Пуговичная война. Когда мне было двенадцать

Стихийно организовались пять или шесть отрядов – каждый под руководством бывалого солдата – и незамедлительно рассеялись по старым заброшенным карьерам, чтобы исследовать, искать, шарить, спорить, рассуждать, перекликаться.

Не стоило ни слишком приближаться к дороге, ни слишком удаляться от Большого Кустарника. Также необходимо было обеспечить войску хорошо замаскированный путь к отступлению, чтобы оно имело возможность, не подвергаясь опасности, вернуться из лагеря в крепость.

Место обнаружил Крикун – в самом сердце лабиринта, оставшегося от карьеров. Это была старая выработка в виде небольшой пещеры, естественное укрытие – укрепить его, закрыть и сделать невидимым для непосвященных ничего не стоило.

Крикун условным сигналом подозвал Лебрака, Курносого и всех остальных, и вскоре они собрались перед только что вновь обнаруженной их товарищем пещерой. Вновь обнаруженной – потому что, черт возьми, все ее уже знали. Как же они-то сами не вспомнили?!

Вот ведь этот Крикун со своим собачьим нюхом! Он-то сразу о ней вспомнил! Раз двадцать они уже проходили мимо во время набегов на здешние места, когда искали гнезда дроздов, спелые орехи, подмерзшие ягоды терна или схваченные морозом плоды шиповника.

Предыдущие карьеры составляли нечто вроде ухабистой дороги, которая заканчивалась подобием перекрестка или насыпной земляной площадки, окаймленной с верхней стороны идущим до самой Тёре леском. Снизу она поросла кустарником, где в лесосеке позади Большого Кустарника, пересекая дорогу, сплетались звериные тропки.

Войско в полном составе проникло в пещеру. На самом деле она была не глубокой, но имела продолжение, вернее, преддверие в виде каменного коридора. Так что не было ничего проще, чем увеличить естественные размеры убежища, соорудив над двумя расположенными в нескольких метрах одна от другой скальными стенками крышу из ветвей и листьев. В остальном пещера была превосходно защищена со всех сторон, кроме входа, и окружена плотной завесой деревьев и кустарников.

Они сузят проход, построив прочную толстую стенку из прекрасных плоских камней, которых тут навалом, и внутри будут как у себя дома. Закончив наружную отделку, примутся за внутреннюю.

Тут-то во всей полноте и проявились созидательные инстинкты Большого Лебрака. Он задумывал, поручал, распределял работу с поразительной уверенностью и непререкаемой логикой.

– Начиная с сегодняшнего вечера надо собирать все куски досок, которые нам попадутся, дранку, колышки, старые гвозди, куски железа.

Одному солдату он поручил найти молоток, другому – плоскогубцы, третьему – зубило каменщика. Сам он принесет кирку, Курносый – кривой садовый нож, Тентен – рулетку (в футах и дюймах), и каждый – это обязательно – должен будет стащить у отца из ящика со старыми железяками хотя бы пять гвоздей, лучше большого размера, и подготовиться к самым безотлагательным потребностям строительства, прежде всего – возведению крыши.

Вот, собственно, и всё, что они могли сделать в этот вечер. В действительности самым необходимым из материалов были большие жерди и доски. Впрочем, лес изобиловал толстыми прямыми стволами ореха, которые прекрасно могли их заменить. Лебрак уже давно научился ставить заборы, чтобы отгораживать пастбища, да и все в его войске умели плести изгороди. Что же касается камней, то «где наша не пропадала!» – твердил он.

– Главное, не забудьте о гвоздях, – повторил он.

– Мешок оставляем здесь? – спросил Тентен.

– Ну конечно, – отвечал Крикун. – Сейчас сразу же построим в глубине небольшой ларь из камней и положим его туда: там сухо и безопасно. Никому не придет в голову искать его здесь.

Лебрак выбрал большой плоский камень, положил его горизонтально возле скалистой стенки. Из четырех других, более крупных, возвел четыре перегородки, опустил в середину военную казну, накрыл всё еще одним плоским камнем и в беспорядке разбросал вокруг несколько мелких камешков, чтобы сделать геометрическую форму своего тайника не столь очевидной на тот, хотя и маловероятный, случай, если нежданный гость заинтересуется этим каменным сооружением.

Затем довольная ватага медленно направилась в деревню. По дороге они строили тысячи планов. Каждый выражал готовность к домашним кражам, самой тяжелой работе, самым серьезным жертвам.

Они воплотят свое желание; здесь в каждом проявится его личность – в этом действии, рассчитанном не для кого-либо, но только для самих себя. Они построят укрытие, дворец, крепость, храм, пантеон, где будут как дома и куда не сунут носа главные специалисты обломать их планы: родители, школьный учитель и кюре; здесь они смогут совершенно спокойно делать то, что им запрещают в церкви, в школе и в семье, – дурачиться, ходить босиком, или без пиджака, или нагишом; разжигать костер, печь картошку, покуривать, а главное – прятать пуговицы и оружие.

– Сделаем камин, – сказал Тентен.

– Постели из мха и листьев, – добавил Курносый.

– И скамьи, и кресла, – перещеголял всех Гранжибюс.

– Главное, тащите всё, что можете, особенно доски и гвозди, – посоветовал командир, – постарайтесь принести свою добычу к стене или за придорожную изгородь у Соты. Завтра, идя на работу, мы всё заберем.

В тот вечер они долго не могли уснуть. Дворец, крепость, храм, хижина не покидали их возбужденного воображения. Их мысли витали, головы гудели, глаза вглядывались в темноту, руки нервно подрагивали, ноги подергивались, пальцы рук и ног шевелились. Как не терпелось им дождаться, когда вылупится заря нового дня, чтобы приступить к их великому делу!

В то утро их не надо было будить; задолго до утренней похлебки они уже рыскали в конюшне, в амбаре, в кухне, в сарае, чтобы припрятать обрезки досок и железяки, которым предстояло увеличить их общую казну.

Отцовские ящики с гвоздями подверглись яростной атаке. Каждый старался отличиться и показать, на что он способен, так что в тот вечер Лебрак получил не две сотни, на которые рассчитывал, а целых пятьсот восемьдесят три гвоздя! Весь день от деревни к Большой Липе туда-сюда сновали таинственно озабоченные мальчишки. Они тяжело ступали в своих раздувшихся куртках и в негнущихся штанах, пряча под одеждой разнообразные предметы, которые было бы весьма нежелательно демонстрировать прохожим.

А под вечер медленно, очень медленно, вышагивая по дороге над Сотой, на перекресток у Большой Липы пришел Лебрак. Его левая нога совсем не сгибалась, казалось, будто он хромает.

– Ты ударился? – встревожился Тентен.

– Упал, что ли? – подхватил Крикун.

Генерал улыбнулся таинственной улыбкой то ли Кожаного Чулка[30], то ли кого-то еще, – эта улыбка словно говорила людям: «Не ваше дело!»

И всё так же продолжал ковылять, пока друзья совсем не скрылись за живой изгородью дороги над Сотой. Тогда он остановился, расстегнул брюки и вытащил ручную кирку, которую пообещал принести. Это ее засунутая в штанину рукоятка делала походку командира такой напряженной, прихрамывающей и неуклюжей. Достав тесло, Лебрак застегнулся и, чтобы доказать друзьям, что он столь же бодр и подвижен, как любой из них, потрясая киркой, пустился посреди круга в некое подобие «танца со скальпом», который был бы вполне уместен в какой-нибудь главе «Последнего из могикан» или «Зверобоя»[31].

Все были обеспечены орудиями труда; следовало приниматься за работу. Тем не менее на дуб Курносого влезли двое часовых, чтобы предупредить маленькое войско в том случае, если банда Ацтека заявится нанести удар по лагерю лонжевернцев. Затем солдаты разделились на бригады.

– Я буду плотником, – объявил Лебрак.

– А я – бригадиром каменщиков, – сказал Курносый. – Мы с Гранжибюсом будем ложить камни, а остальные будут выбирать и передавать их нам.

Бригада Лебрака прежде всего должна была найти столбы и жерди, необходимые для возведения крыши. Генерал своей киркой разрубит их на куски нужных размеров, а затем, когда стена Курносого будет готова, они соединят их перекрытием.

Другие займутся изготовлением плетеных изгородей – потом они будут расположены поверху первой постройки, в виде обрешетки, чтобы наподобие дранки поддерживать черепицу. На эту обрешетку, сделанную словно на заказ, можно будет набросать обильный слой сухих листьев, а прижимать их, поскольку следовало предвидеть сильные порывы ветра, будет решетка из палок.

Тщательно пересчитанные гвозди из казны присовокупились к пуговицам в мешочке. И все принялись за работу.

Ни кельты, бросавшие вызов громам градом стрел, ни славные труженики века соборов, вырезавшие в камне свои мечты, ни призванные Дантоном волонтеры великой Революции{39}, ни люди сорок восьмого года, посадившие дерево Свободы{40}, – никто никогда не брался за свое дело со столь радостным и необузданным рвением, как сорок пять солдат Лебрака, принявшиеся возводить в заброшенном карьере среди прибрежных лесов Соты общий дом своей мечты и надежды.

Идеи били, как горные водопады, кучи строительного материала росли на глазах. Курносый складывал камни; Лебрак, выдыхая мощное «хах!», могучими ударами рубил, а потом распиливал толстые ветви; было решено, что гораздо практичнее, чем отыскивать среди молодой лесной поросли будущие балки, стащить из «поленниц» вырубленных в лесосеке стволов штук сорок толстых жердей, которые без колебаний были украдены двумя десятками добровольцев.

Пока одна бригада срезала ветки, а другая плела решетку, он, с топором или молотком в руках, вытесывал, углублял, укреплял внутреннюю часть крыши.

Чтобы как следует закрепить опоры, Лебрак приказал вкопать столбы в землю. По его замыслу, основания столбов в земляных углублениях должны быть плотно обложены камнями, призванными не только удерживать их на месте, но и защитить от влажности. Проделав все это, он в общих чертах установил каркас и соединил его при помощи гвоздей, прежде чем зафиксировать столбы в выдолбленных Тентеном пазах.

Ах, до чего же крепкая конструкция получалась! Он проверил ее, установив сооружение на четырех больших камнях, и прошелся сверху, попрыгал, поплясал – ничто не сдвинулось, не дрогнуло, не хрустнуло! Честное слово, отличная работа!

И до самой ночи, до полной темноты, даже после ухода основной части армии, он оставался там с Курносым, Крикуном и Тентеном, чтобы привести всё в порядок и всё предусмотреть.

Завтра они установят крышу, привяжут к ней букет, черт возьми, как это делают настоящие строители, когда стройка завершена и они окропляют новое здание. Только вот жаль, нет у них бутылки-другой, чтобы достойно отпраздновать это событие.

– Пошли уже, – наконец предложил Тентен.

И через «комнату для совещаний» они отправились в низину Соты к карьеру Пепьо.

– Эй, Курносый, ты мне так и не рассказал, как тебе удалось обнаружить это местечко! – напомнил генерал.

– Ха-ха! – начал тот. – А вот как! Нынче летом мы с дочкой Жан-Клода Титиной гуляли по полям. С нами был пастух крестного, знаешь, тот, из Левирона, который еще все время моргает. И еще двое Ронфу с Побережья, они сейчас работают у хозяина подпасками. И вот мы подумали: а что, если поиграть, как будто мы служим мессу? Подпасок крестного захотел быть кюре. Он снял рубаху и надел ее поверх одежды, чтобы было похоже на стихарь. Из камней и скамейки соорудили алтарь. Братья Ронфу были служками, но они не захотели надевать рубахи поверх штанов. Сказали: потому что рубахи у них рваные, а я зуб даю, что это потому, что они в штаны нагадили. Короче, подпасок обвенчал нас с Титиной.

– Так у тебя ж кольца не было, чтобы ей надеть на палец?

– Я ей надел обрывок тесемки.

– А венец?

– Сплели из жимолости.

– Ух ты!

– Ну да, к тому же у него был молитвенник, он сказал «Dominus vobiscum, oremus»[32], получай по заслугам, «secundum secula»[33], а уж кривлялся-то, кривлялся этот священник! А потом: «Ite, Missa est» – ступайте с миром, дети мои! И тогда мы с Титиной вдвоем пошли, а им сказали не ходить, потому что у нас будет первая брачная ночь. И что их не касается, надолго ли мы. И что завтра устроим мессу в память о почивших родственниках. Мы отвалили через кусты и прямо-таки наткнулись на этот карьер. И тогда мы улеглись на камни.

– А что дальше?

– А дальше я ее поцеловал, вот что!

– И всё? И ты не засунул палец в…

– Знаешь, дружище, чтобы она увлажнилась, слишком грязно. И потом: а что бы подумала Тави?

– Верно, женщины – это грязь!

– Это еще ничего, когда они маленькие, а вот когда они становятся большими, у них в панталонах какой только дряни нет…

– Тьфу! – сплюнул Тентен. – Меня сейчас стошнит.

– Побежали! – прервал их Лебрак. – Часы на башне пробили половину седьмого! Нас поймают!

И на этой женоненавистнической ноте они разошлись по домам.

II. Великие дни Лонжеверна

…Кто оценит ту великую предусмотрительность, которой он воспользовался, дабы всё оснастить и доставить туда продовольствие, боеприпасы, документы, охрану… кто представит нам превосходную военную дисциплину, которую он там учредил…

Брантом. «Великие французские полководцы. Маркиз де Гиз»{41}

– Ух, взяли! Ух, взяли! – надрывалась команда из десятка лебраковых рабочих, поднимая, чтобы установить на место, первую тяжелую конструкцию крепостной крыши. И в ритме, заданном этой взаимной командой, двадцать рук, одновременно напрягая свои могучие мышцы, подхватывали сооружение и несли его над карьером, чтобы хорошенько приладить балки в выпиленные Тентеном пазы.

– Полегоньку, полегоньку! – приговаривал Лебрак. – Все вместе! Только бы ничего не сломать! Осторожно! Бебер, еще немного вперед! Всё, отлично! Нет! Тентен, расширь слегка первый паз, он как-то сдвинут назад. Возьми топор. Ну, давай же!.. Отлично! Теперь входит! Да не бойся ты, тут всё прочно!

И, чтобы доказать, как хорошо его творение, Лебрак разлегся на нависающем над пустотой каркасе. Ни одна деталь конструкции не шелохнулась.

– Каково, а? – горделиво пыжился он. – Теперь кладем решетки.

Тем временем Курносый при помощи устаревшего средства в виде каменной лестницы, представлявшей собой некую наклонную плоскость, выкладывал последние детали своей стены. Эта стена, шириной более трех футов, с наружной стороны по воле ее строителя, желавшего скрыть регулярность кладки, была корявой; с внутренней же – совершенно прямой, как будто при ее строительстве использовался оловянный отвес, и тщательно отделанной, отполированной, отшлифованной, вылизанной, целиком сложенной из отборных камней.

Охапки сухих листьев, которые малыши натаскали к входу в пещеру, толстым слоем лежали на плотной подушке мха. Рядом стройными рядами высились чистые аккуратно сплетенные решетки. Работа шла быстро: в Лонжеверне не ленились… когда хотели.

Закрепить решетки оказалось минутным делом, и вскоре плотная кровля из сухих листьев полностью закрывала верх хижины. Справа от входа было оставлено единственное отверстие, чтобы в него мог подниматься дым (ведь в доме будут разжигать огонь!).

Прежде чем приступить к внутреннему благоустройству, Лебрак и Курносый перед всем столпившимся у входа воинством подвесили за обрывок веревки огромный пук прекрасной золотисто-зеленой омелы, среди листвы которой, точно гигантские жемчужины, посверкивали зернышки. «Так всегда делали галлы, – утверждал Крикун, – считается, что это приносит счастье».

Все закричали:

– Ур-ра!

– Да здравствует хижина!

– Слава нам!

– Слава Лонжеверну!

– В задницу вельранцев! Мы победим!

– Они ничтожества!

Когда восторги немного утихли, солдаты принялись за уборку жилища.

Неподходящие камни были вынуты и заменены другими. Каждый получил задание. Лебрак распределял роли и руководил работами, сам вкалывая за четверых.

– Вот тут, в глубине, спрячем казну и оружие; слева, в уголке, огороженном досками, напротив очага, сложим удобную мягкую лежанку из листьев и мха для раненых и утомленных, а рядом – несколько мест для сидения. С другой стороны, по бокам очага, каменные скамьи и сиденья; и проход посередине.

Каждому захотелось иметь свой камень и свое постоянное место на скамейке. Чтобы на эту тему больше не возникало никаких споров, зацикленный на вопросах старшинства Крикун пометил каменные сиденья углем, а скамейки – мелом. Место Лебрака было в глубине, перед казной и рогатинами.

Позади генеральского камня между двумя стенами закрепили утыканную гвоздями жердь. На ней каждый боец тоже получил свой помеченный гвоздь, чтобы вешать на него меч и прислонять копье или палку. Как видно, лонжевернцы были приверженцами строгой дисциплины и умели ей подчиняться.

Курносый соорудил очаг, положив на землю огромный плоский камень, якобы базальт; позади камня и по бокам он возвел три невысокие стенки, потом накрыл две боковые стенки другим плоским камнем, так, чтобы сзади, точно под устроенным в крыше отверстием, находилось заменяющее вытяжку открытое пространство.

Что же касается мешка, то Лебрак положил его в самую глубину, словно священный ковчег в скальную скинию, и торжественно замуровал до того времени, когда у них появится необходимость прибегнуть к нему.

Но прежде чем положить мешок в этот тайник, Лебрак в последний раз дал присутствующим возможность им полюбоваться, сверил его содержание с книгами Тентена, тщательно пересчитал все предметы, позволил всем желающим потрогать и пощупать их и, священнодействуя, словно жрец, убрал сокровище в каменный алтарь.

– Здесь не хватает картинок, – прищурившись, заметил Крикун, в котором проснулся определенный эстетический вкус.

У него в кармане лежало дешевенькое зеркальце, он пожертвовал его на общие нужды, поставив на каменный карниз. Так в хижине появилось первое украшение.

И, пока одни готовили постели и строили сиденья, другие отправились в лесосеку за опавшими листьями и валежником.

Поскольку завалить хижину таким количеством топлива они не могли, немедленно было решено построить по соседству невысокий и достаточно просторный сарай, чтобы хранить в нем необходимые запасы дров. В десяти шагах от их убежища, под скалой, они быстро возвели три стены, оставив свободным отверстие с северной стороны. Там можно было разместить больше двух стеров древесины[34]. Мальчишки сложили три разные кучи дров – толстые, средние и тонкие. Теперь они были готовы к холодам.

На следующий день строительство было завершено. Лебрак притащил иллюстрированные приложения к «Маленькому парижанину» и «Маленькой газете», Крикун – старые календари, остальные – разные картинки: президент Феликс Фор{42} самодовольно и глуповато разглядывал иллюстрации из книжки про Синюю Бороду, обобранная рантьерша оказалась напротив самоубийства лошади, перескакивающей через парапет, а старый Гамбетта, обнаруженный – надо ли говорить? – Гамбеттом, как-то странно не сводил своего единственного глаза{43} с хорошенькой полуобнаженной девушки с сигаретой. Как гласила надпись на плакате, она курила только «Нил» или «Ризла плюс», если только это были не сигареты «Жоб»[35].

Стало красиво и радостно. Грубые цвета гармонировали с дикостью здешней обстановки, в которой бледноватая, да к тому же такая далекая Джоконда показалась бы совершенно неуместной.

Украденная из школы старая метла, выбранная из тех, которыми больше не пользовались в классе, нашла здесь применение и гордо вытянула в углу свою почерневшую от грязных детских ладошек палку.

И наконец, раз уж остались доски, их сколотили и смастерили столешницу. Четыре колышка, вбитых в землю перед сиденьем Лебрака и укрепленных при помощи мелких камней, стали ножками. Гвозди соединили столешницу с этими подпорками, и у столяров получилось нечто, что, возможно, не отличалось особым изяществом, зато крепко держалось, как и всё, что они сделали здесь своими руками.

А чем же в это время занимались вельранцы?

Часовые в лагере посреди Большого Кустарника сменялись ежедневно, но ни разу наблюдателям не пришлось троекратным условным свистом предупреждать о неприятельской атаке.