Кондитер

Иногда я спрашиваю себя: а люблю ли я ее на самом деле? Или я так привык изображать правильное поведение, что перестал отличать, где истинное чувство, а где притворство?

Психопаты отлично мимикрируют под нормальных людей. У многих серийных убийц были семьи и друзья, которые на суде в один голос заявляли, что это какая-то ошибка. Их любящий папа, муж, друг или коллега никоим образом не мог был причастен к ужасающим преступлениям, в которых его обвиняют. Вот и у меня безупречное реноме. Я хорошо контролирую свои реакции и поведение, но вместе с тем у меня определенно есть эмоции и привязанности. Получается, что я не совсем психопат? Или психопат лишь частично? Я периодически размышляю на эту тему, но однозначных ответов не нахожу. Какой-нибудь телезритель, увидевший репортаж о совершенном мной преступлении, наверняка скажет, что я избалованный, развращенный роскошью и вседозволенностью мерзавец. И если бы меня воспитывали иначе – я мог бы вырасти другим человеком.

Не знаю. Я не уверен, что родители или обстановка, в которой я рос, хоть как-то повлияли на мои желания. Это всегда присутствовало во мне. Когда мои ровесники читали Гарри Поттера, я изучал криминальную хронику. Однажды – мне было лет двенадцать – я нашел у матери какой-то скандинавский триллер, и проглотил его за ночь. Это была довольно мерзкая книжонка про маньяка, резавшего всех направо и налево. История пришлась мне по душе. Надо сказать, скандинавские авторы, как никто другой, щедры на тошнотворные подробности в описаниях убийств. Тот триллер я матери так и не вернул. Спрятал у себя в комнате и иногда перечитывал – пока не открыл для себя массу других не менее жестоких книг.

Что касается моих личных проектов… Передо мной и выбора особого не стояло – делать или не делать. Да, наличие денег ускоряет процесс реализации желаний, но я бы осуществил их при любых обстоятельствах. Понадобилось бы больше усилий, но результат был бы аналогичным. И дело тут не столько в том, что я не могу противостоять этому. Могу. Но не хочу. Потому что предпочитаю быть счастливым. А счастливым меня делают только убийства.

– Меня кто-нибудь слышит? – мать щелкает пальцами, привлекая внимание. – Когда ты здесь в последний раз пылесосил? Не пойму, в кого ты такой неряха?

«О мама, тебе лучше не знать, как хорошо я умею наводить порядок. Тебе это совсем не понравится».

Я миролюбиво улыбаюсь, встаю с кресла и целую мать в щеку:

– Ладно, не ругайся. Обещаю, что сегодня же, самостоятельно вымою здесь пол.

«Я просто представлю, что этот пол забрызган кровью убитой мной жертвы».

Обняв мать за плечи, деликатно поворачиваю ее к выходу. Есть шанс, что А-11 еще не отключился, и мы возобновим общение.

– Ты точно обещаешь, что…

«О господи, когда же ты заткнешься…»

В эту секунду я почти на сто процентов уверен, что мог бы убить родную мать. И получил бы от этого удовольствие. При уборке, я, пожалуй, представлю, что пол забрызган кровью именно ее кровью.

Когда дверь за матерью закрывается, я поворачиваю замок, лечу к лэптопу и возобновляю сеанс связи. А-11 уже не в сети.

Вот сволочь. Этот тип меня здорово нервирует. Я предоставил ему неопровержимые доказательства того, что со мной можно говорить прямо, без обиняков, а он по-прежнему осторожничает. Позволил себе маленькую вольность, завуалированно похвалив мою «работу», и тут же снова прикинулся шлангом. То ли это у него естественно получается, то ли он намеренно издевается.

К своему изумлению, я понимаю, что снова хочу лишить жизни человека, и это абсолютный удар! Обычно после убийства я не испытываю позывов к следующему как минимум два, три месяца, смакуя в памяти чудесные подробности. Я не ненасытное чудовище – утолив голод, я, подобно удаву, долго перевариваю употребленную пищу.

Что же, черт возьми, изменилось?!

Словно и не было недавней встречи с малышкой Мэри. Столь быстрый «метаболизм» в мои планы не входит. Любая страсть хороша, когда поддается относительному контролю. Но если голодная пасть будет раскрываться шире и шире, однажды я наврежу себе.

Мне необходимо разговорить А-11, вытащить его из скорлупы. Я почти не сомневаюсь в своих подозрениях относительно его личности. Слишком много совпадений, паззлы укладываются идеально – других версий быть просто не может. И чем дольше он упорствует, чем сдержаннее отвечает, тем больше я убеждаюсь в своей правоте. Даже если опустить все косвенные улики, я все равно чую. Нутром чую: мы с ним одной крови, одной стаи. Я достучусь до него. Даже если мне придется расшибиться в лепешку. Мне нужны ответы, и как можно скорее. Он – единственный из всех, кто может дать мне эти ответы.

Придется действовать агрессивно, пусть это и не в моем стиле.

Я открываю мессенджер и пишу А-11 всего одно предложение. Он прочитает его, когда выйдет онлайн. Играю ва-банк. Тут уж или пан, или пропал.

После этого звоню друзьям и, конечно же, Соне. Мне нужно отвлечься, забить голову чем-то иным. Чем-то, относящимся к миру нормальных людей.

А.

Больше недели Сан Саныч не выходил в даркнет. Давал уроки по шахматам, пару раз ездил в город, посмотрел еще пару домишек, в общем, делал все возможное в его положении, чтобы не думать о последнем сообщении С-5.

Начало февраля выдалось теплым и пасмурным. Сугробы растаяли в грязную, чавкающую под ботинками кашу, солнце выглядывало редко, и если бы Тубису не было плевать на погоду, он бы давно впал в депрессию. Вид из окна, еще недавно чарующе белоснежный, стал унылым, и Тубис все чаще выходил из дома, чтобы прогуляться с Анькой куда-то подальше, к лесу, где не мозолили глаза старые дома и ветхие заборы.

Сколько тысяч километров они с Анькой уже намотали? Овчарка была единственным существом, от которого он не ждал подвоха. Все остальные – родные, знакомые, коллеги – подставили бы его при первой же удобной возможности. Он даже невестам не мог доверять. Ни одна из них не понимала своей удачи. Даже Лиза – хотя была умнее их всех вместе взятых.

В городе он бродил по магазинам, приглядывался к случайным покупательницам, примеривая на них роль невесты. Сердце не екало, и это огорчало. Да, он отличался придирчивостью, однако ж запредельных требований не имел – среди толпы мегаполиса каждая вторая могла бы вписаться в необходимые параметры. Могла бы. Но не вписывалась. И над этим тревожным звоночком стоило поразмыслить.

Он ведь даже не собирался знакомиться именно сейчас. Он примеривался, разогревался. Но даже на гипотетическую роль возлюбленной никто не тянул.

Сан Саныч видит в стеклянной дверце буфета свою кривую усмешку. Нет. Дело не в том, что с претендентками что-то не так. Это с ним что-то не так. И он точно знает, что именно. Он все еще зациклен.

Странное дело – он ведь считал, что справился. Оставил прошлое прошлому. Получается, рано радовался.

Тубис ходит из угла у в угол, меряя комнату размашистыми шагами. Анька сидит у двери, заинтересованно следит за хозяином, наклоняя голову то вправо, то влево. Не лезет, знает, что в таком состоянии человека лучше не донимать.

Сан Саныч думает. Потом не выдерживает, садится перед компьютером и перечитывает полученный неделю назад вопрос.

«Ты хочешь вернуть Лизу?»

Откуда, во имя всего святого, С-5 мог знать про Лизу? Тубис потерял ее три года назад и с тех пор столько воды утекло, столько событий случилось…

«Ты хочешь вернуть Лизу?»

Конечно да!

Он не просто хочет. Он бы уже давно вернул ее, если бы не один нюанс. Воскрешать мертвых человечество пока не научилось. Лиза умерла вскоре после того, как сбежала. Тубис отлично помнит тот день, когда прочитал новость о гибели Елизаветы Гончаровой, вдовы известного столичного предпринимателя. Ее сбила машина. Банальный финал, но Сан Саныч принял его. С законами жизни состязаться бессмысленно. И оплакивать ушедших – тоже.

Совершенно шальная мысль приходит ему в голову: а что, если новость была фальшивкой? И почему он раньше об этом не подумал? Редкий сумасшедший захочет подделать собственную смерть, но разве Лиза была нормальной? За те два месяца, что она находилась взаперти, Тубис успел узнать о ней весьма красноречивые факты.

Она собиралась отравить своего приятеля, не ответившего взаимностью на ее чувства. С первого дня плена она ни разу не вспоминала о родной дочери. Она любила жизнь и боролась за нее до последнего. Разве такой человек не смог организовать собственные похороны, если бы увидел в этом выгоду?

Газеты пестрили заголовками: «Женщина спаслась из лап маньяка», «В деле о похищении Елизаветы Гончаровой появились новые факты», «После двух месяцев в аду, жертва сумела сбежать»… Только ленивый журналист не писал о столь громком событии. Репортеры караулили Лизу у подъезда ее дома, ездили по пятам, пытаясь уговорить на эксклюзивное интервью. Она отказывалась, но в прессе регулярно муссировались слухи: то Гончарова подсела на наркотики и лечится в клинике, то она наняла частных сыщиков, чтобы отыскать своего обидчика, то следствие зашло в тупик, а бывшую жертву маньяка видели в оружейном магазине…

Тубис не пропускал ни одной заметки, ни единого выпуска криминальных новостей, где так или иначе всплывала информация о ходе расследования. У него не было времени планировать повторное похищение, все силы уходили на выживание. Ему пришлось сорваться с насиженного места, искать временное убежище и думать о том, как существовать дальше, не подвергая себя риску. На какое-то время сбежавшая невеста отошла на второй план, но Тубис все равно, по мере возможности, следил за ее судьбой. Он знал, что однажды вернется за ней. И второй раз уже не упустит.

А потом, как гром среди ясного неба, известие о ее бездарной кончине. Сан Саныч заставил себя выкинуть из памяти ее образ, стереть, как стирают неудачный эскиз. Но Лиза все равно осталась. Лишь потускнела.

А теперь аноним спрашивает его, не хочет ли он вернуть самую большую любовь его жизни? Любовь, с которой он успел попрощаться?

Неужели Лиза действительно жива и специально разыграла свою гибель, боясь его преследований? Может, она живет где-то недалеко, под другой фамилией, наслаждается вновь обретенной свободой? А он, идиот, тихонько горюет над их неудавшимися отношениями и терзается в попытках найти замену! Может быть и не нужно никакой замены!

Это даже не полноценная надежда, а робкое предположение – но сердце стукнуло тараном о грудную клетку. И еще раз. И еще.

С-5 жаждал внимания? Он своего добился.

Сан Саныч бросает взгляд за окно: уже смеркается, на голой ветке корявого дерева за забором сидят, нахохлившись, две вороны. Он кладет пальцы на клавиатуру и печатает:

– Что тебе об этом известно?

Он ждет два с половиной часа, прежде чем С-5 появляется онлайн и отвечает:

– Боже, я думал, ты никогда не ответишь! Очень рад тебя слышать. Мне известно об этом многое.

– Откуда?

– Если я выдам сейчас все секреты, то ты снова исчезнешь. А мне бы этого не хотелось.

– А чего бы тебе хотелось? – спрашивает Сан Саныч.

– Как насчет личной встречи? – предлагает С-5.

– Исключено.

– В таком случае ты ее никогда не увидишь.

Мелкий засранец достал его! Тубис встает из-за стола и уходит на кухню. Кипятит воду, наливает чай, долго намазывает на хлеб масло, кладет сверху сыр и колбасу, но так и не притрагивается к бутерброду. Возвращается к компьютеру десять минут спустя. С-5 все еще онлайн. Ждет его ответа. Сан Саныч не торопится, и С-5 разражается эмоциональной тирадой:

– Ты думаешь, что она мертва, но это не так. У меня есть доказательства. Я понимаю, что у тебя много вопросов относительно моей личности, и я обещаю, что отвечу тебе на каждый – но только лицом к лицу.

Сан Саныч наводит курсор на кнопку закрытия программы. Ему тошно от осознания того, в какую глупость он был готов поверить. Он почти закрывает мессенджер, когда от С-5 приходит запрос на получение файла. Тубис кликает на кнопку «Принять».

Это короткое видео, снятое в темноте на телефон. С улицы, через окно, камера выхватывает сидящую за столиком в кафе женщину. Освещение тусклое, рука, держащая телефон, дрожит, – но общую картину увидеть можно. Женщина сидит полу-боком и курит. На ней черный обтягивающий свитер. Темные волосы до плеч и длинная челка частично закрывают лицо, разглядеть ее не получается. У нее тонкие запястья и длинные пальцы. Помада на губах – ядовито красная.

Тубис невольно сжимает кулак, неотрывно глядя на монитор. Женщина с нервной грациозностью стряхивает пепел в стеклянную пепельницу, слегка изменяя позу и поворачивая голову в сторону наблюдателя.

Внутри у Сан Саныча екает. Он боится поверить, что перед ним действительно Лиза. И что не Лиза – тоже боится.

Видео заканчивается, и Тубис снова воспроизводит его, раз за разом, изучая каждый миллиметр облика героини, каждый микро-жест. Издалека они кажутся почти неотличимы – эта незнакомка и его бывшая невеста. Может ли это быть подделкой? Хорошим гримом? Или просто старым видео из Лизиного архива?

Вопросы множатся, и Сан Саныч чувствует, как теряет свое хваленое самообладание. Он любит головоломки, но для разгадывания требуется трезвая голова и холодный рассудок, а он сейчас – сплошной комок нервов, обнаженная эмоция. Давно его так не качало.

Кто такой этот чертов С-5? Как умудрился вычислить его? Сопоставил его тексты на форуме и новости в СМИ? Невозможно. Сан Саныч был осторожен, не оставлял в своих «мемуарах» никаких зацепок, способных указать на его личность. Имена своим невестам он придумывал, внешность не описывал, и уж конечно никаких привязок к конкретным местам не давал. За все время в прессу попали лишь два инцидента, к которым он был причастен, и то, что описывали журналисты, и что он изливал в сеть – сильно разнилось.

Мессенджер крякает новым сообщением от С-5:

– Убедительно?

Тубис задерживает дыхание, оттягивая принятие решения.

– Я готов с тобой встретиться.

С-5 присылает изумленный смайлик:

– Я очень рад! Ты не пожалеешь.

– В каком городе ты находишься? – Сан Саныч догадывается, что его собеседник находится в том же городе, что и он – ведь новости о «нарисованном» убийстве он смотрел на местном канале. И все же, он надеется, что С-5 включит заднюю, или назовет какой-нибудь дальний уголок мира, и встреча будет откладываться и откладываться, пока Тубис не поймет, что все это чушь и виртуальная болтовня, нагромождение совпадений.

– Разве это важно? – читает Сан Саныч, с облегчением выдыхая.

С-5 добавляет:

– Я смогу прилететь, куда угодно. Просто скажи, куда и когда.

Тубис молчит. У него нет ни одной жизнеспособной версии объяснения происходящего.

– Я серьезно, – не унимается собеседник. – Ткни пальцем в карту, и я туда примчусь.

– Я обдумаю и дам тебе знать.

– Хорошо. Только не тяни долго, – просит С-5, но Тубис уже отключился.

С.

Это он! Чутье не подвело меня.

Я откатываюсь в кресле от стола и закрываю лицо руками – оно горит. Сердце колотится, как ненормальное, в ушах шумит, – мне почти больно оттого, как реагирует мое тело на эмоциональный всплеск.

Жизнь прекрасна и удивительна. Разве мог я представить, четырнадцатилетним мальчишкой читая заметку об убийстве студентки пединститута, 19-летней Оксане Л., чей обгоревший труп был найден в пригороде Москвы, что годы спустя буду общаться с ее убийцей? Я тогда много подобного читал и смотрел, но почему-то именно та история что-то глубоко задела во мне. Журналисты писали, что девушка числилась пропавшей без вести почти два месяца. По данным следствия, все это время маньяк держал ее взаперти, а когда почуял опасность, спалил ее вместе с домом, который арендовал по поддельным документам. Он не оставил правоохранительным органам никаких улик, кроме весьма сомнительного фоторобота, составленного по показаниям соседей-алкашей.

Помню, с каким возбуждением я размышлял о личности преступника. То, как он все организовал, как долго мучил жертву, прежде чем расправился с ней, говорило о его чрезвычайном уме и опытности. Наверняка эта Оксана была не первой его добычей. Слишком уж ладно, без сучка и задоринки складывалась эта история.

Я фантазировал, как однажды случайно познакомлюсь с ним, признаюсь в своих желаниях, и он похлопает меня по плечу, как своего. Может быть, даст советы, обучит всем премудростям. В воображении я записал его в свои менторы, и каждый раз мысленно обращался к нему, когда нуждался в совете.

Я чувствую зверский аппетит и спускаюсь на первый этаж, в столовую, и слышу голоса из гостиной.

К матери пришла в гости соседка, теть Алла – такая же глупая, морально нестабильная особа, как и моя матушка. Теть Алле едва за сорок, но она отчаянно молодится. Выглядит она и правда ничего, но ее короткие юбки и глубокие декольте вызывают во мне неловкость. Она могла бы быть привлекательной, если бы одевалась строго и стильно, по возрасту. Ей кажется, что она очаровывает всех своей непосредственностью и инфантильностью, однако на самом деле выглядит жалкой.

– Привет, теть Алл, – я поднимаю руку в приветствии.

– Здравствуй, солнышко, – она порывисто поднимается с кресла, прижимает меня к своей наполовину вываленной груди и смачно целует в щеку. – Какой ты уже большой!

– Мы на прошлой неделе виделись, – напоминаю я, незаметно вытирая мокрый след от ее губ на свое щеке.

– Ну так что же? Я каждый раз умиляюсь, каким замечательным юношей ты вырос, – она на мгновение хмурится, вспомнив о чем-то, но почти сразу же ее лицо приобретает привычное легкомысленно выражение.

– Если позволите, дамы, оставлю вас, чтобы набить презренный желудок, – я картинно раскланиваюсь и ретируюсь на кухню под кокетливый смешок соседки.

Мне всегда неловко в обществе теть Аллы и ее мужа. Семь лет назад я убил их сына. Олег, мой ровесник, стал моей первой жертвой. Вышло все по— дурацки, сумбурно. Лишь чудом я избежал разоблачения.

Мы с Олегом не то чтобы дружили, – иногда проводили время. Он начал увлекаться паркуром и пытался втянуть и меня. От родителей ему здорово перепадало – они считали, и были конечно же правы, что паркур – занятие опасное. Травмы и переломы – меньшее из зол. Выполняя какой-нибудь трюк можно и шею сломать.

Изредка мы пересекались после школы, чтобы потрейсить. Втайне от родителей мы посещали трейсерские тусовки, где мастера показывали эффектные приемчики. Особенно меня впечатляли два парня, Дэнни и Свет – они были чуть старше нас, а творили такое, что дух захватывало. Первое время эта необычная субкультура развлекала меня, но вскоре интерес угас. Помню, как-то на перемене (мы учились в одном лицее), Олег предложил вечером пробраться на замороженную стройку неподалеку и побегать по этажам. Не знаю, что меня дернуло согласиться, не сильно уж я и хотел.

Так или иначе, на стройке мы оказались. Стоял ранний летний вечер, как сейчас помню – на Олеге были серый худи, широкие штаны и крутые кроссовки, «специально для паркура», как он говорил. Сторож то ли отсутствовал как факт, то ли спал где-то в подсобке, – мы довольно свободно прошли на территорию и поднялись по недостроенным лестницам на несколько этажей.

Наверное, я начал чувствовать что-то неладное, еще когда мы взбирались наверх, и Олег выглядел таким взбудораженным, настроенным на классную тренировку. Я просто подумал о том, какой он счастливый, и как драматически красиво повернулась бы судьба, умри он сейчас внезапно. Эта мысль не покидала меня все время, пока он прыгал, отрабатывая новый трюк, с балки на балку, перескакивал на бетонные перекрытия. Я тоже собирался размяться, но заметил, что мои руки трясутся – такой, знаете, мелкой, неконтролируемой дрожью, как у паралитика. Что-то стремительно вызревало внутри меня, что-то страшное и одновременно манящее.

Я сидел на бетонном подоконнике, за день нагретом знойным солнцем, и наблюдал за Олегом, изредка отвешивая комментарии и отвечая на его реплики. В голове у меня крутились мысли о моем воображаемом менторе. Я задавался вопросами: убивал ли он когда-нибудь необдуманно, поддавшись порыву? Или всегда вынашивал план, просчитывал все до мелочей? Каким было его первое убийство? Сколько лет ему исполнилось на тот момент? Что он испытывал, когда впервые лишил жизни человека?

Я думал: как несправедливо, что люди собираются в группы по интересам – прыгают со стены на стену, вяжут крючком, коллекционируют монеты, занимаются групповым сексом. А те, кто испытывает стремление убивать, обречены на одиночество.

Невеселые мысли для четырнадцатилетнего, не правда ли? Мои ровесники беззаботно радовались жизни, а я наблюдал за своим другом и прикидывал, стоит ли рискнуть и попытаться убить его – прямо здесь и сейчас. Я изучил теорию, я знал об убийствах больше, чем любой среднестатистический человек, однако в практике я представлял из себя ноль без палочки. Эта мысль разозлила меня.