Кондитер

– Давай попробуем что-нибудь посерьезнее? – предложил я Олегу, указывая на зияющий проем между двумя перекрытиями. – Добавим адреналина?

Там и расстояния-то было всего метра полтора – легко перепрыгнуть. Но пропасть внизу щекотала нервы, превращая незамысловатый прыжок в испытание воли.

Упражняясь на «твердой земле», Олег брал серьезные барьеры, перепрыгивал с крыш гаражей. Но ничего по-настоящему опасного не делал. Встретив с энтузиазмом мое предложение, он однако заколебался у края балки. Я притворился, что не заметил его страха и первым перемахнул через пропасть. А потом обратно. Это пристыдило Олега. Он отступил на пару шагов назад, давая себе место для разгона.

Я стоял рядом. Мое сердце бешено колотилось. Я знал, что сделаю это. Я не думал о последствиях, кровь в висках шумела так громко, что заглушала все мысли.

Едва Олег рванул к краю, я выбросил обе руки вперед и толкнул его в спину. Он издал возглас ужаса, его тело смешно изогнулось в попытке зацепиться за балку, и на какое-то мгновение я испугался, что у него это получится. Мне стало так страшно, что волоски на руках стали дыбом. За долю секунды я успел оплакать свое бездарно потерянное будущее, все блестящие возможности и прекрасный опыт, который не смогу пережить, потому что буду сидеть в тюрьме.

И отец! Что скажет отец? Господи, какой стыд!

Между балками серела пустота. Я присел на корточки и нагнулся, пытаясь разглядеть внизу распростертое тело – но ничего не увидел из-за слез. Я побежал по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступеней и едва не подворачивая лодыжки, и это были самые долгие тридцать секунд в моей жизни.

Олег лежал ничком на пыльном бетонном полу, из его спины торчал металлический прут, а вокруг головы растекалась огромная, темная лужа.

Я стоял в оцепенении целую вечность. Слезы душили меня, я не мог толком втянуть в себя воздух, легкие отказывались служить. Меня накрыло лавиной противоположных эмоций, столь мощных, что мой тинейджерский мозг попросту не справлялся. В полубреду я набрал телефон «Скорой помощи», а затем позвонил домой, кое-как пробормотав объяснения: Олег уговорил меня побегать по стройке и сорвался с шестого этажа.

Дальнейшее я помню смутно. Сирены, мигалки, истерика теть Аллы, серое лицо ее мужа, суровый отец, играющий желваками и кудахтающая вокруг меня мать. Со мной беседовал полицейский, я что-то сдавленно отвечал. Я так искренне, так мучительно горевал, так неподдельно винил себя в том, что не сумел отговорить друга от дрянной затеи, что только последний мерзавец мог заподозрить меня в лицемерии.

То, что я помню действительно отчетливо – это следующая ночь, когда суета улеглась, и я наконец-то оказался один, в своей комнате. Я не спал больше суток, вся это нервотрепка измотала меня, но едва я улегся в кровать и ощутил себя в абсолютной безопасности, нахлынуло столь неожиданное, неподдающееся контролю возбуждение, что пришлось удовлетворить себя несколько раз, прежде чем способность соображать вернулась ко мне.

Я был ошеломлен, и почти сразу же отключился. Утром я проснулся другим человеком. Намного более взрослым и уверенным в себе. Я понял, кто я есть и полностью принял свою сущность.

Мое второе убийство произошло лишь три года спустя, – оно было взвешенным, обдуманным и принесло мне куда больше удовольствия.

Прошла уже чертова неделя, а от А-11 до сих пор нет вестей. Фантазия рисует маловероятные версии: может быть он попал под машину, или с ним случился сердечный приступ? Но разум подсказывает мне, что старый козел медлит с ответом, потому что все еще не доверяет мне, и придумывает, как бы подстраховаться. Какого хрена? Что ему еще надо? Я и так весь как на ладони! Практически наизнанку перед ним вывернулся.

К концу второй недели молчания я не выдерживаю и совершаю глупость.

Мы на хате у Ярика, отмечаем его день рождения. Предки его свалили, отдав целый дом в наше распоряжение. Половину народу я не знаю, подозреваю, что Ярик тоже, но это никого не смущает. Вечеринка в самом разгаре, грохочет музыка, пьяные цыпочки сексуально танцуют, и с одной из них Ярик уже успел уединиться в комнате и вернуться обратно.

Мне становится скучно и я ухожу в дальнюю комнату отдыха. Это большое темное помещение с диванами и домашним кинотеатром. Музыкальные децибелы сюда практически не доносятся. Я поворачиваю выключатель и вмонтированная в стены иллюминация начинает светить мерцающим голубым светом. Плюхаюсь на диван, хватаю пульт от телевизора и бездумно переключаю каналы.

– Вот ты где, – в комнату заглядывает Соня, и следом за ней вваливаются Никита, Ярик и Дима с подружкой. – А мы гадали, куда ты мог спрятаться.

Каким-то непостижимым для меня образом я всегда оказываюсь центром любой компании. Не понимаю, как так получается. Я не самый разговорчивый парень, чувство юмора нормальное, но не выдающееся, – есть у нас хохмачи посолиднее. Я не ставлю задачи выделиться, не учу, не даю советы и не гну пальцы. Но почему— то люди тянутся ко мне. А может быть именно из-за этого и тянуться, ищут моего внимания, интересуются моим мнением? Вроде сегодня все должно крутиться вокруг именинника, так нет же – стоило мне исчезнуть, и делегация тут же направилась на поиски. Иногда это льстит, чаще – раздражает.

Соня вручает мне бокал с шампанским и садится рядом. На ней умопомрачительное вязаное платье, такое тонкое, что при желании можно разглядеть поры на ее коже. Я продолжаю лениво щелкать пультом.

– О, оставь, – просит Никита, указывая на экран. – Опять про Кондитера говорят!

– Это кто? – спрашивает Дима.

– Маньячило у нас в городе появился, – объясняет Никита, не отрывая взгляд от телевизора. – Убивает телочек, заворачивает, как конфеты и оставляет где-то на улицах. Вроде как уже троих нашли.

Пару минут все с интересом смотрят окончание репортажа криминальной хроники. Журналист рассказывает о втором случае убийства за две последних недели. Я тоже смотрю. В прессе мне уже успели дать кличку, и она мне нравится. А что? Кондитер – звучит интригующе. Не так пафосно, как «Ангел смерти», «Кровавая графиня» или «Демон колокольни», не так безыскусно как «Чулочный душитель» или «Убийца старушек», не так грубо как «Ганноверский мясник» или «Человек-горилла».

Кондитер – коротко, изящно, и с изрядной долей иронии. Идеально. Какому бы журналисту ни пришло в голову это прозвище, надо отдать ему должное. Я и сам не придумал бы лучше.

– Двадцатипятилетняя Ирина Н. была найдена мертвой в среду утром на автобусной остановке, – напоминает нам репортер. – Как и в двух предыдущих случаях, изувеченное тело жертвы было тщательно вымыто чистящими средствами, упаковано в полиэтилен, перевязанный красными лентами. У нас в студии эксперт— криминалист, профессор психиатрии….

– Да ребят, выключите эту жуть, – просит Анюта, Димкина подружка. – Праздник же у Ярика.

– Я не возражаю, – Ярик улыбается. – Если народу интересно.

Я делаю тише, но канал не переключаю. Мне любопытно, что же о личности Кондитера расскажет психолог, но передачу я смогу посмотреть и позже, по интернету.

Да, каюсь. Позавчера я снова убил. Поддался, так сказать, порыву.

– Сколько уродов вокруг, – морщит нос Анюта. У нее круглое кукольное лицо и нежные плечи, которые она демонстрирует в топике без бретелек.

На мой вкус она слишком сахарная, и будь я голодным, уже бы мысленно представлял ее надрывные вопли и кровь на пухлых губах. Но недавняя смерть на время примирила меня с действительностью. Я добр и спокоен, зверь внутри меня мирно щурится. И даже молчание А-11 не бесит меня, как прежде. Он никуда от меня не денется. Торопиться некуда. У меня вся жизнь впереди, чтобы однажды с ним познакомиться.

– Не понимаю, что у них за переклин в голове. Рождаются они такими или становятся? Вот этот, например, – Анюта тычет пальцем в экран. – Издевались что ли над ним в детстве, и теперь он мстит всем вокруг?

«Нет, глупышка, никто надо мной не издевался. Ты удивишься, какое у меня было распрекрасное детство».

– Я читал где-то, что большинство серийных маньяков переживали сексуальное насилие в раннем возрасте, – встревает Никита.

«И где ты, интересно, читал? Статусы «вконтакте?»

– А что, – Димон кивает Никите. – Логично. Уверен, если бы тебя трахнул дядя, ты бы тоже вызверился на весь мир.

«Есть у меня подозрение, что если бы Никиту трахнул дядя, он бы попросил добавки».

Все смеются. Какие у меня славные, добрые друзья, всегда готовые поржать над чужой бедой.

– А ты как считаешь? – обращается ко мне Димон.

– Насчет Никитиного дяди?

Новый взрыв смеха.

– Интересно, если бы, гипотетически, у людей вроде этого Кондитера, была возможность волшебным образом избавиться от своего жуткого стремления убивать, – куда— то в пространство бросает Соня. – Воспользовались бы они ею? Ведь не все же серийные убийцы шизофреники с генетической аномалией. Некоторые очень умные, морально стабильные личности, которым по какой-то причине, нравится процесс убийства. Убеждена, что они сами хотя бы раз задавали себе этот вопрос. Но какой давали ответ?

«Ах ты ж моя лапушка».

Я ее обожаю. Она копает чуть глубже, чем остальные. Да, я задал себе этот вопрос после второго убийства. И тогда ответ был однозначным – я бы много отдал, чтобы стать «нормальным». Организация и осуществление преступления требует массу усилий – физических и эмоциональных, это всегда риск и страх заслуженной кары. От социальных законов никуда не деться. Мы живем в обществе, и это общество очень не любит, когда кого-то насильно лишают жизни.

Однако после третьего убийства мой ответ изменился. Я почувствовал уверенность в своих силах, понял, что достаточно осторожен и предусмотрителен. Да, затрачивается много энергии и на карту ставится собственное будущее, однако удовольствие от содеянного перевешивает любой сопутствующий дискомфорт. Ради этого упоительного восторга можно смириться и со страхом разоблачения, и с одиночеством, на которое ты обречен. Не уверен, что в мире есть какое-либо иное действие, дарящее похожее блаженство. Так что нет. Я бы не отказался от своей особенности, чтобы стать как все.

– Мне кажется, что ответ со временем может меняться, – продолжает Соня. – Когда ты только ступаешь на этот путь, испытываешь неуверенность и беспокойство. И на этом этапе отказаться реальнее, чем спустя годы накопленного опыта.

Я порывисто привлекаю Соню к себе и целую. Она говорит редко, но всегда по делу.

Никита ржет:

– Смотри, Димон, как надо останавливать даму, когда она начинает грузить.

– Предлагаю снова выпить за меня! – Ярик подливает шампанское в опустевшие бокалы.

Мы кутим до утра, домой я возвращаюсь в седьмом часу и сразу ложусь спать. Просыпаюсь после обеда и впервые не бегу к компьютеру, чтобы проверить мессенджер.

Долго стою под душем, приводя себя в чувство после попойки. Обычно я пью мало – когда у тебя в башке полно компромата на себя самого, лучше оставаться в трезвом уме, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего. Вчера я позволил себе на пару бокалов больше нормы, но к счастью, ничего драматичного не случилось – во-первых, я был умиротворяюще расслаблен, во— вторых, все налакались до невменяемости, и даже если бы я что-то учудил, то никто бы ничего не понял и не запомнил.

Я намыливаюсь под горячими струями, позволяю воде расслабить каждый мускул моего тела. Жизнь радует меня, и я не перестаю благодарить ее за это. Я стою с закрытыми глазами, улыбаясь неизвестно чему и ощущаю гармонию с сущим. Я думаю об А-11, но скорее фоном. Как же его потрепала жизнь, если он так параноидально осторожен… Мне его по-человечески жаль.

Напевая, я выхожу из душа. Обедаю – наш повар Ильдар приготовил свое коронное блюдо, в котором я до сих пор не угадал ни одного ингредиента, кроме, разве что, чеснока. Немного общаюсь с отцом, играю с малой. Сегодня я бездельничаю и не испытываю ни малейших угрызений совести.

Мать заперлась в спальне, прикинувшись нездоровой, а сама переживает по поводу очередной ссоры с любовником. Я стучусь к ней в комнату и заглядываю внутрь:

– Как самочувствие, мам? Что-нибудь болит?

– Ничего у меня не болит, – мама поворачивает лежащий на кровати телефон дисплеем вниз, а потом добавляет неожиданно остроумно: – Я когда лежу, абсолютно здоровый человек. А стоит начать вставать…

Я посылаю ей одобряющий воздушный поцелуй и возвращаюсь в гостиную, где систер прыгает с кресла на кресло.

– А хочешь, – обращаюсь я к ней. – Я скажу тебе такое, что поставит тебя в неловкое положение и потребует проявить мужество и силу воли?

– Скажи, – заинтересованно просит Эмилия.

– В морозилке есть мороженое.

Мелкая тут же бежит на кухню, а сидящая неподалеку няня отворачивается, пряча улыбку.

Я заваливаюсь в кресло и какое-то время зависаю в соцсетях. Когда Эмилия в очередной раз появляется на пороге с новым мороженым, я улыбаюсь:

– Десять минут назад ты ела карамельное, а теперь какое?

– Шоколадное, – подсказывает сестра и тут же опережает мои возможные претензии: – Мама говорит, что нельзя есть однообразную пищу. Вот я и разно-обра-зю, – по слогам проговаривает она, заставляя меня заржать в голос.

Уже готовясь ко сну, я все-таки выхожу в даркнет. И вижу сообщение от А-11. Он написал его сегодня утром.

Воистину, когда перестаешь в чем-то нуждаться, оно само плывет к тебе в руки.

– Смотрю, ты разошелся не на шутку. Два убийства за две недели.

Я с улыбкой печатаю ответ:

– Отчасти виноват в этом ты сам. Я мог бы пить кофе и болтать с тобой о том о сем, а вместо этого вынужден выпускать пар неподобающим для благочестивого гражданина образом.

А.

Теперь его ник С-6. Если этот парень продолжит в том же темпе, то скоро подведет себя под монастырь. Туда ему и дорога, но сперва Тубису нужно выяснить все, что он знает о Лизе. Только по этой причине Сан Саныч решает согласиться на встречу.

– Итак? – печатает С-6. – Ты выбрал город?

– Москва, – отвечает Тубис.

– Отлично. Когда?

– Завтра.

– Ух, наконец-то ты меня радуешь, – откликается С-6. – Я думал, опять будешь тянуть резину, в своем стиле. Предлагаю встретиться в каком-нибудь баре, часов в восемь вечера.

– Место я выберу сам.

С-6 тянет с ответом, несколько раз стирает, прежде чем отправить сообщение:

– Не хочу показаться невежливым, но твоя авторитарность в данном случае неуместна. Ты выбрал город, и это уже немало. Мы встречаемся в баре – в том, какой я тебе напишу, и ты придешь туда, если тебе действительно нужна информация о Лизе.

Чертов щенок далеко не глуп, – думает Сан Саныч. Быстро ориентируется в ситуации и перехватывает руль в свои руки, едва появляется такая возможность. Ладно. Так даже лучше. Иметь дело с тупицей намного труднее – умного можно просчитать, а глупцы бывают непредсказуемы.

– Хорошо, – соглашается Тубис. – Пиши адрес.

Полночи Сан Саныч ворочается в постели, не в состоянии заснуть. Авантюра, в которую он ввязался, беспокоит его. Он не привык действовать без подготовки, и от риска не получает удовольствия. Ехать неизвестно куда, встречаться не пойми с кем ради слабой надежды вернуть однажды упущенное? Ведь он и правда поедет, и даже колебаться не будет, – вот что самое страшное. То ли мыслительные способности с годами становятся менее острыми, то ли тоска по Лизе так заела его, что он готов прибегнуть к любым методам, чтобы утихомирить ее.

Анька чувствует его тревогу – подходит к кровати и тыкается мокрым носом в ладонь.

– Все в порядке, глупая, – успокаивает он овчарку. – Иди спи.

Прежде, чем подчиниться, собака лижет его руку, а потом укладывается на пол возле кровати, не доверяя словам хозяина.

Сан Саныч приподнимается, дотягиваясь до покрывала, каким застилает постель, и сбрасывает его на пол – чтобы собаке было мягко спать. Закрывает глаза и заставляет себя ни о чем не думать, – совсем ни о чем. Пять минут спустя его дыхание выравнивается.

Это красивое, дорогое заведение, Тубису почти не приходилось бывать в таких. Народа немного, он сам выбирает столик – близко к выходу, рядом с окном.

Ему нечего опасаться – даже если вместо С-6 приедет наряд полиции, предъявить кроме невнятных виртуальных бесед и графомании Тубису ничего не смогут.

Остается еще одна версия, маловероятная, почти фантастическая: Лиза действительно жива, и это именно она вышла на след своего бывшего мучителя, чтобы отомстить. В таком случае Сан Санычу придется изрядно напрячься, чтобы выбраться из этой передряги. Он помнил, какая ярость плескалась в ее зрачках, когда он ломал ее, подчинял своей воле. Внутри ее хрупкого тела таилось столько ненависти, что хватило бы уничтожить планету. Тубис бы не удивился, явись она сюда собственной персоной, в сопровождении молодчиков с травматами. Убивать его она бы не стала – по крайней мере не сразу. И в руки правосудия бы не отдала – не в ее это духе. О, Лиза сама бы, лично им занялась, – Сан Саныч невольно улыбается, на мгновение поверив в эту больную, нежизнеспособную фантазию.

Здравый рассудок быстро возвращает его в реальность. Лиза была богата, но даже ее ресурсов не хватило бы организовать весь этот спектакль с объявившимся в городе маньяком – только для того, чтобы выманить на свет своего персонального обидчика. Нет, на театральную постановку это не походило. Кто-то взаправду убивал людей и отправлял Тубису рисунки произошедшего еще до того, как о них становилось известно полиции и СМИ. Такое Лиза учинить не могла.

Или могла?

Сан Саныч неожиданно разволновался. А вдруг он неверно оценил Лизины психические возможности? Она и раньше отличалась запредельной циничностью, а два месяца плена запросто могли превратить ее в психопата – тем более, что склонности у нее явно имелись. Что, если он собственными руками сотворил монстра, готового разрушать все вокруг ради долгожданной мести? И почему раньше такой сценарий не приходил ему в голову?

– Привет, это я, – раздается над ухом хриплый голос, заставляя Сан Саныча мгновенно собраться.

Пропитого вида мужик – лет пятидесяти – плюхается на стул напротив, вперив в Тубиса мутные глаза.