Помоги проекту - поделись книгой:
– Вот так всегда, черт возьми! – разозлился Тентен. – Нам дают деньги, а мы вечно не можем ими распоряжаться! Обязательно надо, чтобы родичи прибрали их к рукам. Они говорят, что жертвуют всем, чтобы нас вырастить, что наши монеты жутко нужны им, чтобы купить нам же рубахи, одежку, башмаки, чего там еще… Но мне плевать на их тряпье, я хочу, чтобы мне отдали мои монеты, чтобы я мог купить что-нибудь полезное, что хочу: шоколадку, шары, резинку для рогатки, вот! А на деле выходит, что мы имеем только те деньги, что удается найти то тут, то там, да еще надо, чтобы они надолго не задерживались у нас в карманах!
Их разговор прервал свисток отца Симона, и школьники построились в ряды, чтобы войти в класс.
– Знаешь, – признался Гранжибюс Лебраку, – у меня есть две монеты. Они только мои, и о них никто не знает. Мне их дал Теодул из Уванса. Он приходил на мельницу, и я подержал его лошадь. Шикарный тип этот Теодул… Всегда что-нибудь даст… Ну, ты знаешь, Теодул-республиканец. Он еще всегда плачет, когда напьется…
– Замолчите, Адонис! (Гранжибюса звали Адонис.) Замолчите, или я накажу вас! – сделал ему замечание отец Симон.
– Черт! – сквозь зубы процедил Гранжибюс.
– Что вы там бормочете? – продолжал учитель, заметивший движение его губ. – Посмотрим, как вы будете болтать, когда я спрошу вас о вашем долге перед государством!
– Молчи! – прошептал Лебрак. – Я кое-что придумал.
И они вошли в класс.
Едва усевшись за парту и разложив перед собой учебники и тетради, Лебрак аккуратно вырвал двойной листок из середины тетради для черновиков. Затем, последовательно складывая его, он разделил лист на тридцать две равные части, на каждой из которых вывел:
(Что переводится как «Монета есть?».)
После чего надписал каждую надлежащим образом сложенную бумажку именем одного из своих тридцати двух одноклассников и, сильно толкнув локтем Тентена, украдкой сунул ему одно за другим все тридцать два послания, сопроводив каждое сакраментальной фразой: «Передай соседу!».
Затем на большом листе бумаги он снова записал все тридцать два имени, и, пока учитель проводил опрос, он тоже, взглядом, последовательно опросил каждого корреспондента и, получив ответ на свой вопрос, ставил крест (+) против тех фамилий, обладатели которых ответили «да», и горизонтальную черту (–) – против тех, кто показал «нет». А потом подсчитал кресты: их оказалось двадцать семь.
«Неплохо!» – подумал он. И погрузился в глубокие размышления и длительные подсчеты, чтобы составить план, основные направления которого вот уже несколько часов прокладывались в его голове.
На переменке ему даже не пришлось созывать своих бойцов. Все сами тут же собрались вокруг главнокомандующего на их заветном месте, за туалетами, а малыши, которые уже тоже стали сообщниками, но не имели решающего голоса, затеяли возле них игру, образовав таким образом некую защитную стенку.
– Значит, так, – начал командир. – Есть уже двадцать семь человек, которые могут внести свою долю, а мне не удалось отправить письма всем. Нас сорок пять. Кому я не написал и у кого тоже есть одно су? Поднимите руки!
Из тринадцати человек руку подняли восемь.
– Итого двадцать семь и восемь. Ну-ка… двадцать семь и восемь… двадцать восемь… двадцать девять… тридцать… – бормотал он, считая на пальцах.
– Да ладно тебе, тридцать пять! – прервал его Крикун.
– Тридцать пять? Ты уверен? Значит, у нас есть тридцать пять су. Тридцать пять су – это, конечно, не сто су, но тоже кое-что. Так вот что я предлагаю. У нас республика, мы все равны, мы все товарищи, все братья: Свобода, Равенство, Братство! Все должны друг другу помогать, ну вот, и стараться, чтобы всё получалось. Поэтому сейчас мы проголосуем вроде как за налог, да, налог, чтобы создать кошелек, копилку, общую кассу, и на эти деньги купим себе военное снаряжение. Раз мы все равны, каждый внесет равную долю и каждый в случае беды будет иметь право зашиться и отремонтироваться, чтобы, вернувшись домой, не схлопотать от родителей.
Сестра Тентена Мари сказала, что будет зашивать шмотки тем, кто попадется; так что мы можем смело идти в бой. Если кого-то возьмут в плен – тем хуже; ничего не поделаешь, но через полчаса он возвратится чистый, застегнутый на все пуговицы, починенный, подлатанный. И кто в дураках? Вельранцы!
– Ну, круто! Только вот знаешь, Лебрак, монет у нас нет вовсе!
– Вот ведь черт, вы что, не можете принести маленькую жертву Родине? Уж не хотите ли вы стать предателями? Я предлагаю для начала, чтобы иметь хоть что-нибудь, с завтрашнего дня давать по одному су в месяц. Позже, если мы разбогатеем и будем брать пленных, станем вносить по одному су раз в два месяца.
– Ну ты даешь, старик! Чего придумал! Ты чё, мильонер, что ли? По су в месяц! Это ж такие деньги! Мне ни в жисть не найти каждый месяц по су!
– Если никто не хочет чуточку пожертвовать собой, нечего и воевать; лучше признаться, что в жилах у вас течет жидкое картофельное пюре, а не красная французская кровь, черт бы вас подрал! Вы что, фрицы, что ли? Или просто дерьмо? Не понимаю, как можно колебаться, отдать ли все, что имеешь, чтобы обеспечить победу. Вот я, например, дам аж две монеты… когда они у меня будут…
– …
– Значит, заметано, будем голосовать.
Предложение Лебрака было принято тридцатью пятью голосами против десяти. Против проголосовали, естественно, те десятеро, у кого не было требуемого су.
– О вас я тоже подумал, – бросил Лебрак, – этот вопрос мы решим в четыре часа в карьере Пепьо или пойдем туда, где вчера раздевались. Да, там будет лучше и спокойнее. Поставим часовых, чтобы нас не застали врасплох, если вдруг все же явятся вельранцы, но я не думаю. Заметано! Нынче же вечером всё уладим!
II. Безденежье – недуг невыносимый{29}
Со всем тем он знал шестьдесят три способа добывания денег, из которых самым честным и самым обычным являлась незаметная кража.
В тот вечер подморозило. Как всегда в новолуние, всё вокруг мерцало под тонким и бледным серебряным полумесяцем, который просвечивал в последних лучах заходящего солнца и предвещал беспокойную ночь. Одну из тех бурных и беспокойных ночей, когда порывы ветра срывают с деревьев последние листья и так хлещут по опечаленным веткам, что они издают звук надтреснутой погремушки.
Мерзляк Було натянул свой синий берет на самые уши. Тентен опустил наушники кепки. Остальные тоже изощрялись в борьбе против уколов холодного ветра. Один только Лебрак в расстегнутой куртке, с непокрытой головой и оголенной шеей, еще сохранившей летний загар, плевать хотел на эти ерундовские, как он говорил, холода.
Прибывшие на карьер первыми поджидали запаздывающих, а пока генерал послал Тета, Тижибюса и Гиньяра понаблюдать за вражеской опушкой.
Поручая командование Тета, он сказал ему:
– Через пятнадцать минут, когда мы свистнем, если ты ничего не увидишь, полезай на дуб Курносого, и, если снова ничего не увидишь, значит, они точно не придут; тогда возвращайтесь к нам в лагерь.
Его товарищи покорно согласились, а оставшаяся часть колонны, пока те будут нести свою пятнадцатиминутную вахту, поднялась к логовищу Курносого, где они накануне раздевались.
– Видишь, старик, – заметил Було, – сегодня мы бы не смогли раздеться!
– Ладно тебе! – буркнул Лебрак. – С тех пор как решено делать по-другому, нечего возвращаться к тому, что было.
В укрытии у Курносого было хорошо; со стороны Вельрана, с запада, с юга и с низины карьер под открытым небом создавал естественную преграду, защищавшую от ветра, дождя и снега. С других сторон высокие деревья, оставив между собой и кустарником несколько узких проходов, тем вечером удерживали холодный северо-восточный ветер.
– Давайте-ка сядем, – предложил Лебрак.
Каждый выбрал себе местечко. Больших камней было сколько угодно. Все сели и посмотрели на командира.
– Значит, решено, – произнес он, вкратце напомнив об утреннем голосовании, – устраиваем складчину, чтобы собрать военную казну.
Десять неимущих единодушно запротестовали.
Страхоглазый, прозванный так, потому что по сравнению с ним взгляд Гиньяра был взглядом Адониса[24], а его большие круглые глаза устрашающе вылезали из орбит, взял слово от имени всех бедняков.
Это был сын несчастных бедных крестьян, которые, чтобы свести концы с концами, трудились с первого января до дня святого Сильвестра[25]. Разумеется, они нечасто ссужали своего отпрыска карманными деньгами на мелкие расходы.
– Лебрак! – сказал он. – Это нечестно! Ты заставляешь бедных краснеть. Ты сказал, что мы все равны, но ты знаешь, что это неправда и что у меня, Зозо, Бати и других никогда не будет ни гроша. Я знаю, ты всегда добр к нам; когда ты покупаешь конфеты, ты иногда даешь нам одну и даешь нам лизнуть свою шоколадку и кусочек лакричной палочки. Но тебе отлично известно, что, если кто-то даст нам монету, отец или мать тут же отбирают ее, чтобы купить шмотки, даже цвет которых невозможно различить. Сегодня утром мы тебе уже говорили. Мы не можем платить. Значит, мы отверженные! Это не республика, вот, и я не могу подчиняться твоему решению.
– И мы тоже, – поддержали его девять остальных.
– Я сказал, мы всё уладим, – гневно возмутился генерал. – И мы уладим, вот! Или я больше не Лебрак, не командир и вообще, черт побери, никто! Думаете, когда мне дают монеты, мой старик их у меня не тырит? Когда крестная, или крестный, или кто-нибудь еще приходит к нам раскатать бутылку и сует мне маленькую или большую денежку? Ну да, как же! Если я не успею удрать по-быстрому и сказать, что купил шары или шоколадку на одно су, которое мне дали, у меня его тут же отберут. А когда я говорю, что купил шары, заставляют показать их, потому что, если это неправда, хоть роди им эту монету! А если я их покажу – бабах! – парочка оплеух, чтобы знал, как по-глупому тратить монеты, которые достаются с таким трудом. Когда я говорю, что купил конфет, мне не надо их показывать, меня сразу осыпают тумаками, приговаривая, что я транжира, обжора, жадина, проглот и много чего еще. Вот. Поэтому в жизни надо уметь изворачиваться, и я вам сейчас скажу как. Я не говорю о вознаграждении, которое все могут получить, если выполнят поручение служанки кюре или жены отца Симона, они такие сквалыги, что не часто раскошеливаются. Я не говорю о монетках, которые можно собрать на крестинах и свадьбах, – это бывает редко, и на них нельзя рассчитывать. Но вот что каждый может делать. Каждый месяц к насыпи амбара Фрико приходит старьевщик, и женщины приносят ему старое тряпье и кроличьи шкурки. Я отдаю ему кости и железный лом, братья Жибюсы тоже, правда, Гранжибюс?
– Ну да, точно!
– За это он дает нам образки, перья в пенальчике, переводные картинки или одно-два су, это зависит от того, что мы приносим. Но этот гадкий скряга, за большущие кости от окороков или прекрасные старые железяки вечно втюхивающий нам картинки, которые не переводятся и ни на что не годятся, не любит расставаться с монетой. Поэтому ему надо напрямик, в зависимости от того, что ты принес, сказать: «Я хочу одну монету. Или две». Даже три, если у тебя много добра. Если он скажет «нет», надо просто ответить ему: «Старик, тогда получи от мертвого осла уши!» – и унести свои шмотки. И этот старый жид непременно вас окликнет, так-то! Я прекрасно знаю, что кости и железяки так запросто не найдешь, но самое лучшее – стащить белые тряпки, они стоят дороже остального, и продать их ему на вес за настоящую цену.
– У нас так не получится, – заметил Страхоглазый. – Мать держит на буфете большой мешок и всё сует туда.
– Тебе надо всего-навсего залезть в ее мешок и стянуть оттуда чуток. Но это не всё. У вас есть куры. У всех есть куры. Так вот, сегодня тащим из гнезда одно яйцо, завтра – еще одно; еще через два дня – третье. Заходим в курятник рано утром, когда еще не все куры снеслись; яйца надо хорошенько припрятать где-нибудь в уголке амбара. А когда у вас наберется дюжина или полдюжины, вы преспокойненько берете корзинку и, как будто вам поручили, несете ее мамаше Майо. Иногда зимой она платит до двадцати четырех су за дюжину. Даже половины хватит на целый год налога!
– У нас это невозможно, – заверил Зозо. – Моя мамаша так дорожит своими несушками, что каждый вечер и каждое утро щупает им задницы, чтобы узнать, есть ли там яйца. Она всегда заранее знает, сколько яиц будет вечером. Если хотя бы одного не хватит, на кухне будет страшный скандал!
– Есть еще один способ, лучший. Всем рекомендую. Значит, это когда отец закладывает за воротник. Я радуюсь, когда вижу, что он смазывает салом свои башмаки, чтобы идти на ярмарку в Версель или Бом. Он там ужинает с горцами или людьми из низины. Пьет всё подряд: аперитивы рюмками, вино в бутылках. Возвращаясь, он останавливается со всеми у каждого кабака и еще пьет абсент у Фрико. Мать идет за ним, она недовольна, ворчит, каждый раз они ругаются, потом приходят домой, и она спрашивает, сколько он потратил. Он посылает ее подальше и говорит, что он в доме хозяин, что это ее не касается, а потом заваливается спать, побросав свою одежду на стул. Тогда я, пока мать закрывает ворота и проведывает скотину, обшариваю его карманы и кошелек. Он никогда точно не знает, сколько там, поэтому я беру два су, три су, четыре су. Один раз я даже стибрил десять су, но это слишком, и больше я никогда не буду столько брать, потому что предок заметил.
– И вздул тебя? – выдохнул Тентен.
– Как же! Взбучку получила мать. Он решил, что это она стянула у него монету, и влепил ей здоровенную оплеуху.
– Ага, вот это хорошее дело, – согласился Було. – Что скажешь, Бати?
– Скажу, что мне затея Лебрака совсем не подходит, потому что мой отец никогда не напивается.
– Никогда? – хором воскликнуло всё изумленное воинство.
– Никогда! – удрученно повторил Бати.
– Вот ведь беда, старик! – посочувствовал Лебрак. – Да, большая беда, настоящее горе! Тут уж ничего не попишешь…
– И что тогда?
– Тогда тебе остается только подтибрить, когда тебя послали с поручением. Ща объясню: когда тебе надо разменять деньги, ты припрятываешь одно су и говоришь, что потерял его. Тебе это обойдется в одну или две оплеухи, но в этом мире задаром ничего не получишь, к тому же можно заорать, когда предки еще тебя не треснули, и орать надо как можно громче, тогда они не решатся треснуть со всей силы. Если это не деньги, а, к примеру, пачка цикория, за которой тебя послали, имей в виду, что есть пачки по четыре и по пять су. Значит, если у тебя пять су, покупаешь пачку за четыре и говоришь, что он подорожал. Если тебя отправили купить горчицы на два су, берешь вдвое меньше и рассказываешь, что тебе дали только это. Старик, мы не больно рискуем. Моя мать всегда говорит, что бакалейщик – мошенник и прохвост, так что всё нормально. И последнее. Никто не требует невозможного. Будут монеты – заплатите. Не сможете – хуже, но справимся как-нибудь иначе… Монеты нужны нам, чтобы накупить всякого добра. Значит, если найдете пуговицу, пряжку, шнурок, резинку, веревку, которые можно стащить, суйте всё себе в карманы и волоките сюда, чтобы пополнить военную казну. Мы оценим, сколько это может стоить, взяв в расчет, что оно не новое, а старое. Тот, кто будет хранить казну, заведет блокнот, куда будет записывать все поступления и траты, но всё же лучше бы каждый принес свою монету. Может, позже у нас появятся сбережения, небольшая сумма, и мы сможем после победы устроить небольшой пир.
– Это было бы здорово! – согласился Тентен. – Пряники, шоколадки…
– Сардины!
– Эй, вы! Сперва обзаведитесь монетами, – прервал их генерал. – Значит, так, после всего, что я вам сказал, надо быть совсем шляпой, чтобы не суметь каждый месяц добывать монетку.
– Точно! – хором подтвердили имущие.
Воодушевленные откровениями Лебрака голодранцы на сей раз согласились с предложением о налоге и поклялись, что в следующем месяце будут носом землю рыть, чтобы уплатить свою долю. В текущем месяце они расплатятся натурой и сдадут казначею все, что сможет прилипнуть к их рукам.
Но кто же станет казначеем?
Лебрак и Курносый в качестве главнокомандующего и помощника главнокомандующего не могли исполнять эти обязанности. Гамбетт, который часто пропускал школу, тоже не мог занять этот пост; впрочем, ловкость проворного кролика делала его незаменимым в качестве курьера в случае беды. Лебрак предложил Крикуну взяться за дело: Крикун хорошо считал, быстро и грамотно писал, он просто был создан для этой высокой должности и столь сложного ремесла.
– Я не могу, – отклонил предложение Крикун. – Поставьте себя на мое место. В классе я сижу ближе всего к учителю, он постоянно видит, чем я занимаюсь. Когда же я смогу вести счета? Это невозможно! Надо, чтобы казначей сидел где-нибудь на задней парте. Им должен быть Тентен.
– Тентен, – обратился к нему Лебрак. – И точно, ты должен за это взяться. Потому что пуговицы тем, кто попадет в плен, будет пришивать твоя Мари. Да, кроме тебя, никто.
– А если вельранцы возьмут меня в плен? Вся казна пропадет!
– Значит, ты не будешь биться. Останешься позади и будешь смотреть. Иногда стоит уметь жертвовать, дружище.
– Да-да! Тентен – казначей!
Тентен был избран единодушно, и, поскольку всё или почти всё было улажено, бойцы отправились к Большому Кусту посмотреть, что сталось с тремя часовыми, которых в пылу спора забыли позвать.
Тета ничего не увидел, и они весело болтали, делая вид, что покуривают стебли клематиса. Им сообщили о принятом решении, они одобрили его, и было договорено, что уже завтра все принесут Тентену свои доли, кто может – деньгами, остальные – натурой.
III. Бухгалтерия Тентена
Действительно, после приезда я раздала довольно крупные суммы денег: однажды утром восемьсот франков; в другой день тысячу франков; еще как-то триста экю.
Придя на школьный двор, Тентен начал с того, что изъял у каждого, кто имел тетрадь для черновиков, по листу бумаги, чтобы сразу соорудить большую конторскую книгу, в которой он будет записывать поступления и расходы лонжевернской армии.
Затем он получил из рук дольщиков обещанные тридцать пять су, принял от плательщиков натурой семь пуговиц разных размеров и форм, потом три обрывка веревки и глубоко задумался.
Все утро с карандашом в руке он составлял смету, там отнимал, тут прибавлял; на перемене он посовещался с Лебраком, Курносым и Крикуном – короче, с главными. Осведомился о курсе пуговиц, стоимости булавок, цене резинки, сравнительной прочности обувных шнурков и в конечном счете решил посоветоваться со своей сестрой Мари, более сведущей, чем они все, в делах подобного рода и в этой отрасли коммерческой деятельности.
В итоге целого дня совещаний, после напряжения мозгов, неоднократно грозившего ему спряжением глаголов и оставлением после уроков, он исписал семь листов бумаги, затем написал нижеприведенный и пока еще приблизительный план бюджета, каковой назавтра, едва придя в класс, представил на одобрение общего собрания товарищей.
– А иголки и нитки, ты о них забыл? – заметил Крикун. – Хороши бы мы были, если бы я об этом не подумал! Чем бы мы тогда чинили одежду?
– Точно, – согласился Тентен, – значит, кое-что переменим.
– Я согласен, что надо сберечь два су про запас, – высказался Лебрак.
– Это да, хорошая мысль, – подтвердил Курносый, – можно что-нибудь потерять, карман может быть дырявым, надо думать обо всем.
– Смотрите, – снова заговорил Крикун, – можно сэкономить два су на пуговицах для подштанников: их никогда не видно! Если верхняя пуговица есть, а к ней еще две – всё нормально держится; вовсе нет необходимости быть застегнутым сверху донизу, как артиллерист.
Тут Курносый, чей старший брат, каждое слово которого он буквально впитывал, служил артиллеристом в крепости, ломающимся голосом тихонько затянул припев, слышанный им как-то, когда их солдатик пришел домой в увольнительную:
Восхищенная новинкой и влюбленная во всё военное армия немедленно пожелала разучить песню, и Курносому пришлось многократно повторять ее. Затем они вернулись к своим делам и продолжили потрошить бюджет. Так они обнаружили, кстати, что четыре су на петли и крючки для штанов – это слишком: бывает, нужно не больше одного на портки. К тому же у многих малышей штанишки со штрипками. Таким образом, сократив эту статью на два су, они сэкономили уже четыре монеты, чтобы использовать их следующим образом:
Поделиться книгой: