Пуговичная война. Когда мне было двенадцать

В моих штанахК дыре дыра,Их все зашить давно пора,А то увидят поутруВ моих штанахМою дыру…

И склоняясь, изгибаясь, выскакивая из кустов, чтобы лучше видеть, исполненный ярости Тугель заорал:

– Да они у них, твои штаны! Они стащили их у тебя, грязные сволочи, воры! Я их вижу: они прицепили их к концу длинной палки вместо знамени. Скоро они подойдут к Карьеру.

А издевательская песенка по-прежнему доносилась до ушей встревоженного Ацтека и его отряда:

А то увидят поутруВ моих штанахМою дыру…

Глаза командира расширились, помутились, он заморгал и побледнел.

– Хорош же я буду, когда вернусь домой! Что я скажу? Что мне делать?.. Я не пойду в таком виде через деревню…

– Надо дождаться, когда совсем стемнеет, – предложил кто-то.

– Если мы придем поздно, всех будут ругать, – заметил Миг-Луна. – Надо бы поварить котелком…

– Слушай, если ты наденешь куртку, а мы как следует застегнем ее булавками, может, никто ничего не увидит.

Они попробовали. Предварительно зашнуровав башмаки и застегнув воротник рубашки булавкой. «Держи карман шире», как поговаривал Татти́, – куртка не доходила даже до края рубашки; так что было похоже, будто Ацтек надел черный стихарь поверх белого.

– Будто кюре, – буркнул Татти, – только наоборот.

– Угу, только кюре не выставляют вот так напоказ свои ходули, – возразил Писфруа-Зануда. – Нет, старик, так не годится. Может, наденешь куртку как юбку: подвяжешь вокруг бедер, и никто не увидит твоей задницы. Мы все так сделаем, и люди подумают, что это мы для смеха. И ты сможешь вернуться домой.

– Ну да, только дома скажут, чтобы надел куртку как полагается, и тогда станет видно. Ну и влетит же мне!

– Пошли по домам, смотрите, как поздно. Вот не успеем на молитву – тут-то нас всех взгреют, – перебил Миг-Луна.

Совет был неплохой, и несчастный отряд медленно побрел по лесу, ища решение, которое позволило бы командиру добраться до родного очага без особых неудобств.

На краю крепостного рва, спустившись по ведущей к лесной опушке поперечной канаве, ватага остановилась и задумалась.

Ничего… Никому ничего не приходило в голову…

– Пора идти, – ныли самые робкие, опасаясь справедливого гнева святого отца и выволочки отца родного.

– Мы же не оставим командира здесь одного, – воскликнул Тугель, мужественно противостоящий беде.

Ацтек выглядел то растерянным, то отупевшим.

– Если бы кто-то мог пробраться ко мне домой с черного хода и проникнуть в дальнюю комнату. Там за сундуком валяются мои старые портки. Хоть бы они у меня были!

– Старик, если кто-нибудь из нас пойдет, а твои предки нас застукают? Что тогда? Они захотят узнать, что мы там делаем; а может, вообще примут нас за воров. Это не выход.

– Черт побери, черт, черт! Что же я буду здесь делать? Вы что, собираетесь оставить меня совсем одного?

– Не ругайся так, – ввернул Миг-Луна, – ты заставишь плакать Пресвятую Деву, а это приносит несчастье.

– Пресвятая Дева! Говорят, она сотворила столько чудес! Вот бы она вернула мне мои старые штанцы!

Дин-дон! Дин-дон! Колокол звал к вечерней молитве.

– Мы не можем оставаться дольше, это ни к чему не приведет. Надо уходить! – раздались многочисленные голоса.

И половина отряда, сдрейфив, разбежалась и, оставив командира, тройным галопом понеслась к церкви, чтобы не нарваться на наказание кюре.

– Боже мой, что же делать? Что же делать?

– Да ладно, подождем, пока стемнеет, – утешал его Тугель. – Я останусь с тобой. Взгреют нас обоих. Вовсе и не надо, чтобы остальных наказывали вместе с нами.

– Конечно, не надо, – согласился Ацтек. – Идите в церковь, уходите и просите Пресвятую Деву и Святого Николая, чтобы нас не слишком бранили.

Отряд не заставил командира повторять эти слова дважды и помчался во всю прыть, а двое оставшихся переглянулись.

Вдруг Тугель хлопнул себя по лбу:

– Какие же мы дураки! Я придумал!

– Давай, говори скорей, – попросил Ацтек, не сводя глаз с товарища.

– Значит, так, старик: я к вам идти не могу, а вот ты-то можешь!

– !

– Ага, ну да! Я дам тебе свои штаны и куртку. Ты проберешься к себе домой через задний ход, оставишь свое рваное тряпье. Наденешь целое и притащишь мне мои шмотки. Потом мы снова переоденемся. Скажем, что ходили за грибами, оказались далеко у Шазалана, так далеко, что якобы не услышали колоколов.

– Давай!

Идея показалась Ацтеку гениальной. Сказано – сделано. Тугель, который был чуть-чуть выше своего друга, натянул на него свои брюки, подвернул длинноватые штанины, подтянул сзади пряжку помочей, обвязал командирские бедра куском веревки и порекомендовал главнокомандующему сбегать по-быстрому, а главное, чтобы никто не увидел.

И, пока Ацтек крался вдоль стен и изгородей и, словно дикий олень, бежал к своему жилищу, чтобы прихватить там другие брюки, Тугель спрятался в лесной канаве и во все глаза напряженно вглядывался вдаль, размышляя о том, есть ли у их операции хоть какой-нибудь шанс на успех.

Ацтек добрался до своего дома, залез в окно, нашел штаны, более или менее похожие на потерянные, потрепанные помочи, старую куртку, выдрал шнурки из воскресных башмаков и, не теряя времени на то, чтобы переодеться, сиганул в сад и той же дорогой, какой пришел, во весь опор помчался к своему героическому товарищу. Тот сидел на корточках у стены и, изо всех сил натянув тонкую рубашку из грубого полотна на свои покрасневшие ягодицы, дрожал от холода.

Увидев друг друга, они разразились счастливым беззвучным смехом, как славные краснокожие в романах Фенимора Купера{35}, и, не теряя ни минуты, переоделись.

Когда каждый вновь обрел свою собственную одежку, Ацтек, наконец-то в застегнутой рубахе, чистой куртке и зашнурованных башмаках, бросил беспокойный и меланхолический взгляд на свои разодранные в клочья шмотки.

Он подумал, что, когда мать их обнаружит, он точно получит нагоняй: его отругают, а может, даже запрут в комнате и оставят на весь день в постели.

Это последнее соображение заставило его немедленно принять волевое решение.

– Спички есть? – спросил он Тугеля.

– Да, – ответил тот. – А зачем?

– Дай-ка одну.

Из куртки и рубахи, свидетельствующих о его поражении и позоре, а также представляющих причину для будущего беспокойства, он сложил некое подобие искупительного костерка и, чиркнув спичечной головкой о камень, без колебаний поджег их, чтобы навсегда уничтожить воспоминания об этом злополучном проклятом дне.

– Сделаю так, чтобы не надо было менять брюк, – ответил он на вопросительный взгляд Тугеля. – Так моей матери никогда не придет в голову, что других нет. Скорей, она подумает, что они вместе с курткой и рубашкой валяются где-нибудь за шкафом.

Разрешив таким образом мучительную загадку и устранив неприятную проблему, они оба успокоились, приободрились и под колокольный звон смешались со своими выходящими из церкви товарищами, которые очень удивились, увидев обоих одетыми. Так что домой они вернулись, будто тоже присутствовали на вечерней молитве.

Если кюре ничего не видел, дело было сделано. Они там были.

В то же самое время в Лонжеверне разыгрывалась другая сцена.

У Большой Липы, в пятидесяти шагах от первых домов деревни, Лебрак остановил свой отряд и потребовал тишины.

– По улицам мы эту тряпку не потащим, – он кивнул на штаны Ацтека. – Вдруг люди захотят узнать, где мы их взяли. Что мы им скажем?

– Надо бросить их в выгребную яму, – посоветовал Тижибюс. – Ой, а сам-то Ацтек что скажет своим? И что ему устроит мать, когда увидит, что он пришел домой с голым задом? Потерять носовой платок или кепку, расколоть сабо, завязать узел на шнурке – это еще ничего, такое всегда может случиться. Получишь пару затрещин… Да еще если это старье… Но потерять штаны… что ни говори, такое нечасто бывает.

– Да, старики, не хотел бы я оказаться на его месте!

– Зато мы его проучим! – заверил Тентен, карманы которого оттопыривались от трофеев, свидетельствуя о богатой наживе. – Еще два-три таких сражения, – сказал он, похлопывая себя по ляжкам, – и можно будет обойтись без уплаты военного налога; а на наши монеты устроим пир.

– А со штанами-то что будем делать?

– Штаны пока оставим в дупле липы, – отрезал Лебрак. – Я сам за это возьмусь. Завтра увидите. Только знаете что? Не болтайте. Вы не прачки, чтобы судачить. Постарайтесь держать язык за зубами. Хочу завтра утром здорово насмешить вас. Но если кюре узнает, что это снова я, он наверняка опять не захочет допустить меня к первому причастию, как в прошлом году, когда я помыл свою чернильницу в кропильнице.

И, будучи истинным сыном своего отца, читающего антиклерикальные провинциальные издания «Пробуждение деревень» и «Малыш Брэндон», хвастливо добавил:

– Вообще-то я не особо рвусь, просто чтобы было как у людей.

– Что ты собираешься сделать, Лебрак? – заинтересовались его соратники.

– Ничего! Я же сказал: завтра утром увидите. Всё, по домам.

И, засунув барахлишко Ацтека в дупло старой липы, они ушли.

– Вернешься сюда после восьми и поможешь мне! – сказал Лебрак Курносому.

Тот согласно кивнул, и они разошлись по домам, чтобы поужинать и сделать уроки.

После еды, когда отец подремывал над «Большим страсбургским альманахом», в котором он искал, какую погоду обещают на время ярмарки в Верселе, поджидавший этого момента Лебрак преспокойно направился к дверям.

Но мать следила за ним.

– Куда это ты собрался? – спросила она.

– Выйду, извиняюсь, пописать, – спокойно ответил он.

Не дожидаясь других замечаний, он вышел на улицу и, если можно так сказать, одним прыжком оказался у старой липы. Несмотря на темноту, поджидавший его Курносый разглядел, что в куртку его спереди воткнуты булавки.

– Что будем делать? – поинтересовался он, готовый на всё.

– Пошли, – скомандовал Лебрак, достав штаны и разрезав их сзади сверху донизу.

Они пришли на абсолютно пустынную и тихую церковную площадь.

– Подашь мне это барахло, – приказал Лебрак, поднимаясь на угол стены, где находилась железная решетка, окружавшая святое место.

Там, куда влез командир, была статуя какого-то святого (он думал, святого Иосифа) с полуобнаженными ногами. Она стояла на небольшом каменном основании, куда отчаянный подросток вскарабкался в одну секунду и кое-как устроился по соседству с супругом Девы Марии. Вытянув руку, Курносый передал ему портки Ацтека, и Лебрак торопливо принялся надевать штаны на бронзового святого. Он расправил на нижних конечностях статуи брючины, скрепил их сзади несколькими булавками и закрепил слишком широкий и, как мы знаем, растянутый пояс, обвязав чресла святого Иосифа сложенным вдвое обрывком старой веревки.

После чего, удовлетворенный своей работой, спрыгнул на землю.

– Ночи нынче прохладные, – наставительно заметил он. – А так у святого Иосифа не будут мерзнуть его ходули. Папаша нашего Господа Бога будет доволен и, чтобы отблагодарить нас, поможет захватить еще пленных… Ну что, пошли спать, старина!

Назавтра, как обычно, пришедшие к семичасовой молитве добрые женщины: старуха Потт, Большая Феми, Ла Гриотт и другие, – увидев подобное осквернение святыни, стали креститься:

– На святого Иосифа надели штаны!

Раздевший статую ризничий отметил, что брюки не такие уж чистые и совсем недавно были в употреблении, однако совершенно не опознал в этом предмете туалета штаны, в которых ходил бы кто-нибудь из приходских мальчишек.

Следствие, которое он провел со всей возможной оперативностью и живостью, не дало никакого результата. Опрошенные мальчишки либо молчали как рыбы, либо тупо резвились, как молодые бычки. Поэтому в ближайшее воскресенье кюре, убежденный в том, что это дело рук какой-то чудовищной тайной организации, метал со своей кафедры громы и молнии против нечестивцев и сектантов, каковым мало преследовать добрых людей, так они зашли еще дальше в своем кощунстве, пытаясь насмехаться над святыми в их собственном доме.

Местные жители были потрясены так же, как кюре, и никто из них не заподозрил, что святой Иосиф был обряжен в штаны Ацтека-с-Брода, захваченные в честном бою лонжевернской армией у вельранских недоумков.

VII. Несчастья казначея

Грозят опасности тому, кто высоко поставлен.

Жан де Лафонтен. «Два мула»[27]

На следующее утро казначей, устроившись на своем месте на задней парте и уже сто раз и даже больше посчитавший, пересчитавший и перебравший все составляющие казну и отданные ему на хранение предметы, подготовился продемонстрировать свой гроссбух.

Итак, он по памяти принялся вписывать в графу поступлений следующие детальные подсчеты.

Понедельник

Получено от Гиньяра:

• Брючная пуговица.

• Большая виревка от ручки кнута.

Получено от Страхоглазого:

• Старая подвязка его матери, чтоб сделать из нее запасную пару.

• Три пуговицы для рубашки.

Получено от Бати:

• Французская булавка.

• Старый кожаный обувной шнурок.

Получено от Фели:

• Два обрывка виревки, всего с меня ростом.

• Пуговица для куртки.

• Две пуговицы для рубашки.

Вторник

Захвачено во время битвы на Соте у пленного Ацтека-с-Брода, пойманного Лебраком, Курносым и Гранжибюсом:

• Отличная пара шнурков для башмаков.

• Одна подвязка.

• Кусок тесьмы.

• Семь брючных пуговиц.

• Задняя пряжка.

• Пара помочей.

• Пряжка для куртки.

• Две черные стеклянные пуговицы для куртки.

• Три пуговицы для подштанников.

• Пять пуговиц для рубашки.

• Четыре жилетных пуговицы.

• Одно су.

Итого в казне:

• Три су на случай беды!

• Шестьдесят пуговиц для рубашки!

«Ну-ка, точно ли там шестьдесят пуговиц? Старикан меня не видит. Может, пересчитать?»

И он поднес руку к карману, оттопырившемуся от разнообразных богатств, которые смешались с его собственными сбережениями, потому что Мари пока не успела выполнить свою тайную работу. Накануне братец вернулся поздно, и ей некогда было сшить обещанный войску мешочек с завязками.

Карман Тентена с пуговицами был заткнут его носовым платком. Недолго думая, он резко вытащил его, торопясь проверить точность своих подсчетов, и… по полу, словно орехи или шарики, рассыпались и покатились по всему классу пуговицы из казны!

Раздался приглушенный гул, все головы повернулись в его сторону.

– Это еще что? – холодно спросил отец Симон, вот уже два дня наблюдавший за странным поведением своего ученика.