Помоги проекту - поделись книгой:
В таком виде бюджет был поставлен на голосование. Тентен добавил, что составил список пуговиц и веревочек, переданных ему плательщиками натурой, и что завтра его записи будут в полном порядке. Каждый сможет ознакомиться с ними и проверить кассу и бухгалтерию в любое время суток.
Свои пояснения он дополнил сообщением о том, что его сестра Мари, если хотите, маркитантка армии, обещала смастерить ему мешочек с завязками, как те, куда
Это великодушное предложение было встречено аплодисментами, а Мари Тентен, как всем известно, подружка генерала Лебрака, провозглашена почетной маркитанткой лонжевернской армии. Курносый объявил, что его кузина Тави Планш по мере возможностей будет присоединяться к сестре Тентена, и ей тоже досталась ее доля восторгов. Впрочем, Бакайе не аплодировал, он даже как-то косо взглянул на Курносого. Его поведение не осталось незамеченным бдительным Крикуном и счетоводом Тентеном, и они даже подумали, что есть в этом что-то подозрительное.
– В полдень, – объявил Тентен, – мы с Крикуном пойдем к мамаше Майо за покупками.
– Идите лучше к Жюлод, – посоветовал Курносый, – говорят, у нее выбор барахла больше.
– Все торговцы – жулики и воры, – бросил Лебрак, чтобы прекратить спор. Похоже, помимо общих идей, он имел еще и некоторый жизненный опыт. – Если хочешь, купи половину у одного, половину у другого. Посмотрим, где нас меньше обдерут.
– Может, лучше покупать оптом, – заявил Було, – так было бы выгодней.
– В общем, делай, как хочешь, Тентен, ты казначей, разбирайся сам. А нам, когда закончишь, только покажешь счета: мы не должны соваться раньше времени.
Тон, которым Лебрак высказал свое мнение, положил конец спорам, грозившим стать бесконечными. И очень вовремя, потому что заинтригованный их поведением отец Симон, напустив на себя рассеянный вид, принялся прогуливаться рядом с ними взад-вперед, навострив уши и пытаясь на лету ухватить обрывки их разговоров.
Его старания ни к чему не привели, но он пообещал себе, что будет внимательно наблюдать за Лебраком, проявляющим заметные признаки внешкольного умственного развития.
Крикун, тощий как спичка, но зато более смышленый и наблюдательный, чем все остальные вместе взятые, понял замысел учителя. Тентен и генерал были соседями по парте, так что, если сцапают одного, другой тоже может оказаться втянутым, и ему нелегко будет объяснить наличие у него в кармане столь значительной суммы. Поэтому Крикун посоветовал ему не доверять «старикану», чьи намерения, по его мнению, не представлялись честными.
В одиннадцать Тентен и Крикун направились к дому Жюлод. Вежливо поздоровавшись, они попросили на су пуговиц для рубашки и поинтересовались, сколько стоит резинка.
Вместо того чтобы ответить на заданный вопрос, торговка с любопытством глянула на Тентена и слащаво-лицемерным тоном спросила:
– Это для вашей мамочки?
– Нет! – вместо него ответил недоверчивый Крикун. – Для его сестры.
И пока торговка, по-прежнему улыбаясь, называла им цены, легонько ткнул товарища локтем в бок и шепнул:
– Уходим!
Оказавшись на улице, Крикун пояснил свою мысль:
– Видал эту старую сороку? Все-то ей надо знать: зачем, как, где, когда, да еще и что! Если мы хотим, чтобы вся деревня поскорей узнала, что у нас есть военная казна, надо просто всё покупать у Жюлод. Теперь ты понимаешь: нельзя покупать всё, что нам нужно, одним махом. Иначе это вызовет подозрения. Лучше сегодня купить одно, завтра другое и так далее. А уж чтобы еще раз прийти к этой старой кошелке – ну уж нет!
– А еще лучше, – отвечал Тентен, – отправить к мамаше Майо мою сестрицу Мари. Подумают, что ее послала мать, понимаешь. К тому же она лучше нашего разбирается в таких делах. Она даже умеет торговаться, старик! Будь спок, с ее помощью мы получим достаточно веревок и лишние две-три пуговицы.
– Ты прав, – согласился Крикун.
Потом они встретились с Курносым, который поджидал их с рогаткой в руках, прицеливаясь в воробьев, клевавших зернышки на навозной куче папаши Гюгю. Мальчишки показали ему нашитые на голубую картонку белые стеклянные пуговицы для рубашки. Всего пятьдесят штук – друзья признались, что пока их покупки этим ограничиваются, и, поведав о причинах их осмотрительного воздержания, пообещали, что очень скоро всё будет куплено.
И точно: около половины первого, когда Лебрак пообедал и, сунув руки в карманы и насвистывая песенку Курносого, в то время очень популярную у юных лонжевернцев, возвращался в класс, он заметил свою подружку, с озабоченным видом поспешающую к дому мамаши Майо по Трубному проезду.
Поскольку на пороге в этот момент никого не было, а она его не видела, Лебрак привлек ее внимание тихой позывкой серой куропатки – «тирруи», предупредив таким образом Мари о своем присутствии.
Она улыбнулась, потом знаком дала ему понять, куда направляется. Обрадованный Лебрак ответил ей широкой улыбкой, которая выражала всю радость его энергичной и неиспорченной души.
В укромном уголке школьного двора присутствующие, с минуты на минуту ожидая прихода Тентена, упорно не сводили нетерпеливых глаз с ворот. Все уже знали, что Мари взяла на себя обязанность сделать покупки и что Тентен ждал за мыльней, чтобы принять из ее рук сокровище, которое он вскоре предъявит на всеобщее обозрение.
Вот наконец и он. Перед ним шел Крикун. Бойцы встретили их появление дружным восторженным «О!». Его окружили и забросали вопросами:
– Добро принес?
– Сколько пуговиц для куртки дали за одно су?
– Длинные веревки есть?
– Петли покажь!
– Нитки прочные?
– Да погодите вы, черт побери! – прорычал Лебрак. – Если вы будете говорить все вместе, то ничего не услышите, и если все навалятся на него, никто ничего не увидит. Ну-ка, вставайте в круг! Сейчас Тентен нам всё покажет.
Мальчишки неохотно расступились: каждому хотелось оказаться поближе к казначею и по возможности потрогать его добычу. Но Лебрак был неумолим и запретил Тентену вытащить хоть что-нибудь, пока вокруг него не образуется пустое пространство.
Когда наконец все успокоились, торжествующий казначей один за другим стал вынимать из карманов свертки в желтой бумаге и перечислять:
– Пятьдесят пуговиц для рубашек на картонке!
– Вот это да!
– Двадцать четыре пуговицы для штанов!
– Ух ты!
– Девять пуговиц для подштанников: одна сверх счета, – добавил он. – Вы же знаете, на одно су дают только четыре.
– Это наша Мари выторговала, – с гордостью пояснил Лебрак.
– Четыре пряжки для штанов!
– Целый метр резинки! – Тентен растянул ее, чтобы показать, что она не пересохла.
– Две пряжки для курток!
– До чего красивые! – похвалил Лебрак, который подумал, что как-нибудь вечерком, если у него была бы такая, может, он… ну, короче…
– Пять пар обувных шнурков! – усердствовал Тентен.
– Десять метров веревки плюс еще большой кусок, который она получила за то, что купила сразу на такую крупную сумму!
– Одиннадцать иголок: целый набор и еще одна! Моток черных ниток и моток белых!
Появление из обертки каждой новой покупки сопровождалось восторженными одобрительными возгласами: «Ух ты!», «Ого!», «Вот черт!» и другими.
– Стоп! – вдруг крикнул Тижибюс, как будто играл с приятелем в штандер. Услышав этот сигнал тревоги, возвестивший о приходе учителя, все бросились врассыпную, а Тентен кое-как рассовал по карманам только что развернутые покупки.
Всё произошло столь естественно и быстро, что отец Симон ничего не разглядел. А если что и заметил, то лишь общее выражение радости на детских лицах, еще накануне бывших такими мрачными и замкнутыми.
«Как удивительно, однако, влияет на детскую душу погода: солнце, гроза, дождь! Если вот-вот громыхнет или ливанет, они неуправляемы; им надо болтать, драться и двигаться. Если погода обещает славные деньки, они становятся трудолюбивыми и послушными. И веселыми, как зяблики».
Добряк, даже не подозревавший о тайных глубинных причинах радости своих учеников и занятый лишь сумбурными размышлениями о туманных методах педагогики, только понапрасну ломал себе голову.
Будто он не ведал, что дети, быстро осознавшие социальное лицемерие, никогда не раскрываются в присутствии тех, кто имеет на них хоть крошечное влияние! У них свой, отдельный мир, они становятся самими собой, по-настоящему самими собой, только в своей компании, вдали от изучающих и нескромных взглядов. И влияние на них солнца, как и луны, было лишь случайным и опосредованным.
Лонжевернцы принялись гоняться по двору, играть в пятнашки. Сталкиваясь, они говорили друг другу:
– Вот так-то, мы готовы. И нынче вечером вмажем им!
– Ага, нынче вечером!
– Черт побери, только бы они пришли. Уж мы им устроим!
Свисток, а затем и привычно высокомерный голос учителя: «Построились! Побыстрей!» – прервали обсуждение предстоящей битвы и перспективы грядущих военных подвигов.
IV. И снова победы
Вернетесь ли вы к нам, о, гордые изгнанницы?
В тот вечер лонжевернцы пребывали в неописуемой горячности. Ничто, никакая проблема, никакие досадные мысли о будущем не могли бы погасить их восторга. Следы от ударов дубинкой проходят, да им было плевать на них. Что же касается камней, то почти всегда, если они летели не из пращи Тугеля, лонжевернцы успевали увернуться от них.
Ребячьи глаза смеялись, искрились радостью, ярко выделяясь на исполненных ликованием лицах; толстые румяные щеки, налитые, как яблоки, полыхали здоровьем и весельем; руки, ноги, ступни, плечи, ладони, шея, голова – всё пришло в движение, всё вибрировало, трепетало в них. Ах, как легки они были на ногу! Сухой перестук их сабо из тополя, осины или орешника по отвердевшей дороге уже сам по себе представлял угрозу для вельранцев.
Они перекликались, поджидали, подзывали, толкались, возились, подзадоривали друг друга. Так засидевшиеся на поводке охотничьи собаки, которых наконец пускают по следу зайца или лисицы, покусывают друг другу уши и лапы, чтобы взаимно поприветствовать и поздравить друг друга и засвидетельствовать свое ликование.
Их воодушевление было по-настоящему захватывающим. Казалось, вслед за их броском к Соте, вслед за радостью их похода, как за музыкой военного оркестра, потянулось и бросилось вдогонку всё, что было молодого в деревне. Робкие маленькие девочки, зардевшись и не осмеливаясь идти дальше, проводили их аж до Большой Липы; рядом с ними, резвясь и потявкивая, бежали деревенские псы; даже коты, осторожные непонятные существа, крались по оградам в смутном желании последовать за ними. Стоя на порогах своих жилищ, обитатели деревни задавали мальчишкам вопросы. Те со смехом отвечали, что собираются поиграть. Но в какую игру!
Возле карьера Пепьо Лебрак направил их энтузиазм в полезное русло, предложив своим бойцам набить карманы камнями.
– При себе надо оставить не больше полудюжины, – сказал он, – а остальные сразу, как придем, выложить на землю. Для того чтобы толкать заряд, не надо весить как мешки с мукой. Если снаряды закончатся, шестеро малышей прихватят свои береты и пойдут наполнить их в Крысиный карьер – он ближе всего к лагерю.
Лебрак указал на тех, кому в случае необходимости будет поручена доставка провианта, вернее, пополнение запасов снарядов. Затем он приказал Тентену продемонстрировать разные предметы из казны, чтобы успокоить соратников и укрепить их дух. После чего, встав во главе отряда и, как всегда, взяв на себя роль разведчика, отдал приказ двигаться вперед.
Их появление было встречено камнем. Просвистев возле его лба, снаряд заставил Лебрака пригнуть голову. Повернувшись к товарищам, он легким кивком подал знак, что операция началась. Его солдаты немедленно окопались, и он каждому дал возможность разместиться поудобнее на привычном месте и убедился в том, что нынче вечером интуиция не подведет его вояк.
Вскарабкавшись на свое дерево, Курносый изложил ситуацию:
– Все эти вельранцы собрались на своей опушке, от мала до велика, от Тугеля-верхолаза до Мига-Луны, исполнителя.
– Тем лучше, – сделал вывод Лебрак, – по крайней мере, это будет славная битва.
Первые пятнадцать минут обычная волна оскорблений приливала то к одному, то к другому лагерю. Однако вельранцы не двигались с места – возможно, опасаясь, как бы голый неприятель не обрушил на него нынче вечером шквал снарядов, как накануне. Поэтому лонжевернцы, не сходя с места, спокойно ждали. Благодаря только что организованной услуге «мальчиков на побегушках», без перебоя поставлявших полные носовые платки камней, за которыми те ходили к скалам посреди леса, а потом сваливали их на опушке, снарядами они были обеспечены.
Солдаты неприятеля были скрыты стеной и деревьями, и видеть их можно было только время от времени.
Это совершенно не устраивало Лебрака: ему хотелось выманить врага на равнину, чтобы сократить расстояние, которое следовало пробежать, прежде чем пойти в атаку.
Убедившись, что противник не скоро сдвинется с места, генерал принял решение бросить в бой половину своего войска.
Он посоветовался с Курносым. Тот слез с дерева и заявил, что это его дело. Тентен, оказавшийся в арьергарде, места себе не находил при виде того, как они суетятся и хлопочут.
Курносый не терял времени даром. Вооружившись пращой, он приказал каждому из своих двадцати солдат запастись четырьмя камнями и скомандовал начало атаки.
Они договорились: рукопашной быть не должно – им предстояло только подойти к врагу поближе, закидать его ряды градом камней и немедленно отступить, чтобы избежать ответных действий, которые, разумеется, могут представлять опасность, хотя вражеские солдаты, несомненно, будут ошеломлены подобным натиском.
Рассредоточившись на расстоянии в четыре-пять шагов друг от друга, стрелки под предводительством Курносого бросились вперед. И действительно, от столь отважной вылазки неприятельский огонь на время прекратился. Следовало этим воспользоваться. Схватившись за кожаный ремешок своей пращи, Курносый прицелился в Ацтека-с-Брода; его товарищи в это время, широко размахиваясь, осыпали камнями вражеские ряды.
– А теперь сматываемся! – крикнул Курносый, заметив, что отряд Ацтека готовится перейти в атаку.
Град камней полетел им в спины, а устрашающие выкрики свидетельствовали о том, что теперь вельранцы преследуют их.
Убедившись, что на сей раз враги не раздеты, Ацтек счел более длительную оборону ненужной и бесплодной.
Услышав этот шум, Курносый, понадеявшись на свои проворные ноги, обернулся, чтобы глянуть, как дела. Но у вражеского генерала при себе были лучшие бегуны, а Курносый уже слегка отстал от своих товарищей. Если он не хотел, чтобы его сцапали, надо было сматываться, и поскорее. Его пуговицы – он это знал, – а также праща представляли лакомую добычу для банды Ацтека, упустившей его в тот вечер, когда был схвачен Лебрак.
Так что он решил поживее шевелить ногами.
О, ужас! Едва он обернулся, как камень – конечно же, брошенный Тугелем со страшной силой (а то! еще бы! вот ведь негодяй!), – так вот, камень резко ударил его в грудь, он покачнулся и на мгновение остановился. Сейчас преследователи настигнут его!
– Проклятье! Пропал я… – и так быстро, как только мог, Курносый отчаянным жестом поднес руку к груди и, бездыханный и безучастный, рухнул навзничь.
Над ним склонились вельранцы.
Они мысленно проследили за траекторией снаряда Тугеля и заметили движение Курносого. Они видели, как он, без единого слова, побледнев, рухнул на землю во весь рост. Они резко остановились.
– А что, если он убит…
И в этот миг раздался яростный мстительный клич лонжевернцев. Он становился всё громче, рос, достиг своего апогея, и на преследователей обрушился отчаянный шквал ударов рогатинами и саблями.
В долю секунды вельранцы развернули оглобли и достигли своего убежища, где снова заняли оборонительные позиции с камнями в руках. А вся лонжевернская армия уже подходила к Курносому.
Сквозь трепещущие ресницы и полуприкрытые веки поверженный воин видел, что вельранцы остановились перед ним как вкопанные, затем резко развернулись и наконец удрали.
Тогда, по нарастающему страшному гулу голосов догадавшись, что свои спешат на помощь и обратили неприятеля в бегство, он открыл глаза, сел, а потом преспокойно поднялся и, уткнув кулаки себе в бока, послал в сторону вельранцев, чьи обеспокоенные лица виднелись на уровне каменной ограды, самый изящный поклон, на который он только был способен.
– Свинья! Мерзавец! Вот предатель! Трус! – вопил Ацтек-с-Брода, поняв, что его пленник – а ведь он почти был им! – снова хитростью улизнул от него. – Погоди, я тебя поймаю! А я тебя поймаю! И тут уж тебе несдобровать!
Тогда Курносый совершенно спокойно и по-прежнему с улыбкой, зная, что за ним вся удивленная и ликующая лонжевернская армия, поднес к своему горлу указательный палец и четыре раза провел им взад-вперед, от горла к подбородку. Затем, вспомнив, что его брат – артиллерист, он, чтобы дополнить этот выразительный жест, быстро похлопал себя правой рукой по правой ягодице, затем повернул руку ладонью наружу, направив большой палец к отверстию ширинки.
– Эй, ты, – выкрикнул он, – лови вот его! Глупая ты скотина!
Поделиться книгой: