Помоги проекту - поделись книгой:
– Это ты, Крикун? Иди скорей, старик, быстренько доложи, как там дела!
Через пару секунд они были на месте.
Отряд окружил Крикуна, и тот стал рассказывать.
Пятнадцать минут назад, когда они втроем преспокойно играли в шары перед заведением Фрико, туда притащился красный как помидор Бедуин.
Они хором поздоровались с ним, а старикан ответил:
– В добрый час! Во всяком случае, уж вы-то хорошие мальчики, не то что ваши товарищи, сборище негодяев и грубиянов! Вот я им задам!
Крикун глянул на сторожа зенками размером с амбарные ворота, что ясно свидетельствовало о его изумлении, а потом ответил г-ну Зефирену, что тот наверняка ошибся. Что в такое время все их товарищи уже точно дома и помогают маме пополнить запасы воды и дров на завтра или же вместе с папой ухаживают за животными на скотном дворе.
– Ах, вот оно что? – воскликнул Зефирен. – А кто же тогда только что был на Соте?
– Этого, господин сторож, я уж и не знаю, но не удивлюсь, если это окажутся вельранцы. Знаете, еще вчера они отколошматили и побили камнями братьев Жибюсов, когда те возвращались в Вернуа. Они очень невоспитанные мальчики, – лицемерно добавил Крикун, чтобы польстить антиклерикализму старого вояки, – одно слово: святоши.
– Так я и думал, черт бы их побрал! – проворчал Бедуин, скрипнув остатками зубов. Мы ведь помним, что Лонжеверн был красным, а Вельран – белым{27}. – Да, черт побери, я так и думал! Дурное воспитание, вот их религия: показывать задницу порядочным людям! Поповское отродье, разбойничье отродье! Ах, негодники, вот я кого-нибудь из них поймаю!
И с этими словами, пожелав мальчишкам хорошо поиграть и всегда быть умными, он зашел к Фрико пропустить свой стаканчик.
– Он аж умирал от жажды! – продолжал Крикун. – Правда, мучился он недолго, теперь потягивает уже второй. Я там оставил Шаншета и Пирули, пусть следят за ним и предупредят нас, если он выйдет до моего возвращения.
– Отлично! – сразу повеселев, похвалил Лебрак. – А теперь скажите: кто из вас может еще ненадолго остаться здесь? Нам не обязательно быть всем вместе, даже наоборот!
Согласились восемь человек, разумеется, командиры.
Дольше всех принимал решение Гамбетт, ведь он жил очень далеко! Но Лебрак указал ему на то, что братья Жибюсы остаются, а раз уж он самый проворный, его помощь обязательно пригодится. Рискуя, если не найдется подходящего алиби, получить дома солидную взбучку, он стоически согласился с доводами главнокомандующего.
– Чтобы всех остальных дома не дрючили, уходите! – предложил Лебрак. – Мы отлично обойдемся без вас; а завтра расскажем, как все прошло. Сегодня вечером вы, скорей, будете нам мешать, так что спите спокойно, старикан заплатит нам по счетам. А главное, – добавил он, – рассредоточьтесь, не ходите ватагой, а то вас увидят и что-нибудь заподозрят, а нам этого не надо…
Когда в отряде остались только Лебрак, Курносый, Тентен, Крикун, Було, братья Жибюсы и Гамбетт, генерал изложил свой план.
Они молча, волоча за собой веревки из ломоноса, спустятся по главной деревенской улице, пойдут в нужное место и встретятся между двумя навозными кучами.
Двух групп по двое мальчишек достаточно, чтобы устроить поперек дороги, на пути сторожа, предательские ловушки; он споткнется, завалится на землю и будет выглядеть еще более пьяным, чем на самом деле. Таких засад на дороге они соорудят четыре.
Мальчишки так и сделали: спустились по улице, одну веревку оставили возле навозной кучи Жан-Батиста, другую – у Грокула; Було и Тижибюс должны были вернуться к последнему, Крикун и Гранжибюс – к предпоследнему. А пока все они продолжали идти вперед. Було, руководитель засады, остановился со своим товарищем возле навозной кучи Бото, а в это время Крикун и его компаньон уже обосновались у Дони.
Другие пошли сменить на вахте Шаншета и Пирули, которых сразу же отправили домой. После чего пристроились у окна, чтобы поглазеть, что поделывает старикан.
Он уже приступил к третьему абсенту и разглагольствовал, что твой депутат на своей реальной или воображаемой трибуне – скорее воображаемой, потому что было слышно, как он говорил:
– Да, в тот день, когда я собрался идти в отпуск из Алжира в Марсель, черт побери, я прибыл в порт, а корабль только что отчалил. И что же я делаю? Там оказалась местная бабенка, на берегу она стирала бельишко. На счет «раз», даже не разглядев содержимого корыта, я переворачиваю его, прыгаю внутрь и гребу прикладом своего ружьеца в кильватере корабля, так что в Марсель прибываю, можно сказать, раньше него.
– У них было полно времени! Гамбетта оставили в засаде позади кучи хвороста. В нужный момент он должен был предупредить обе группы, а также Лебрака с помощниками, что Зефирен вышел.
А пока он мог слушать рассказ о последней встрече Бедуина с его старым дружком, «имперрратором» Наполеоном Третьим.
– Так вот, значит, проходил я как-то в Париже возле Тюильри, дай, думаю, зайду поздороваюсь с ним. И тут – ба! – кто-то хлопает меня по плечу. Оборачиваюсь… Он! «Ах уж этот мне Зефирен, – говорит, – вот так встреча! Зайдем-ка, промочим горло!.. Жени! – крикнул он императрице. – Это Зефирен, мы хотим выпить, сполосни-ка два стакана!»
А в это время трое шутников спустились в деревню и подошли к жилищу сторожа.
Через окошко сарая Лебрак залез вовнутрь, открыл своим товарищам маленькую дверь, и все трое, минуя пару коридоров, проникли в квартиру Бедуина, где добрых четверть часа предавались таинственному занятию среди леек, чугунков, фонарей, канистры с бензином, шкафов, кровати и печки.
После чего, когда «тирруи» Гамбетта возвестило о возвращении их жертвы, они ретировались так же незаметно, как вошли.
Сообщники живо перебежали ко второму посту Було, куда прибыли до появления Бедуина.
Папаша Зефирен поведал в последний раз Фрико свои истории об «арабье» и «шакалье», рассказал об «акулье», которое «портит» рейд Алжира, вспомнил, как однажды, когда они купались, одно из этих мерзких животных искусало одного его приятеля и море целиком окрасилось кровью. После чего, покачиваясь и шаркая подошвами, папаша Зефирен покинул заведение под насмешливыми взглядами хозяина и его супруги.
Дойдя до владений Дони, он – бац! – первый раз растянулся, всеми словами проклиная эту гнусную дорогу, которую чертовски хреново содержал дорожный рабочий папаша Бреда (бездельник, отслуживший всего семь лет и якобы принимавший участие в итальянском походе, что за чушь!). Провалявшись так некоторое время, он поднялся и двинулся дальше.
– Надеюсь, теперь он убрался, – рассудил Фрико, закрывая дверь.
Чуть дальше лиана Було, предательски растянутая под ногами у Зефирена, заставила его скатиться прямо в канаву с навозной жижей, а двое заговорщиков в полном молчании улепетывали во тьме, унося свою веревку.
Возле навозной кучи Грокула он снова растянулся, чертыхаясь и во всю силу своих легких понося эту поганую страну, где темно, как у негра в заду.
Привлеченные шумом жители выходили на пороги своих домов и судачили:
– Да, похоже, здорово нынче напился старый вояка, видать, шибко хватил лишнего!
И пятнадцать или двадцать пар глаз смогли заметить, что, не пройдя и двадцати шагов, старик, вопреки всем законам равновесия, снова свалился, как это нередко случается с пьянчужками.
– Да ведь я ж не так пьян, черт возьми! – бормотал он, потирая шишку на лбу и разбитый нос. – Я ж почти ничего не пил. Это злость ударила мне в голову! Ах, негодники!
Его штаны превратились на коленях в сплошную дыру, и понадобилось целых пять минут, чтобы он смог откопать ключ, вместе с перочинным ножом, кошельком, табакеркой, трубкой, кисетом и спичечным коробком завалившийся в кармане под большой клетчатый носовой платок.
Наконец он вошел в дом.
С любопытством следящие за ним восемь пострелят с первого же его шага услышали грохот падающих леек. Так и предполагалось: они для того их и расставили. Наконец старикану удалось расчистить себе путь и пробраться к небольшому углублению в стене, где он хранил спички.
Он чиркнул одной из них о штаны, о коробок, о печную трубу, о стену: она не вспыхнула; он чиркнул второй, потом третьей, четвертой, пятой – обо что бы ни чиркал, никакого результата!
– Чиркай-чиркай, старик! – ухмыльнулся Курносый, который собственноручно смочил все спички водой. – Чиркай! Хоть развлечешься!
Зефирену наскучило чиркать впустую, он поискал спичку в кармане. Чиркнул ею, она вспыхнула, и он хотел зажечь керосиновую лампу; но фитиль тоже оказался с норовом и ни за что не хотел заниматься.
Зато Зефирен разгорячился:
– Черт побери, черт побери, черт побери это хреновое свинство! Ах ты, черт! Зажигаться не хочешь? Так ты, значит, не хочешь зажигаться! Ах, вот оно что! Черт побери! Так вот на же тебе! – и он со всего размаху швырнул лампу об печь. Стекло разлетелось вдребезги.
– Да он так свою хибару подожжет! – заметил кто-то.
– Никакой опасности, – ответил Лебрак, который заменил керосин остатками вина, болтавшимися на дне какой-то бутылки.
Совершив свой подвиг, старик в потемках наткнулся на печку, опрокинул несколько стульев, поддал ногой лейки, пошатался среди чугунков и кастрюль, поорал, почертыхался, проклял весь мир, упал, поднялся, вышел вон, вернулся и наконец, усталый и разбитый, не раздеваясь, улегся в кровать. Там наутро его обнаружил сосед. Посреди неимоверного разгрома, который вовсе не был похож на произведение искусства, он храпел с силой органной трубы.
Чуть позже по деревне пошли слухи – и Лебрак с товарищами потихоньку посмеивались над ними, – что папаша Бедуин накануне вечером нарезался, как свинья, выйдя от Фрико, восемь раз упал, а вернувшись к себе, перевернул все вверх дном, разбил лампу, надул в постель и навалил в чугунок…
Книга вторая
Денег!
I. Военная казна
Деньги – это нерв войны.
На следующий день по дороге в школу друзья по обрывкам фраз узнали про похождения папаши Зефирена. Деревня полнилась слухами, все радостно обсуждали разные эпизоды вакхического приключения; лишь главный герой, спящий пьяным сном, не ведал пока о разрушениях в своем хозяйстве и о том, насколько давешние события подорвали его репутацию.
На школьном дворе Лебрак оказался в центре группы старших, которые помирали со смеху, громким голосом, чтобы слышал учитель, пересказывая истории, услышанные на деревенских улицах. И каждый особенно подчеркивал скабрезные и игривые детали: например, чугунок и постель. Те, кто помалкивал, скалились изо всех сил, а их глаза лучились гордостью и победным блеском, потому что они понимали, что все в большей или меньшей степени способствовали этому справедливому и благородному акту мести.
Теперь Зефирен может орать сколько угодно! Стоит ли уважать того, кто может так крепко нарезаться, и, как свинья, валится в канаву с навозной жижей, и настолько теряет ориентиры, что принимает свою кровать за писсуар, а чугунок – за ночной горшок?
Под сурдинку самые старшие, главные герои, добивались пояснений и требовали деталей. Вскоре все узнали долю участия в акте возмездия каждого из восьмерых.
Так стало известно, что трюк с лейками и спичками – дело рук Курносого, а также Тентена, следившего за передвижениями старикана, и Гамбетта, давшего сигнал тревоги; а основные операции – плод воображения Лебрака.
Позже старик обнаружит, что оставшееся в бутылке вино отдает керосином; задумается о том, какая сволочь сунула нос в его сыр и почему остатки лукового рагу так пересолены…
Да, но и это еще не всё. Пусть только попробует снова начать доставать Большого Лебрака и его армию! Тогда схлопочет еще кое-что получше и покруче.
Главнокомандующий и впрямь подумывал о том, чтобы завалить ему печь обломками известняка, разобрать его тележку и припрятать колеса от нее, а еще в течение недели каждый вечер приходить и тереть черепицу[23], не говоря уже о похищении плодов из его сада и разорении его огорода.
– Сегодня вечером можно быть спокойными. Он не осмелится выйти. Во-первых, ему неловко, что он стал предметом шуток, а к тому же ему есть чем заняться дома. Когда своих дел полно, в чужие не суются.
– А мы будем снова раздеваться догола? – поинтересовался Було.
– Конечно! – отвечал Лебрак. – Чтобы к нам не лезли!
– Просто вчера вечером, старик, – отважились несколько голосов, – было вовсе не так жарко, так что перед делом мы все вымерзли.
– Я весь покрылся куриной кожей, – объявил Тентен.
– К тому же сегодня вельранцы не захотят прийти. Вчера они сильно перетрусили. Даже не поняли, что с ними произошло, кто на них напал. Видать, решили, что все эти голые зады свалились с луны!
– Да уж, голых задов вчера хватало! – заметил Крикун.
– Сегодня вечером они точно будут бездельничать, и мы зазря проторчим на поле боя!
– Если сегодня вечером не придет Бедуин, то может прийти кто-то другой, старик-то вчера, наверное, бахвалился у Фрико. Так что мы еще больше рискуем, что нас поймают. Не всех же потрепало, как сторожа!
– И вообще, черт возьми, нет! Я больше голышом не дерусь! – сформулировал Страхоглазый, решительно поднимая знамя мятежа или, по меньшей мере, упорного протеста.
Нешуточное дело! Его поддержали многие товарищи, обычно покорно подчинявшиеся решениям Лебрака. Причиной подобного несогласия послужило то, что накануне, во время атаки, помимо того что все замерзли, кое-кто еще всадил в ногу занозу, ободрал ступни в чертополохе или поранил их о камни.
Так вся армия охромеет! Хорошенькое дело! Не, честно, так не годится!
Оставшийся при своем мнении в одиночестве или почти в одиночестве Лебрак вынужден был признать, что предложенный им способ и впрямь имеет серьезные неудобства и что лучше было бы придумать что-нибудь другое.
– Но что? Придумайте сами, раз уж вы такие умные! – отвечал он, глубоко раздосадованный тем, что успех его предприятия оказался столь кратковременным.
Они поразмыслили.
– Может, станем драться в одних рубашках? Тогда хотя бы куртки не пострадают, в башмаки вставим веревки, а штаны застегнем булавками, так что сможем вернуться в порядке.
– Чтобы на следующий день отец Симон тебя наказал за то, что ты небрежно одет, и сообщил твоим предкам! Эй, а кто, интересно, заново пришьет пуговицы к твоей рубашке и штанам? А к помочам?
– Нет, это тоже не метод! Всё или ничего! – отрезал Лебрак. – Вы ни на что не согласны, оставим как есть.
– Эх, – вздохнул Крикун, – вот был бы у нас кто-нибудь, чтобы пришить оторванные пуговицы и заделать петли…
– Ага! И заодно чтобы купить тебе новые шнурки, и подвязки для чулок, и помочи! А почему бы не для того, чтобы пописать за тебя, пока ты занят!
– Повторяю еще раз, коли уж вы ничего не можете придумать, – продолжал Лебрак, – нам нужны монеты!
– Монеты?
– Ну да, конечно! Монеты! Когда есть деньги, можно купить любые пуговицы, нитки, булавки, пряжки, помочи, шнурки для башмаков, резинку. Все что угодно, говорю вам: все!
– Это правда, да; только, чтобы купить всё это добро, о котором ты говоришь, надо, чтобы нам дали много денег, может, даже сотню монет!
– Вот черт! Столько денег! Нам нипочем не дадут.
– За раз – точно нет! Можете не рассчитывать; но послушайте меня, – настаивал Лебрак, – всё же есть способ получить почти всё, что нам нужно.
– Способ, который ты…
– Да послушай же ты! Мы не каждый день берем пленных; так вот, мы сцапаем малышей Мига-Луны, и тогда…
– Что тогда?
– И тогда оставим себе пуговицы, пряжки, помочи этой вельранской деревенщины… Вместо того чтобы резать шнурки, мы их сбережем и будем иметь небольшой запас.
– Не стоит делить шкуру неубитого медведя, – перебил Крикун; несмотря на юный возраст, он уже был достаточно образован. – Если мы хотим быть уверенными, что получим пуговицы, – а они могут нам понадобиться со дня на день, – лучше всего их просто купить.
– У тебя бабки есть? – с иронией спросил Було.
– У меня есть копилка в форме лягухи, а в ней семь монет. Но на них нельзя рассчитывать: лягуха так скоро их не отдаст; моя мать знает, сколько там, и прячет эту штуку в буфете. Она говорит, что к Пасхе хочет купить мне шапку… Или к Троице. И если я хоть одну монетку вытащу, то как следует схлопочу по башке.
Поделиться книгой: