Пошли искать, где строить хижину.

Вся армия собралась вокруг Курносого; он уже слез с дерева, чтобы на время принять мешочек, сшитый Мари Тентен и содержащий уже дважды спасенную и куда более драгоценную, чем прежде, казну армии Лонжеверна.

Мальчишки углубились в чащу Большого Кустарника, чтобы незамеченными добраться до обнаруженного Курносым убежища, «комнаты совещаний», как окрестил его Крикун. А затем решили небольшими группами разойтись на поиски места, которое среди многих других, пригодных для использования, покажется самым благоприятным и наиболее соответствующим требованиям времени и цели.