Пуговичная война. Когда мне было двенадцать

– Браво, Курносый! Браво! Оэ! Оэ! Оэ! Бу-га-га! Му! Бе-е-е! Ква-ква! Ку-ка-ре-ку! – такими разнообразными звуками армия лонжевернцев выражала презрение тупой доверчивости вельранцев и свои поздравления только что столь удачно спасшемуся и сыгравшему с врагом злую шутку Курносому.

– А ты всё равно схлопотал камнем, – проревел раздираемый разнообразными чувствами Тугель, в глубине души довольный таким поворотом событий, но всё же раздосадованный тем, что Курносый настолько запросто навел на него страху и избежал возмездия, которого так заслуживал.

– А ты, малыш, – отвечал Курносый, у которого родилась идея, – будь спок! Я тебя достану!

На незащищенные ряды лонжевернцев, вооруженных только дубинами, посыпались камни; они торопливо развернулись и укрылись в своем лагере.

Но толчок был дан, сражение разгорелось с новой силой, поскольку одураченные и разъяренные своей неудачей вельранцы, которых разыграли, высмеяли, оскорбили, – обидчик за это заплатит, и очень скоро! – во что бы то ни стало хотели опять идти в наступление.

Они уже однажды поймали генерала, черт возьми, хорошо бы теперь прихватить нескольких солдат.

– Они сейчас вернутся, – размышлял Лебрак.

А Тентен в арьергарде места себе не находил. Что за чертова работа – быть казначеем!

Тем временем Ацтек-с-Брода опять собрал своих перевозбужденных и разозленных людей и, посовещавшись, принял решение об общем наступлении.

Звучно прорычав «Сухотка вас возьми!», он, потрясая дубиной и сжав в руке палку, бросился в карьер. Армия кинулась за ним.

Лебрак больше не медлил. Он ответил боевым кличем «В задницу вельранцев!», столь же звучным, как крик его противника, и рогатины и сабли Лонжеверна снова выставили вперед свои твердые клыки.

– Ах вы, пруссаки! Ах вы, мерзавцы! Трижды свиньи! Дерьмовые колбасники! Поповские ублюдки! Сукины дети! Трупоеды! Тухлятина! Штатские! Доходяги! Святоши! Сектанты! Дохлые кошки! Чесоточные! Поносники! Шаромыги! Вшивые!

Вот несколько выражений из тех, которыми успели обменяться враждующие стороны.

Надо признать, языки не ленились!

Сначала над головами полетели одиночные камни, а затем обе армии схватились в жестокой рукопашной. Слышно было, как обрушиваются на головы дубины, трещат копья и сабли, удары кулаков гулко молотят в груди, раздаются звонкие оплеухи, ломаются сабо, глотки хрипят. Пиф-паф! Бабах! Трах! Дзынь!

– Ах ты, предатель!

– Ах ты, трус!

Волосы встают дыбом, оружие ломается, тела сплетаются, руки описывают круги, подобно рычагам и жердям, прежде чем со всего маху сунуть куда-то кулаком. Все суетятся, снуют, хлопочут, раздавая удары направо и налево.

Крикун, которого в самом начале сражения повалили предательским толчком, вертясь вокруг себя на заду, старался подставлять нападавшим не голову, а ногу, ударяя голени, повреждая коленные чашечки, вывихивая лодыжки, отдавливая пальцы и разбивая икры.

Ощетинившийся, как молодой кабан, Лебрак, с расстегнутым воротом и обнаженной головой, со сломанной дубиной, словно стальной клинок вонзался в отряд Ацтека-с-Брода, хватал врага за горло, тряс его, как грушу, несмотря на целый выводок вельранцев, повисших на его штанах, которые таскали его за волосы, осыпали пощечинами, лупили и колотили его. Потом он снова, подобно обезумевшему жеребцу, врывался в середину отряда и жестоко раскидывал в стороны вражеский кружок.

– Ага, вот и ты! Черт бы тебя побрал! – вопил он. – Негодяй! Тебе несдобровать, клянусь! Ты подохнешь! Прежде чем пустить тебе кровь, я отволоку тебя к Большому Кусту, и ты сдохнешь. Говорю тебе, сдохнешь!

С этими словами он при помощи подоспевших Курносого и Гранжибюса трамбовал врага ударами ног и кулаков. Таким образом они волочили отбивающегося изо всех сил вражеского главнокомандующего. Но Курносый и Гранжибюс держали его за ноги, а Лебрак приподнял за подмышки и, крепко проклиная его, грозился, что, если тот будет слишком выделываться, он ему болт открутит.

Всё это время основной состав обеих армий с чудовищным остервенением бился в жестокой схватке, однако победа определенно улыбалась лонжевернцам. Будучи цепкими и крепкими, они оказались хороши в рукопашной; несколько вельранцев, которых слишком грубо сбили с ног, отступили; другие не устояли, увидев, как уносят их генерала. Это было поражение, разгром и беспорядочное бегство.

– Хватайте их! Да хватайте же, черт бы вас побрал! Хватайте же! – издали вопил Лебрак.

И лонжевернские воины устремились за побежденными, но, как можно догадаться, беглецы не стали их поджидать, а победители не слишком долго преследовали противника. Уж больно им было интересно, как поступят с вражеским главнокомандующим.

V. На пыточном столбе

Раздев их и распяв, индейцы ликовали…

Ж.-А. Рембо. «Пьяный корабль»[26]

Несмотря на небольшой рост и хрупкое телосложение, чему он был обязан своим прозвищем, Ацтек-с-Брода был не из тех, кто сдается без сопротивления. Очень скоро Лебрак и его помощники убедились в этом на собственной шкуре.

Действительно, пока генерал вертел головой, чтобы побудить своих солдат к преследованию, пленник, подобно лисе, пользующейся минутным послаблением, чтобы заранее отомстить за ожидающие ее муки, вцепился крепкими зубами в большой палец своего носильщика и до крови укусил его. Курносый и Гранжибюс, получив башмаком под ребра, узнали, чего стоит слегка ослабить хватку и дать свободу вражеской ноге, которую каждый из них рукой прижимал к своему телу.

Когда Лебрак мастерским ударом кулака по физии Ацтека заставил того выпустить из зубов прокушенный до кости палец, он сызнова пообещал ему, подкрепляя свои слова проклятьями и ругательствами, что он ему заплатит за всё и всех и illico.

В самом деле, армия возвращалась в лагерь с единственным пленным. Да, именно Ацтеку предстояло поплатиться за всех.

Тентен, подошедший поближе, чтобы рассмотреть его, получил смачный плевок прямо в лицо, однако не обратил внимания на такое оскорбление и только от души позубоскалил, узнав вражеского военачальника.

– А, так это ты! Так-то, недоносок, теперь не отвертишься. Свинья! Была бы здесь моя сестрица Мари, вот она бы оттаскала тебя за волосы, это бы доставило ей большое удовольствие! А, так ты еще плюешься, змеюка! Только зря ты плюешься, это не вернет тебе твоих пуговиц и не спасет твоей задницы.

– Найди-ка веревочку, Тентен, – приказал Курносый, – сейчас мы свяжем эту колбасятину.

– Свяжи ему все лапы, сначала задние, а потом передние; а под конец привяжем его к большому дубу и отделаем как следует. И я обещаю тебе, что больше ты не будешь кусаться. И плеваться тоже, гад, мерзость, дерьмо собачье!

Подоспевшие воины приняли участие в операции; начали с ног. Однако, поскольку пленник не прекращал плеваться в тех, кто приближался к нему на расстояние плевка, и даже пытался укусить, Лебрак приказал Було порыться в карманах этого субчика и, воспользовавшись его носовым платком, заткнуть его поганую пасть.

Було повиновался: по мере возможности заслоняясь одной рукой от плевков Ацтека, другой он вытащил из кармана пленного квадратный кусок ткани неопределенного цвета, вероятно, в красную клетку; по крайней мере, белым он не был даже в те далекие времена, когда был чистым. И вправду, на взгляд заинтересованного наблюдателя, не было ничего менее привлекательного, нежели эта серовато-зеленоватая тряпка, замызганная по причине контактов с разнородными, очень несхожими предметами и, разумеется, из-за многочисленных случаев использования по назначению, а именно: гигиена, бинт, кляп, повязка, узелок, головной убор, перевязочный материал, полотенце, портмоне, кастет, щетка, метелка и т. д.

– Да уж, чистая вещица, – сказал Курносый, – в ней полно соплей. Не стыдно тебе, мерзот, носить в кармане такую пакость? И ты еще говоришь, что богат? Что за хрень! Такую и нищий выбросил бы; даже неясно, за какой конец ее брать.

– Неважно! – решил Лебрак. – Суньте ему в пасть. Если тряпка сальная, ему будет чего похавать, так что ничего не пропадет. – И сильные руки завязали на затылке всунутый между челюстями Ацтека-с-Брода кляп, заставив таким образом его умолкнуть и перестать дергаться. – Намедни ты отдал приказ отстегать меня. Сегодня и ты будешь высечен прутом.

– Око за око, зуб за зуб! – провозгласил моралист Крикун.

– Давай, Гранжибюс, бери прут и стегай! Небольшая процедура перед снятием штанов, чтобы немножко потрясти этого симпатичного мусью, да к тому же такого выдумщика. А вы, парни, расступитесь. Шире круг!

И Гранжибюс вдумчиво и основательно нанес зеленым гибким и тяжелым прутом шесть свистящих ударов по ягодицам пленного, задыхающегося под кляпом от ярости и боли.

Когда это было сделано, Лебрак, вполголоса посовещавшись несколько минут с Курносым и Гамбеттом, которые затем незаметно удалились, радостно воскликнул:

– А теперь – пуговицы! Тентен, старик, готовь карманы, самое время, счастливый миг настал! И хорошенько всё подсчитай, не потеряй ничего!

Лебрак с осторожностью приступил к делу. И впрямь, хорошо бы не повредить мзду Ацтека резкими движениями и неловкими взмахами ножа, ведь этим вещам предстоит увеличить военную казну армии Лонжеверна.

Он начал с башмаков:

– Ого! Новые шнурки! Неплохо!

Но вскоре воскликнул:

– Вот свинство. Сколько узлов!

И медленно, постоянно посматривая на путы, оберегающие его лицо от удара мстительной ноги, который мог быть весьма увесистым, генерал распутал узел, расшнуровал башмак и, вытащив шнурок, передал его Тентену. Затем приступил ко второму. Дело пошло быстрее. Покончив со шнурками, он приподнял штанину, чтобы изъять резиновые подвязки пленного, которые должны были поддерживать чулки.

Тут Лебрака постигла неудача: у Ацтека была всего одна подвязка, другой чулок держался на мерзком обрывке тесемки. Но и его победитель тоже конфисковал, хотя и чертыхаясь:

– Ну что ты за вор такой! У тебя нет даже пары подвязок – и тут схитрил! Интересно, что твой папаша делает со своими монетами? Он их пропивает! Сын пьяницы! Чертов пьянчуга!

После этого Лебрак бдительно проследил, чтобы не было забыто ни одной пуговицы, ни одной петли. И очень обрадовался, увидев, что Ацтековы штаны держатся на вполне сносных помочах с двойной лапкой.

– Шикарно, – похвалил он, – семь пуговиц для портков. Вот это хорошо, дружок! В благодарность тебе полагается лишний удар палкой. Это научит тебя, как насмехаться над бедняками. Знаешь, мы у нас в Лонжеверне не скупимся. Ни на что не скупимся. Даже на палочные удары. А до чего же будет доволен первый из нас, кого вы схватите, когда получит такую славную пару помочей! Вот черт, я почти хотел бы, чтобы им оказался я!

К этому времени, лишенные всякой оснастки – пуговиц, пряжки и крючков, – штаны пленника уже гармошкой спадали на чулки.

Подштанники, жилет, куртка и рубашка тоже были в свой черед последовательно ободраны. В жилетном кармашке парня даже обнаружилась новенькая монетка в одно су, каковая в бухгалтерии Тентена поступила в разряд «запас на случай беды».

И когда многочисленные и скрупулезные осмотры убедили лонжевернских бойцов, что больше ничего, ну совсем ничегошеньки не выцарапать, когда отложили в сторонку трофей – ножик Ацтека, специально для Гамбетта, которого у того не было, – наконец было принято решение со всеми возможными предосторожностями развязать жертве руки и ноги. Пора бы уже.

Ацтек исходил пеной под кляпом; остатки его стыдливости были приглушены страданием или задушены яростью, поэтому, даже не подумав о том, чтобы подтянуть свои свалившиеся брюки и прикрыть виднеющиеся под рубахой красные от порки ягодицы, первым делом он вырвал изо рта свой злополучный жуткий носовой платок.

А потом, все же торопливо подобрав одежду на бедрах, принялся выкрикивать ругательства в адрес своих палачей.

Кое-кто уже собрался было наброситься на него и снова отхлестать, но Лебрак, изобразив великодушие, на что, разумеется, были свои причины, с улыбкой остановил их.

– Да пусть орет, если нашего малыша это радует, – насмешливо сказал он. – Обязательно надо, чтобы дети радовались.

Ацтек ушел, волоча ноги и плача от ярости. Разумеется, он задумал сделать то, что сделал Лебрак в предыдущую субботу: упал в первые же кусты и решил показать лонжевернцам, что он не глупее их. Поэтому он полностью разделся, снял даже рубашку, чтобы показать им свой зад.

– Он еще будет над нами издеваться, Лебрак, вот увидишь. Надо было еще разок вздуть его.

– Да ладно, перестаньте, – отвечал Лебрак, у которого, как у Трошю́, был свой план{32}.

– Ну, что я тебе говорил, черт побери! – воскликнул Тентен.

И правда, совершенно голый Ацтек резко выскочил из кустов и появился прямо перед флагом лонжевернцев. Показал им то, о чем говорил Тентен, обозвал их трусами, разбойниками, дохлыми свиньями, парнями без яиц… А потом, увидев, что они готовы броситься к опушке, убежал, петляя как заяц.

Далеко уйти ему, бедняге, не удалось…

Внезапно в четырех шагах перед ним возникли два жутких бандитских силуэта. Они преградили ему путь, выставив вперед кулаки, затем грубо схватили его и, щедро награждая тумаками, насильно привели его к Большому Кусту, который он только что покинул.

Не зря Лебрак совещался с Курносым и Гамбеттом. Он считал себя предусмотрительным и гораздо раньше остальных понял, что его голозадый пленник еще устроит ему подлянку. Поэтому он простодушно дал ему сбежать, несмотря на порицания товарищей, чтобы мгновение спустя с удовольствием снова сцапать его.

– А, так ты хочешь показать нам свой зад, дружок! Что же, отлично! Не стоит мешать деткам. Сейчас мы посмотрим на твою задницу, малыш, и ты это почувствуешь. Привяжите этого юного шутника к его дубу. А ты, Гранжибюс, сходи за своим прутом, надо бы оставить ему еще парочку отметин пониже спины.

Щедрый до невозможности Гранжибюс отвесил Ацтеку двенадцать ударов плюс вдобавок еще один, чтобы научить его, как надоедать им с братом по вечерам, когда они возвращаются домой.

– А вот еще, чтобы ты был понежнее и наш Турок не попортил своих зубов, когда захочет куснуть твоего вонючего мяса, – пояснил он.

В это же время Курносый складывал узелок, конфискованный у пленного.

Когда ягодицы несчастного как следует покраснели, его снова отвязали, и Лебрак, церемонно возвращая ему вещи, сказал:

– Всего доброго, господин Краснозадый! Привет вашим цыпочкам.

Затем он снова заговорил своим обычным тоном:

– Так, значит, ты хочешь показать нам свою задницу, дружок! Ну что же, покажи. Покажи нам свою задницу. Показывай ее, когда захочешь. Теперь будешь показывать ее своему папаше-пьянице, это я, Лебрак, говорю тебе!

И отпущенный на волю Ацтек на сей раз убежал без единого слова и догнал свою отступающую армию.

VI. Мучительная загадка

??

Если я выбрал это заимствованное, как можно догадаться, у г-на Поля Бурже{33} название и если, вопреки сложившемуся обычаю, заменил некий знаменитый текст в эпиграфе для моих глав символическими вопросительными знаками, пусть читатель или читательница соблаговолит поверить, что я не хотел походя ни мистифицировать их, ни тем более поднабраться какого бы то ни было вдохновения для последующих страниц у вышеназванного «известного писателя». Впрочем, как знать, но мой превосходный учитель Окта́в Мирбо́{34} неоднократно и конкретно давал нам понять, что «избранными» герои Поля Бурже становятся лишь начиная с ренты в сто тысяч франков. Так что, повторяю, не может быть связи между персонажами изысканного и прославленного академика и здоровой и крепкой детворой, самым скромным и правдивым историографом которой я здесь выступаю.

Оказавшемуся среди своих солдат Ацтеку-с-Брода не пришлось рассказывать, что с ним произошло. Забравшись на свое дерево, Тугель видел всё или почти всё. Удары прутом, тумаки, обрезанные пуговицы, бегство, новое пленение, освобождение – соратники от начала до конца вместе с ним пережили страшные минуты пытки, страха и ярости.

– Надо уходить! – предположил ничуть не успокоенный Миг-Луна, которому тягостное злоключение командира навеяло горестные воспоминания.

– Сначала надо одеть Ацтека, – прозвучало несколько голосов. И кто-то раскрыл его узелок. Развязав рукава рубашки, обнаружили башмаки, чулки, жилет, подштанники, рубашку и кепку. Но штанов не было…

– Штанов нет? Моих штанцев… – забеспокоился Ацтек.

– Их тут нет, – объявил Тугель. – Ты, случаем, не посеял их, когда сматывал удочки?

– Надо пойти пошарить…

– Гляньте-ка, может, где-то там?

Они окинули взглядами поле боя. Никакие валяющиеся на земле лохмотья не напоминали брюки.

– Полезай на дерево, – приказал Ацтек Тугелю, – может, увидишь, где они упали.

Верхолаз молча взобрался на свой вяз.

– Ничего не вижу, – сообщил он после краткого обследования местности. – Ничего… ну ничегошеньки! А ты уверен, что сунул их в узелок, когда раздевался в кустах?

– Конечно, уверен, – отвечал командир. Ему явно было не по себе.

– Так куда ж они могли запропаститься?

– Ах ты черт! Вот свиньи! – внезапно воскликнул Тугель. – Слышите? Да послушайте же, мямли!

Вельранцы прислушались и действительно отчетливо услышали, как их враги, возвращаясь домой, во всё горло распевают подходящую случаю и не такую революционную, как обычно, популярную песенку: