Пуговичная война. Когда мне было двенадцать

И он поспешил собственными глазами оценить природу правонарушения, поскольку, несмотря на все свои уроки этики и вопреки деяниям Джорджа Вашингтона и знаменитой истории с его топориком{36}, совершенно не был уверен в чистосердечии Тентена и его дружков.

Бедный казначей был слишком взволнован, чтобы подумать еще и о бухгалтерской книге, так что Лебрак едва успел дрожащей рукой подхватить ее и торопливо сунуть в свое отделение в парте.

Однако его движение не ускользнуло от бдительного ока учителя.

– Что вы там прячете, Лебрак? Покажите немедленно, иначе неделю будете оставаться после уроков!

Показать гроссбух, обнародовать тайну, составлявшую мощь и славу лонжевернской армии? Как бы не так! Лебрак скорее проглотил бы свою шляпу, как говаривал брат Курносого. Однако целую неделю оставаться после уроков…

Соратники с тревогой следили за поединком.

Что там говорить, Большой Лебрак поступил как настоящий герой!

Он снова поднял крышку парты, открыл учебник по истории Франции и пожертвовал на алтарь их малой лонжевернской родины первое, столь драгоценное его сердцу свидетельство своей юношеской любви. Он протянул отцу Симону картинку, которую сестра Тентена дала ему как обещание, – ярко-алый тюльпан или анютины глазки на лазурном поле с незабываемыми словами: «На память».

Впрочем, Лебрак дал себе клятву в первый же раз, когда будет дежурить или когда учитель по той или иной причине выйдет, стащить картинку из кабинета отца Симона, если тот сразу не порвет ее.

Какое же облегчение испытал он, когда через мгновение преподаватель вернулся на свою кафедру!

Однако падение пуговиц так и не получило объяснения.

Лебрак вынужден был, путаясь в словах и запинаясь, признаться, что выменял пуговицы на картинку. Такая коммерция представляла не меньшую странность и таинственность.

– Что вы делаете со всеми этими пуговицами? – обратился отец Симон к Тентену. – Держу пари, вы украли их у своей матери. Шепну-ка я ей словечко, чтобы предупредить ее… Посмотрим, что она скажет… А пока, поскольку вы мешаете классу, сегодня вечером оба останетесь после уроков на час.

«На целый час! – задумались остальные. – Ничего себе! Генерал и казначей арестованы. Как же воевать?»

После того злополучного дня, когда Курносый потерпел поражение, он – и его можно понять – не спешил вновь взять на себя обязанности главнокомандующего. Если только вельранцы придут!.. Черт побери, чума на них!

И хотя накануне они были разбиты в пух и прах, кто поручится, что эти чокнутые не полезут опять?

– Итак, где же пуговицы? – продолжал отец Симон. Только напрасно он наклонялся, и прилаживал очки, и заглядывал под парты. Ни одна пуговица не попалась ему на глаза. Во время его атаки на Лебрака осмотрительные соратники украдкой заботливо всё подобрали и попрятали по карманам как можно глубже. Учителю ни за что не узнать о происхождении и количестве этих удивительных пуговиц. Так что он остался в полном недоумении.

Но, вернувшись на свое место и, конечно, в жажде мести – вот ведь старый пачкун! – он порвал надвое прекрасную картинку Мари Тентен. От гнева и горя Лебрак даже побагровел. Учитель небрежно бросил обе половинки в мусорную корзину и продолжил прерванный урок.

Крикун, который знал, до какой степени Лебрак дорожит своей картинкой, якобы совершенно случайно уронил ручку и, нагнувшись, чтобы поднять ее, быстро выхватил из корзины два драгоценных обрывка и спрятал их в учебнике.

Потом, желая доставить командиру удовольствие, он тайком склеил два разрозненных куска обрезками от почтовых марок и на ближайшей перемене вернул картинку Лебраку. Тот, пораженный этим поступком, так расчувствовался, что едва не расплакался от радости и не знал, как благодарить доброго Крикуна, своего верного друга.

И всё же эта история с отсидкой после уроков была совсем некстати.

«Только бы он моим ничего не сказал», – думал Тентен. И признался Лебраку в своей тревоге.

– Да ладно, – хмыкнул командир, – он уже и думать об этом забыл. Только будь внимателен, следи за собой! Не прикасайся к карманам. Если он узнает, что у тебя есть еще…

Как только на перемене они вышли во двор, хранители пуговиц вернули казначею то, что они собрали. Ни один не упрекнул его в неосторожности. Каждый прекрасно осознавал, сколь тяжкую ответственность он на себя взял и чего еще может стоить ему эта должность, за которую ему уже предстоит остаться после уроков в классе, не говоря о выволочке, несомненно, ожидающей его дома.

Тентен это почувствовал и посетовал:

– Знаешь, нет! Лучше найти кого-то другого, чтобы был казначеем. Слишком уж это скучно и опасно. Я и так вчера не участвовал в бою, а сегодня еще и наказан!..

– И я, – сказал Лебрак, чтобы утешить его. – Меня тоже оставили после уроков.

– Да, но вчера вечером – скажи, ведь так? – ты же раздавал оплеухи, швырялся камнями, размахивал дубиной!

– Ну и что? Ладно, на вечер тебя иногда будут подменять, чтобы ты тоже мог сражаться.

– Если бы я знал, я бы уже сейчас спрятал пуговицы, чтобы не тащить их вечером домой.

– А вдруг тебя кто-то увидит? Например, папаша Гюгю – сквозь щели в досках своего амбара? А потом придет и украдет их у нас или скажет учителю. Вот хороши мы потом будем!

– Нет, Тентен! – хором подхватили остальные: все хотели его утешить, успокоить и убедить вопреки собственному желанию продолжать хранить военный капитал, одновременно причину неприятностей и доверия, несчастья и гордости. – Ты ничем не рискуешь.

Последний урок прошел в унынии. Перемена закончилась без обычных потасовок в почти полном молчании, его прерывали разве что таинственные переговоры и совещания вполголоса, и это еще больше заинтриговало учителя. День был испорчен, перспектива остаться после уроков полностью истощила юношеский энтузиазм учеников и заглушила их порывы к действию.

– Чем бы заняться сегодня вечером? – размышляли деревенские, когда Гамбетт и оба Жибюса разошлись по домам: один – на свое побережье, двое других – в Вернуа.

Курносый предложил партию в шары, потому что играть в догонялки никто не захотел. После сражений на Соте это подобие войны казалось таким пресным…

Друзья отправились на площадь и поиграли в квадраты с одним шаром, «взаправду, а не понарошку», пока наказанные проводили лишний час в классе, переписывая лекцию Бланше по истории Франции, которая начиналась следующими словами: «Мирабо от рождения был колченог и косноязычен{37}; два коренных зуба, имевшихся у него во рту, свидетельствовали о его силе…» и т. д., на что им было ровным счетом плевать.

Пока они переписывали, их блуждающее внимание ловило восклицания играющих, доносящиеся из открытых окон:

– Все. Ничего! Я раньше сказал! Обманщик! Не попал! Целься в Курносого! Бам! Убит! Сколько у тебя шаров? Три. Врешь, по крайней мере еще два! Ну-ка, отдай, грязный вор! Поставь их в квадрат, если хочешь играть, мой мальчик… Плевать я хотел, щас подойду к кучке и всё разобью.

«До чего всё-таки круто играть в шары, – думали Тентен и Лебрак, в третий раз переписывая „Мирабо от рождения был колченог и косноязычен…“».

– Ну и видок, наверное, был у этого Мирабо! – заметил Лебрак. – Когда наконец пройдет этот час?

* * *

– Вы моего брата не видели? – спросила Мари, проходя мимо игроков, жарко спорящих о сомнительном шаре.

Ее вопрос мгновенно успокоил друзей, мелкие интересы, вызванные игрой, исчезли при первом же напоминании об их великом поприще.

– Я сшила мешочек, – добавила она.

– Ух ты! Покажи!

И Мари Тентен продемонстрировала ошеломленным и оцепеневшим от восхищения воинам мешочек с завязками из нового гризета размером с два мешочка для обычных шаров. Прочный мешочек, аккуратно сшитый, с двумя новыми тесемками, позволяющими так туго стянуть отверстие, что ничего оттуда не вывалится.

– Чертовски здорово! – рассудил Курносый, чьи глаза излучали благодарность, выразив таким образом верх восхищения. – Теперь мы в порядке!

– Скоро они выйдут? – спросила девочка, которой сообщили о том, в каком положении оказались ее брат и дружок.

– Через десять-пятнадцать минут, – подсчитал Крикун, взглянув на башню колокольни. – Подождешь?

– Нет, – ответила она, – боюсь, как бы меня не увидели с вами, а то скажут моей матери, что я «шкетка». Я ухожу, а брату скажите, чтобы тоже шел, как только появится.

– Да-да, скажем, будь спокойна.

– Я буду у дверей, – добавила она и побежала к дому.

В ожидании узников томительная партия продолжалась.

Действительно, через десять минут Лебрак и Тентен, исполненные отвращения к молодому колченогому и т. д. Мирабо, предстали перед игроками, покуда те, завершив игру, делили между собой шары.

Тентену передали слова Мари, и он, не теряя времени, воскликнул:

– Я побежал, эти чертовы пуговицы намяли мне ляжку, и, черт возьми, я все время боюсь потерять их!

– Сложишь их в мешочек и возвращайся, – попросил Курносый.

Тентен кивнул и галопом помчался за сестрой.

Он появился точно в тот момент, когда его отец выходил из конюшни, помахивая кнутом, чтобы выгнать скотину на водопой.

– Тебе что, делать нечего? Да? – произнес он, увидев, что мальчишка устраивается подле сестры, с подчеркнутым увлечением штопающей чулок.

– Ой, я уже выучил уроки, – отвечал сын.

– Ага! Так-так-так…

С этими смутными восклицаниями отец покинул их и погнался за Гриве, которая яростно чесала шею об изгородь Большого Кула.

– Назад, кляча! – надрывался он, молотя рукояткой кнута по ее влажным ноздрям.

Едва отец исчез за первым домом, Мари достала наконец знаменитый мешочек, а Тентен опустошил свои карманы и разложил на фартуке сестры все распиравшее их богатство.

И они принялись не спеша складывать в мешочек сначала пуговицы, потом застежки и пряжки, и набор иголок, заботливо вколотых в кусочек ткани, и, наконец, шнурки, резинку, обрывки тесьмы и веревки.

И еще осталось место на случай, если войско захватит новых пленных. Это и правда было здорово!

Затянув завязки, Тентен поднес наполненный мешочек к глазам, точно пьяница – свой стакан, и взвесил казну. Упоенный восторгом, он позабыл о наказаниях и невзгодах, уже выпавших на его долю казначея. Но тут «цок-цок-цок» сабо Крикуна, двойными ударами стучащих по земле, заставил его наклонить голову и взглянуть на дорогу.

Запыхавшийся Крикун с встревоженными глазами подбежал прямо к ним и воскликнул замогильным голосом:

– Береги пуговицы! Там твой папаша болтает с отцом Симоном! Как бы старая обезьяна не сказал ему, за что он тебя сегодня наказал, и твой отец не обыскал бы тебя. На всякий случай постарайся спрятать их. А я сматываюсь: вдруг он догадается, что я тебя предупредил, если меня увидит!

Поблизости уже слышались щелчки кнута отца Тентена. Крикун протиснулся между садовыми оградами и исчез, как тень. А Мари, не меньше мальчишек причастная к этой истории, очень вовремя приняла решение, столь же внезапное, сколь и правильное: она свернула свой фартук и крепко связала его концы за спиной, чтобы спереди получилось что-то вроде кармана, и запихала в этот тайник, под свое рукоделие, и мешочек, и пуговицы лонжевернской армии.

– Иди домой и прикинься, будто работаешь. А я останусь и буду штопать чулок.

Сделав вид, что она увлечена только своей работой, сестра Тентена все же украдкой посмотрела на отца и, увидев, какими глазами он оглядывает двор, чтобы убедиться, что его сын по-прежнему бездельничает на пороге, ничуть не усомнилась в том, что будет скандал.

Быки и коровы теснились, толкались, чтобы поскорее войти в стойло и попытаться, двигаясь вдоль ясель, ухватить часть жвачки, положенную для соседа, прежде чем съесть собственную порцию. Но крестьянин угрожающе хлопнул хлыстом, выражая таким образом свое желание не допускать этого ежедневного привычного воровства, и, надев на каждое животное железный ошейник, через смежную дверь прошел в кухню, не снимая почерневших от грязи и навозной жижи сабо. Здесь он обнаружил сына, с несвойственным тому тщанием и чрезмерным прилежанием занятого подготовкой к завтрашнему уроку по арифметике и как раз приступившего к определению вычитания.

«Вычитание – это действие, целью которого…» – бормотал он.

– Что это ты делаешь? – спросил отец.

– Учу арифметику на завтра.

– Но ты же сказал, что всё выучил!

– Про это я забыл.

– Про что – это?

– Про вычитание.

– Вычитание!.. Ишь ты! Но мне кажется, ты знаешь вычитание, маленький негодник!

И строго добавил:

– Ну-ка, подойди ко мне!

Насколько возможно изобразив удивление и непонимание, Тентен повиновался.

– Покажи-ка карманы! – приказал отец.

– Но я ничего не сделал, я ничего не брал! – запротестовал Тентен.

– Сказано тебе, покажи, что у тебя в карманах, черт побери! Да побыстрей!

– Вот проклятье, ничего!

И Тентен с достоинством несправедливо оклеветанной жертвы сунул руку в правый карман и вытащил оттуда заменяющий ему носовой платок обрывок грязной тряпки, зазубренный перочинный ножик с неработающей пружинкой, кусок тесьмы, шарик и огрызок угля, которым он чертил клетки, когда в шары играли на полу.

– Всё? – спросил отец.

Чтобы показать, что в кармане ничего не осталось, Тентен вывернул черную от грязи подкладку.

– Теперь другой!

Повторилась та же процедура: Тентен последовательно извлек обломок деревянной линейки, хлебную корку, огрызок яблока, сливовую косточку, ореховые скорлупки и круглый камешек (отличный снаряд для пращи).

– А пуговицы? – спросил отец.

Тут как раз домой вернулась мать Тентена. Услышав, что говорят о пуговицах, она дала волю своим инстинктам экономной хозяйки.

– Пуговицы? У меня нет!

– Пуговиц нет?

– Нет! Нет у меня пуговиц! Какие еще пуговицы?

– Да те, которые у тебя были сегодня днем!