Иоганн Гутенберг

Первый документ, свидетельствующий о пребывании Иоганна Гутенберга в Страсбурге, относится к 1434 г. Скорее всего, изобретатель жил здесь и раньше. Сравнительно недавно считали, что Гутенберг приехал сюда прямо из Майнца. Сделать это было нетрудно, нужно было лишь подняться по Рейну. Утверждали, что семья перебралась в Страсбург после 15 августа 1411 г. Принимая гипотезу об обучении Гутенберга в Эрфуртском университете, мы вынуждены ныне пересмотреть старые утверждения.

Читатель помнит, что подпись Фриле Гензфляйша стоит под соглашением между патрициями и цехами, подписанным 1 февраля 1414 г. Фриле был в Майнце, но семья его могла оставаться в изгнании. Впрочем, изгнанием это не назовешь. В Эльтвилле или где-либо еще у семьи были наследственные владения, давние связи и определенные финансовые интересы. А значит, и в Эльтвилле юный Гутенберг чувствовал себя как дома.

Как уже говорилось, в 1419 г. Фриле Гензфляйш умер. В 1420 г. Иоганн Гутенберг, его брат Фриле-младший и сестра Эльза, интересы которой представлял ее муж Клаус Витцтум, вели тяжбу с Патце, дочерью Фриле-старшего от первого брака. Предметом тяжбы было наследство, оставшееся после смерти отца. Патце в ту пору была уже немолодой женщиной — ей было под пятьдесят, ее муж скончался еще в 1403 г.

Выше уже говорилось о документе, рассказывающем о тяжбе. Это первый документ, упоминающий имя изобретателя (если не считать записей в эрфуртских матрикулярных книгах). Он важен для определения возраста Гутенберга. Документ сохранился в извлечениях и в поздней копии. Был ли в ту пору будущий изобретатель в Майнце, не ясно. Быть может, Клаус Витцтум представлял и его интересы?

Тяжба происходила в 1420 г., но когда точно — неизвестно. В том же 1420 г. отношения между цехами и патрициями Майнца снова обострились, что могло заставить Гутенберга покинуть город.

14 июня 1422 г. магистрат Майнца запретил горожанам какие-либо сношения с «отъехавшими» патрициями под угрозой большого штрафа. Некоторые из патрициев вернулись. Так или иначе, но в 1427–1428 гг. Фриле-младший и его брат, именуемый в документах Хенгин цу Гуденберг, приобрели в Майнце ренту с ежегодной выплатой в 20 гульденов. Свидетельства об этом сохранились в копиях 1520 г., которые находятся в архивах Майнца и Вюрцбурга. Обнаружил документ и опубликовал в 1900 г. Карл Шорбах[108].

Вскоре, однако, опять пришлось собираться в дорогу. В сентябре 1428 г. отношения между патрициями и цехами накалились вновь. Причиной послужил эдикт о налогах, который патриции не хотели признавать. Представители цехов заявили также об отмене права патрициев занимать половину мест в магистрате и решили провести новые выборы. И на этот раз патриции применили старую тактику — они покинули город, пытаясь своим отъездом расстроить финансовое положение Майнца. В качестве посредников между цехами и патрициями выступили города Вормс, Шпейер и Франкфурт, поддерживавшие с Майнцем тесные торговые связи. 17 января 1429 г. представители этих городов собрались в Майнце. Переговоры ни к чему не привели. Цехи, во главе которых стоял городской писарь Николай фон Вёрштадт, заняли непримиримую позицию. Запомним это имя, ибо жизненные пути майнцского писаря и изобретателя книгопечатания в дальнейшем перекрещиваются.

Страсбург. С гравюры 1493 г.

27 января 1429 г. представители патрицианских семей собрались в францисканском монастыре в Майнце. Если Иоганн Гутенберг и его брат Фриле в ту пору были в городе, они несомненно участвовали в этом сборе. Патриции решили не идти на компромисс.

13 членов магистрата — представители патрициев — 29 января сложили свои полномочия.

Несколько дней спустя по решению представителей цехов был избран новый магистрат, уже без участия патрициев. Городская касса прекратила платежи по пожизненным рентам тем патрициям, которые уехали из города. Среди последних был и Иоганн Гутенберг, который, как узнаем впоследствии, не замедлил нанести ответный удар — уже из Страсбурга.

Нужно коротко сказать об институте покупки-продажи рент, составлявшем существенную часть финансовой системы средневекового города. Смысл сделки состоял в том, что человек, желавший получить ренту, платил за нее определенную сумму денег, получая взамен право на ежегодные выплаты из городской кассы. Заплатив 200–300 гульденов, можно было приобрести ренту, приносившую ежегодно 20–26 гульденов[109]. Гульден содержал 27 шиллингов, а 1 шиллинг — 12 геллеров. В 1425–1454 гг. гульден приравнивали к 19 каратам чистого золота. Полугодовое жалованье городского писца составляло 32 гульдена. За 2,5 гульдена можно было купить свинью. Мешок угля стоил шиллингов 4 геллера.

Право на ренту было пожизненным и часто передавалось по наследству. Для города продажа рент была определенным источником доходов, иногда немалых.

Иоганн Гутенберг имел несколько рент. В 1427–1428 гг. он, как мы уже упоминали, вместе с братом Фриле приобрел пожизненную ренту города Майнца, приносившую доход в 20 гульденов. 16 января 1430 г. по просьбе матери Гутенберга, названной в акте «Эльзе цу Гуденберг», величина наследственной ренты, выплачиваемой Иоганну, была снижена до 6,5 гульдена. Речь, видимо, идет о другой ренте. Документ этот, скопированный из долговой книги Майнца, нередко считают свидетельством в пользу того, что будущий изобретатель 16 января 1430 г. находился в этом городе. Между тем для покупки ренты того или иного города совсем необязательно было жить в нем и считаться его гражданином, но иногда это и требовалось.

После смерти отца Гутенберг, его брат, сестра и сводная сестра унаследовали ренту Франкфурта в размере 25 гульденов. Какую-то ренту братья имели и в Страсбурге. Фриле-младший получал ее (в размере 26 гульденов) еще в 1429 г.; в дальнейшем он завещал ее своей супруге Эльзе, урожденной Хиртц, и сыну Орту. Получал ли такую же ренту Гутенберг еще в 20-х годах, мы не знаем. Сведения о выплате ему страсбургской ренты в том же самом размере — 26 гульденов — сохранились за 1453–1455 гг.

Вернемся, однако, в Майнц. Конфликт между патрициями и цехами был улажен архиепископом Конрадом III. 28 марта 1430 г. он подписал грамоту, воспроизведенную на пергамене и скрепленную десятью висячими печатями. Грамота эта не сохранилась, но она была скопирована еще в XV в. в «Майнцской хронике», которая сейчас находится в Государственной библиотеке во Франкфурте-на-Майне. Она была введена в научный оборот еще в 1727 г. Георгом Христианом Иоаннисом[110], а полностью опубликована в 1741 г. Иоганном Давидом Кёлером[111]. Конрад III гарантировал патрициям возвращение всех их старых прав, в том числе и права на чеканку монеты. В магистрате патриции получили 12 мест из 36. В грамоте перечислены эмигранты, которым позволено вернуться в Майнц. Назван и Хенхин цу Гуденберг, в котором исследователи видят будущего изобретателя. Отмечено, однако, что в момент «умиротворения» его не было в городе.

В 1430 г. Гутенберг, скорее всего, был уже в Страсбурге. Правом вернуться в Майнц он не воспользовался. Майнц в полном соответствии со своими установлениями прекратил ему выплату ренты. Аналогичные законоположения существовали и в других городах. Так, в «Уставе о присяге» Кёльна от 5 марта 1341 г. был такой пункт: «Если какой-либо сеньор, рыцарь или оруженосец имеет ренту в Кёльне, то пока он несет все обязанности по отношению к городу и бюргерам, он может пользоваться ею. Если он немилостив и несправедлив, то вопрос о ренте рассматривается Советом; тот, кто сидит на его ренте, обязан передать ее городу…» [112]

Феодальное право, однако, предоставляло Гутенбергу возможность бороться за своевременную выплату ренты. Ответственность с городом-должником разделяли все горожане. Гутенберг мог взыскать долг с любого жителя Майнца, имевшего неосторожность попасть ему в руки. Таким бюргером по стечению обстоятельств оказался Николай фон Вёрштадт, городской писарь, один из руководителей враждебного патрициям движения цехов. Человек неординарный, превосходный оратор, он впоследствии удостоился чести, которая редко выпадала на долю представителю непатрицианского рода. Император Сигизмунд III своим указом от 4 июня 1425 г. разрешил фон Вёрштадту иметь собственный герб. В глазах патрициев Николай был главным виновником их бед.

Узнав, что Николай приехал в Страсбург, Гутенберг ухитрился захватить его и упрятать в долговую тюрьму. Иск был предъявлен на сумму в 310 полновесных рейнских гульденов — сумму весьма значительную. Гутенберг требовал от Николая клятвенных заверений, что он самолично, еще до Троицы, выплатит долг с процентами. Получить долг Иоганн уполномочил своего двоюродного брата Орта, который тогда жил в Оппенгейме в доме «Цум Лампартен».

Магистрат Майнца, видимо, незамедлительно прореагировал на арест городского писаря. Было достигнуто соглашение, и Гутенберг согласился освободить Николая. Соответствующий документ был составлен 14 марта 1434 г. и записан в пергаменном кодексе, именуемом «Протоколами контрактной палаты» Страсбурга. Кодекс до нас не дошел, но сохранилась его копия, снятая в 1745 г. архивариусом Якобом Венкером. Выдержки из нее опубликовал в 1760 г. Иоганн Даниэль Шёпфлин [113]. В 1900 г. Карл Шорбах издал полный текст этого документа [114]. В нем, в частности, говорилось, что «Иоганн Гензефляйш дер Юнге, называемый Гутемберг», скрепил своей печатью обязательство освободить Николая, городского писаря Майнца, посаженного им в долговую тюрьму.

Результаты соглашения не замедлили сказаться. Майнц возобновил выплаты. Кроме того, 30 мая 1434 г. Майнц в соответствии с пожеланием покойной матери Гутенберга согласился разделить пожизненную ренту, которую до того времени получал брат Иоганна Фриле Гензфляйш, между двумя братьями пропорционально соотношению их возрастов. Об этом документе, косвенно позволяющем определить дату рождения Гутенберга, речь шла выше.

В «Книге доходов и расходов Майнца» за 1436–1437 гг. сохранились записи, свидетельствующие о том, что Иоганн Гутенберг регулярно получал 10 золотых гульденов в счет ренты, завещанной ему сводным дядей — судьей Легеймером, а также 35 золотых гульденов в счет ренты, которую в свое время пытались реквизировать городские власти. Более того, город каждые две недели выплачивал Гутенбергу по 16 шиллингов [115].

Все эти выплаты делались не самому Гутенбергу, который жил в Страсбурге, а его зятю, мужу сестры Эльзы Клаусу Витцтуму. Расписки Витцтума сохранились в «Книге доходов и расходов». О Клаусе документы упоминают до 1449 г. Его единственная дочь, названная по матери Эльзой, вышла замуж за патриция Иоганна Гумбрехта и переехала с ним во Франкфурт-на-Майне. Брак был бездетным. Эльза, которая умерла 13 апреля 1475 г., оказалась единственной наследницей изобретателя книгопечатания, у которого детей не было.

Вопрос о том, был ли женат Иоганн Гутенберг, принадлежит к числу многочисленных загадок, связанных с судьбой изобретателя.

Архивариус Якоб Венкер в «Протоколах контрактной палаты» Страсбурга обнаружил записи, рассказывающие об одной из любопытнейших страниц жизненного пути Иоганна Гутенберга. Время этих «Протоколов» не пощадило. Но Венкер сделал из них выписки на полях своего так и не увидевшего свет труда по истории церкви в Страсбурге. Труд хранится в монастыре святого Фомы этого эльзасского города, где его обнаружил и в 1900 г. опубликовал Карл Шорбах [116].

Мы узнаем, что «Ханссе Гензефляйш фон Ментце (т. е. из Майнца. — Е. Н.), которого называют Гутенбергом», пообещал дочери страсбургского патриция Эннелин цу дер Изерин Тюр (буквально — Эннелин Железная Дверь) жениться на ней, но своего обещания не выполнил. Был ли почти 40-летний изобретатель завидной партией для знатной и богатой патрицианки? Ответить на этот вопрос трудно. Нo оскорбленная в лучших своих чувствах Эннелин подала жалобу в епископский духовный суд. Процесс начался в 1436 г. и продолжался в 1437 г. Результаты процесса неизвестны. Это послужило первоосновой для дискуссии на тему «Был ли женат Гутенберг?»[117].

Еще в XVIII в. Иоганн Даниэль Шёпфлин, познакомившись с записями Венкера, утверждал, что суд принудил Гутенберга жениться. В пользу этого мнения как будто бы говорит тот факт, что в списках страсбургских налогоплательщиков с 1442 по 1449 г. упоминается Эннель Гутенберген. Шёпфлин указал и на тот факт, что 24 февраля 1443 г. Ханссе Гутенберг заплатил годовой налог на вино за две персоны — запись об этом сохранилась в бумагах Венкера[118]. Второй персоной, по мнению Шёпфлина, могла быть супруга будущего изобретателя книгопечатания.

В новое время аргументация Шёпфлина была поддержана и развита Артуром Виссом, которому категорически возражал Алоиз Руппель. Последний сослался на «Книгу военных налогов» Страсбурга за 1443–1444 гг., где упомянуты «Эллевибель цур Изерин Тюре и Эннель, ее дочь, живущие на винном рынке». Если бы Эннелин вышла замуж за Гутенберга, утверждал Руппель, она бы жила с ним, а не с матерью. По мнению этого известного гутенберговеда, богатая патрицианка и не могла серьезно стремиться выйти замуж за Гутенберга, которому во время процесса было уже свыше 40 лет[119]. По тем временам это был старческий возраст!

Доводы Руппеля не кажутся нам вескими. Женитьба Гутенберга в какой-то мере вступает в противоречие с созданным им образом одинокого и всеми гонимого изобретателя, ведущего борьбу с враждебным ему обществом. Вспомним, что статья Руппеля, посвященная декрету курфюрста Адольфа Нассауского, который за три года до смерти изобретателя признал его заслуги, называется «Единственный счастливый день Гутенберга»[120].

Вопрос о женитьбе изобретателя книгопечатания вроде бы остается открытым. Эннелин Железная Дверь оказалась счастливой находкой для беллетристов, создававших и по сей день создающих романы, повести и пьесы об Иоганне Гутенберге. Нет, пожалуй, ни одного художественного произведения об изобретателе, в котором Эннелин бы не фигурировала. Отметим, что число романов, повестей и пьес превышает сто названий. Существуют даже специальные указатели «Гутенберг в художественной литературе»; первый из них появился еще в 1900 г.[121]

Мастер домашней книги. Влюбленные. Конец XV в.

Свидетелем со стороны Эннелин на процессе выступал сапожный мастер Клаус Шотт. Гутенбергу это не понравилось, и он, поссорившись с сапожником, назвал его «убогим, скудоумным человеком, который ведет презренный образ жизни, обманывая всех и каждого»[122]. Шотт привлек Гутенберга к суду за оскорбление. По приговору, вынесенному 30 августа 1437 г., обидчик был вынужден заплатить сапожному мастеру в качестве компенсации 15 рейнских гульденов. Оригинал записи о процессе «Шотт-Гутенберг» по сей день хранится в Городском архиве Страсбурга. Документ этот был обнаружен и опубликован в 1900 г. Карлом Шорбахом [123].

Для биографов изобретателя книгопечатания материалы обоих процессов — свидетельство о вспыльчивом, буйном характере Иоганна Гутенберга. Нужно, однако, не забывать об односторонности этих материалов. Актовые документы XV в. большей частью связаны с судебными процессами, с долговыми расписками и обязательствами, с взысканием налогов. Они рассказывают нам о неприятностях в жизни тех людей, которые нас интересуют. Повседневная жизнь человека, в которой, конечно же, было немало счастливых дней, в архивах почти не отражена.

Читатель вправе спросить, почему же тогда мы задерживаем его внимание на этих документах. При той скудости источников, которыми мы располагаем, принимать во внимание приходится каждую мелочь. Важно буквально все. Каждый из документов прибавляет какую-либо новую черточку в создаваемом нами портрете изобретателя книгопечатания. А в совокупности они позволяют установить время пребывания Иоганна Гутенберга в Страсбурге.

Возьмем, например, запись от 9 июля 1439 г. в страсбургских регистрах, фиксирующих уплату налога на вино. Сами налоговые книги утеряны, но выписки из них сохранились в бумагах Якоба Венкера[124]. Документ свидетельствует, что Ганс Гутенберг фон Ментц заплатил налог за 1,5 фудра 6 оменов вина. В переводе на современные меры это составляет 1924 л. Количество, надо прямо сказать, обильное. Может ли один человек, не спившись окончательно, поглотить столько вина в течение года? Вряд ли! Видимо изобретатель жил в Страсбурге открытым домом, часто принимал гостей, да и в деньгах не нуждался.

И в дальнейшем Гутенберг пополнял запасы винного погреба и исправно платил налог. 24 февраля 1443 г. налог был заплачен за две персоны, о чем уже шла речь выше. Вторым человеком мог быть слуга изобретателя Лоренц Байльдек или его ученик Андреа Хейльман. И тот и другой упоминаются в материалах судебного процесса «Братья Дритцен против Гутенберга». Документация процесса — один из важнейших источников, на которые опирается современное гутенберговедение.

Процесс «Братья Дритцен против Гутенберга»

Документация, о которой идет речь, содержала шесть записей, собранных в три рукописи, которые известны в гутенберговедении под индексами А, В и С. Все они хранились в так называемой Пфенииговой башне Страсбурга и были обнаружены здесь уже известным нам Якобом Венкером. Оригиналы погибли во время обстрела Страсбурга в 1870 г. во время франко-прусской войны. К счастью, к тому времени тексты рукописей были опубликованы.

Рукопись С, содержавшую постановление страсбургского совета от 12 декабря 1439 г., опубликовал в средневерхненемецком оригинале и в переводе на латинский язык еще в 1760 г. Иоганн Даниэль Шёпфлин[125]. Рукописи А и В подробно описал французский исследователь Леон де Ляборд. В 1840 г. он опубликовал оригинальный текст и его перевод на французский язык[126]. Рукопись А в свое время содержала 168 листов, переплетенных в пергамен. Называлась она «Постановление Большого совета 1439 г.». Рукопись В именовалась «Жалобы и показания Большого совета 1439 г.». В публикации Ляборда рукописи А и В частично воспроизведены факсимильно.

В 1940 г. критическое издание материалов процесса «Братья Дритцен против Гутенберга» было предпринято Отто В. Фурманом, который воспроизвел текст документов на эльзасском диалекте средневерхненемецкого языка и выполнил переводы на современный немецкий, английский и французский языки[127]. Публикация послужила основой для русского перевода, опубликованного в 1972 г. Э. В. Венгеровой-Зилинг[128]. Этот перевод мы и цитируем, рассказывая ниже о процессе.

Из документации явствует, что живший в Страсбурге Иоганн Гутенберг пользовался славой искусного и разностороннего мастера. В 30-х годах XV в. к нему обратился горожанин Андреа Дритцен с просьбой научить его шлифовать драгоценные камни. Гутенберг помог ему освоить это искусство. Впоследствии, когда Андреа умер, в оставленном им имуществе оказались «желтые, красные и зеленые камни».

Андреа Дритцен с успехом использовал полученные им знания; он полировал камни и «хорошо зарабатывал» на этом. Впоследствии, «спустя довольно длительное время», как утверждается в постановлении Страсбургского совета от 12 декабря 1439 г., Гутенберг «вместе с Гансом Риффе, фогтом из Лихтенау, занялся неким искусством, которое собирался использовать на паломничестве в Аахене». О том, что это за «искусство», постановление не сообщает. Но в других материалах процесса, в частности в свидетельских показаниях священника Антония Хейльмана, идет речь об «изготовлении зеркал для Аахенского паломничества».

Аахен, или, как в последнее время транскрибируют, Ахен, — город неподалеку от Кёльна, на самой границе с Нидерландами, в прошлом резиденция Карла Великого. Паломничество к аахенским святыням происходило каждые семь лет. В 1496 г. через городские ворота Аахена прошло в течение одного лишь дня 142 тыс. пилигримов. Торговцы и ремесленники во время паломничества привозили в Аахен товары и с успехом сбывали их здесь.

Не раз высказывалось предположение, что под «зеркалом» материалы страсбургского процесса понимают «Зерцало человеческого спасения» («Speculum humanae salvationis»). Так называлась популярная в ту пору адаптация библейского текста, повествующая о первородном грехе и его искуплении муками Христа. Известны четыре издания этой книжицы, насчитывавшей в полном виде до 58 страниц, воспроизведенных ксилографическим путем с гравированных на цельных деревянных досках зеркальных изображений текста и иллюстраций[129]. В двух изданиях текст дается на латинском языке, а в двух — на фламандском. Именно такие издания и могли найти сбыт в Аахене.

Гутенберговеды в прошлом и хотели бы видеть в «зеркалах» страсбургской документации эти опыты примитивной печати, иллюстрируя тем самым постепенный переход изобретателя к наборной технике, которая легла в основу современного книгопечатания. Документы, однако, для этого никаких оснований не дают. Речь, скорее всего, идет об обычных зеркалах, которые в XV в. изготовляли из металлических пластин, поверхность которых тщательно полировалась. Вспомним, что именно искусству полировки Иоганн Гутенберг обучал Андреа Дритцеиа. Пластины помещали в медные или бронзовые литые или штампованные рамки, изготовление которых требовало большого искусства. Занимались этим ювелиры, золотых дел мастера, к цеху которых Гутенберг был одно время приписан.

Товарищество с Гансом Риффе было заключено на условии, что Гутенберг получает две трети прибылей, а Риффе — одну треть. Это недвусмысленно говорит о ведущем положении изобретателя. Узнав о новом предприятии своего учителя, Андреа Дритцен стал просить Гутенберга принять в товарищество и его. Как рассказывается в постановлении Страсбургского совета, Андреа «просил… обучить и наставить его в этом искусстве, предлагая, что заплатит за это столько, сколько (Гутенберг) пожелает». Изобретатель согласился.

О новом товариществе узнал и друг Гутенберга Антоний Хейльман, священник, декан Братства св. Петра. Духовный сан не позволял ему участвовать в задуманном предприятии. Он стал просить Гутенберга принять в товарищество его брата Андреа. В показаниях Хейльмана, выступавшего на страсбургском процессе в качестве свидетеля со стороны Гутенберга, подробно и живо передан его разговор с изобретателем.

Отвечая Хейльману, Гутенберг сказал, что не знает, как ему поступить: «Вдруг друзья Андреа завтра скажут, что это шарлатанство, а он этого не желает».

Комментируя ответ, советская исследовательница Э. В. Венгерова-Зилинг замечает: «Если бы… договор касался изготовления простых зеркал, вряд ли Гутенберг стал бы опасаться упреков в шарлатанстве. Очевидно, дело было неизвестным и новым» [130]. Определенный резон в таком утверждении есть. Э. В. Венгерова-Зилинг сообщает, что Хейльманы владели бумажной мельницей; естественно, что они были больше заинтересованы в опытах печатания, чем в изготовлении зеркал.

Изобретатель все же согласился принять Хейльмана в товарищество. «Раз уж он сделал так много для них, — сказал он обоим Андреа — Дритцену и Хейльману, — и они во всем пришли к соглашению ничего не скрывать друг от друга, то это послужит на благо всем». Денежные дела решили таким образом. Гутенберг должен получить половину прибыли, Ганс Риффе — четверть, а Дритцен и Хейльман — по одной восьмой части. За обучение искусству изготовлений зеркал Дритцен и Хейльман согласились заплатить Гутенбергу по 80 гульденов каждый. «Эти деньги, — говорил впоследствии на процессе Антоний Хейльман, — уплачивались лично Гутенбергу за долю и за искусство и не были вложены в товарищество».

После того как соглашение было подписано, Дритцен и Хейльман переехали в дом Гутенберга, который жил в предместье святого Арбогаста. Об этом рассказывал на процессе Мидехарт Штокар. Ученики, впрочем, большей частью жили в доме мастера. Слуга Гутенберга Лоренц Байльдек утверждал на процессе, что Андреа Дритцен «часто ел у Иоганна Гутенберга, но никогда (Лоренц) не видел, чтобы он заплатил хотя бы пфенниг».

Это утверждение показалось оскорбительным Иорге Дритцену, брату Андреа. Он крикнул: «Слушай ты, правдивый свидетель! Ты мне скажешь правду, даже если я попаду из-за тебя на виселицу!» Байльдек впоследствии жаловался суду: «Иорге нагло оскорблял меня и говорил, что я подлый лжесвидетель и злодей, чем обидел меня перед богом и людьми».

Со временем, рассказывал на суде свидетель Мидехарт Штокар, Дритцен и Хейльман узнали, что «Гутенберг скрывал от них некое искусство, которое он не обязан был показывать им». К тому времени выяснилось, что аахенское паломничество, первоначально намеченное на 1439 г., отложено до 1440 г. Значит, с изготовлением зеркал можно было не торопиться. Тогда ученики стали просить мастера, чтобы он посвятил их в тайны «нового искусства». Что это было за «искусство», документы страсбургского процесса не рассказывают. Гутенберг и на этот раз согласился. Стороны быстро пришли к соглашению, условия которого зафиксированы письменным договором. Дритцен и Хейльман обязались «добавить к 80 гульденам столько, чтобы получилось по 500 гульденов». Договор предусматривал, что если бы один из подписавших его умер, товарищество должно было выплатить наследникам 100 гульденов. Остальные деньги оставались в деле. «А из форм и прочего оборудования, — свидетельствовал на суде Антоний Хейльман, — наследникам ничего не положено».

И опять же гутенберговеды задают себе вопрос: о каких формах идет речь? Не о формах ли для отливки типографских литер? В показаниях Хейльмана есть совсем уже непонятный пассаж. Ему хорошо известно, утверждал он, что, незадолго до Рождества Гутенберг посылал своего слугу к обоим Андреа принести все формы; и они были расплавлены у него на глазах, и он сожалел о некоторых из них. Но упоминание о формах многозначительно!

Чтобы заплатить Гутенбергу 500 гульденов, Андреа Дритцен заложил чуть ли не все свое имущество. Многие свидетели показали на суде, что он одалживал у них деньги. К предприятию, которое держалось в секрете, Андреа относился с энтузиазмом.

Свидетельница Барбель фон Цаберн, торговка, рассказывала на процессе, что «однажды ночью она разговаривала о разных вещах с Андреа Дритценом и, между прочим, спросила его, почему он так поздно не ложится спать». «Сначала я должен сделать это», — ответил Дритцен. Что именно «это», материалы процесса не раскрывают. Барбель в ответ сказала: «Господи, столько денег вы тратите, наверное, это стоило больше 10 гульденов».

«Ты дура, если думаешь, что это стоило мне всего 10 гульденов, — сказал Андреа. — Послушай, будь у тебя столько — больше 300 гульденов, тебе бы хватило на всю жизнь, а то, что мне это стоило почти 500 гульденов, так это даже мало, ведь потом понадобится еще, и я заложил все мое имущество и наследство».

«Упаси бог, — воскликнула Барбель, — это не удастся, что вы тогда будете делать?»

«Неудачи быть не может, — ответил Дритцен, — не пройдет и года, как мы вернем наше состояние и все будем счастливы, если бог нас не накажет».

Ночной разговор, переданный Барбель фон Цаберы с удивительной непосредственностью, говорит о многом, но, к великому сожалению, не раскрывает технической сути того «искусства», над совершенствованием которого работали компаньоны. Предприятие обещало быструю и верную прибыль, которая не шла ни в какое сравнение с суммой затрат, а они, как нам известно, были высоки.

Дритцен собирался разбогатеть в течение года. Судьба, однако, распорядилась иначе. «В день св. Иоанна Крестителя на Рождество, когда был крестный ход», Андреа заболел и вскоре умер. Об этом рассказал на процессе Мидехарт Штокар, в доме которого больной провел последние дни. Передал он и следующий разговор.

«Андреа, — спросил Мидехарт, — как ты себя чувствуешь»?

«Очень плохо, — ответил Дритцен. — Я точно знаю, что умру. Лучше бы я никогда не вступал в товарищество».

«Почему?» — спросил Штокар.

«Я хорошо знаю, — сказал Андреа, — что мои братья никогда не придут к согласию с Гутенбергом».

«Разве товарищество не имеет письменного контракта?» — удивился Штокар.

Он не знал, что контракт предусматривал выплату наследникам всего 100 гульденов.

Как предсказывал Дритцен, так и получилось. Братья покойного Иорге и Клаус потребовали, чтобы Гутенберг принял их в товарищество вместо Андреа или же вернул деньги, вложенные в предприятие. Гутенберг, ссылаясь на договор, отказал. Тогда братья обратились за помощью в Страсбургский совет. Постановление последнего состоялось 12 декабря 1439 г., оно подписано бургомистром Куном Нопе. Совет поддержал Гутенберга. «Поскольку существует документ, — говорилось в решении, — который свидетельствует, каким образом должно было произойти предполагаемое соглашение, Ганс Риффе, Андреа Хейльман и Ганс Гутенберг должны принести присягу на Священном писании, что дело было так, как сказано в вышеупомянутой записи соглашения, и что запись эта должна была служить основанием для официального договора, скрепленного печатью, если бы Андреа Дритцен оставался в живых, и Ганс Гутенберг должен также поклясться, что 85 гульденов остались ему неуплаченными Андреа Дритценом. Тогда эти 85 гульденов будут вычтены из вышеупомянутых 100 гульденов, и оставшиеся 15 гульденов должны быть вручены упомянутым Иорге и Клаусу Дритценам, и тем самым 100 гульденов будут выплачены согласно упомянутой выше записи соглашения».

Товарищество заплатило Дритценам 15 гульденов, на чем дело и было закончено.

Над чем работало товарищество? Отдельные упоминания в свидетельских показаниях и в решении совета позволили историкам сделать любопытные предположения. Прежде всего надо сказать о показаниях золотых дел мастера Ганса Дюнне, который прямо заявил, что «три года назад он заработал у Гутенберга сто гульденов на том, что относится к печатанию» — «trucken». Этот термин, употребленный здесь впервые, для нашего слуха вроде бы недвусмыслен, но ведь мы не знаем, что обозначал он[131] в 30-х годах XV в. А. Руппель связывает этот глагол с производственным процессом, который осуществляли так называемые «брифмалеры», которые неоднократно упоминаются в источниках. Эти ремесленники печатали изображения и небольшие тексты с цельных, гравированных на дереве форм. Так или иначе, но приходится признать, что за три года до процесса, еще в 1436 г., Гутенберг что-то «печатал», хотя мы и не знаем, как он это делал.

Ганс Дюнне, который произнес на страсбургском процессе это слово, был сыном Петера Дюнне, франкфуртского гравера, который изготовлял штампы для тиснения монеты. Ганс перебрался из Франкфурта в Страсбург около 1429 г. Страсбургские источники упоминают о нем еще в 1447 г., когда он уже стал гражданином этого города.

В постановлении Страсбургского совета называется свинец — основной материал для изготовления типографских литер: «Андреа Дритцен во многих случаях, когда они покупали свинец и прочее, что сюда относится, был поручителем, одалживал и оплачивал расходы», — так утверждал брат покойного Иорге; «Андреа Дритцен никогда не давал поручительств за него, ни за свинец, ни за что другое», — это установил совет. Кто прав, мы разбираться не будем. Для нас важно, что в «искусстве», которым занималось товарищество, нужен был свинец.

Упоминается и «пресс», который изготовил столяр Конрад Заспах. В прессе лежали четыре «предмета», судьба которых очень беспокоила Гутенберга. Пресс находился в доме резчика по дереву Ганса Шультхайса, жена которого была теткой братьев Дритценов. После смерти Андреа Гутенберг послал своего слугу Лоренца Байльдека к Шультхайсу. Байльдек сказал Клаусу Дритцену, который там находился: «Дорогой Клаус Дритцен, покойный Андреа Дритцен имел четыре предмета, лежавших в прессе, и Гутенберг просил вас вынуть их из пресса и разобрать, чтобы никто не знал, что это такое, потому что ему бы не хотелось, чтобы это кто-нибудь видел». Клаус согласился и пошел в мастерскую, но никаких «четырех предметов» он не нашел.

Примерно о том же рассказал на суде и Конрад Заспах. К нему в мастерскую на улице Кремергассе пришел Андреа Хейльман и сказал: «Дорогой Конрад! Андреа Дритцен умер, а ты изготовил пресс и разбираешься в деле, так пойди, вынь эти предметы из пресса и разбери их, чтобы никто не знал, что это такое».

Компаньоны заботились о сохранении тайны, что в условиях средневекового ремесла было исключительно важно. Заспах хотел выполнить просьбу, но не смог, ибо, как он сказал на суде, «вещь эта исчезла».

«Когда умер покойный Андреа, — рассказывал на процессе Антоний Хейльман, — и свидетель (Хейльман. — Е. Н.) понял, что люди захотят увидеть пресс, Гутенберг сказал, чтобы они послали за прессом, так как он боялся, что пресс увидят. И он послал своего слугу туда (в дом Шультхайса. — Е. Н.), чтобы тот разобрал пресс».

Что это был за пресс? И что представляли собой «четыре предмета», в которых как будто бы скрывалась суть изобретения?

Предположений по этому поводу более чем достаточно!

Представители майнцской школы гутенберговедения, стремившиеся в конечном счете доказать, что книгопечатание впервые появилось в их родном городе, утверждали, что термин «trucken» — «печатать» относится не к печатанию, а к тиснению. Фридрих Адольф Шмидт-Кюнземюллер писал о том, что рамы для зеркал в ту пору изготовляли путем отливки в каменные или металлические формы[132]. Усовершенствование Гутенберга, о котором шла речь на страсбургском процессе, по его мнению, состояло в том, что изобретатель перешел от отливки рам к их штамповке с помощью предварительно гравированных штампов. Конрад Заспах сделал пресс именно для штамповки. Что же касается золотых дел мастера Ганса Дюнне, то он заработал свои 100 гульденов, изготовив для Гутенберга штампы для тиснения.

Процесс гравирования штампов и использования их для тиснения и послужил Гутенбергу техническим прообразом предложенного им впоследствии способа изготовления матриц для отливки литер — с помощью гравированных на твердом металле пуансонов. Подбирая же состав сплава для отливки самих металлических зеркал (в сплав этот для твердости добавлялась сурьма), изобретатель постепенно отрабатывал состав типографского металла — гарта.

Высказывалось также мнение, что Гутенберг одновременно с зеркалами, готовил памятные значки, которые продавались пилигримам во время паломничества. Ландграф Гессенский Людвиг I приобрел в 1431 г. в Аахене при посещении знаменитого собора, воздвигнутого около 800 г. Карлом Великим, «Spiegel und Zeichen» («зеркало и значки»)[133]. Значки эти отливали из бронзы, меди или свинца. Они нередко имели небольшие надписи. Воспроизведение литых надписей могло привести Гутенберга к мысли о литье типографских литер.

Клаус В. Герхардт недавно выдвинул новую гипотезу[134]. По его мнению, Гутенберг в Страсбурге проводил опыты изготовления литер методом тиснения. Для этой цели из стали или железа делались пуансоны с гравированными углубленными изображениями букв. Тиснение осуществляли с помощью пресса Конрада Заспаха. В нижней части пресса с помощью специальной державки укреплялся брусок из мягкого металла, на котором производилось тиснение. Державка состояла из четырех частей, скрепленных двумя винтами. Эту державку и собирался вынуть из пресса Лоренц Байльдек, чтобы никто не догадался, в чем состоит суть изобретения.

По мнению многих гутенберговедов, жемчужное зерно книгопечатания — это словолитная форма. Если согласиться с гипотезой К. В. Герхардта, не следует связывать страсбургские опыты книгопечатания с книгопечатанием. Что же касается тисненых литер, то их могли использовать и для воспроизведения надписей на переплетах.

Многие исследователи, напротив, в «четырех предметах», изъятых из пресса, видят словолитную форму. Соглашаясь с этим, Густав Мори, однако, утверждал, что форма эта не предусматривала отливку литер в матрицы, а была своеобразной опокой для отливки в песок по деревянной модели[135]. С реконструкцией Мори мы познакомимся ниже.

Так или иначе, но Иоганн Гутенберг какие-то опыты печатания в Страсбурге предпринимал, это бесспорно. Выиграв процесс против братьев Дритценов, он продолжал жить в эльзасском городе и совершенствовать изобретение.

Архивные источники свидетельствуют о пребывании Гутенберга в Страсбурге вплоть до 1444 г. В долговой книге страсбургского Братства св. Фомы сохранилась запись о том, что некий рыцарь Иоганн Карле взял в долг из братской казны 100 фунтов динаров. При возвращении долга он обязался выплатить проценты в размере 5 фунтов динаров. Поручителями за должника выступили «Иоганнес Гензфляйш, называемый Гутенбергом, из Майнца, проживающий в Страсбурге» и рыцарь Лютольд фон Рамштейн[136]. Если бы Карле не вернул долг в срок или бы отказался заплатить проценты, это обязаны были сделать поручители.

Документ говорит о том, что финансовое положение Гутенберга в этот момент было устойчивым и прочным. Поручителями выступали состоятельные и уважаемые горожане. Проходит, однако, незначительный срок, и Гутенберг сам становится должником. 17 ноября 1442 г. он одалживает в том же Братстве св. Фомы 80 фунтов динаров[137]. Размер процентов определен в 4 фунта, т. е. в 5 % годовых. Проценты нужно было выплачивать ежегодно в день св. Мартина. Поручился за изобретателя страсбургский горожанин Мартин Рехтер. В качестве залога Гутенберг предложил ренту размером в 10 золотых гульденов, которую он унаследовал от своего сводного дяди Иоганна Легмейера, майнцского судьи.

Из расчетных книг Братства св. Фомы явствует, что Иоганн Гутенберг регулярно в день св. Мартина с 1444 по 1457 г., когда он жил уже в Майнце, уплачивал проценты по долгу[138]. В 1458 г. он прекратил выплаты. Братство подало на него в суд[139].

Впрочем, мы несколько забежали вперед. Вернемся в Страсбург, где Иоганн Гутенберг после процесса с братьями Дритценами продолжал работать над изобретением. 22 января 1444 г. Ганс Гутенберг и Андреа Хейльман упомянуты в списке лиц, приписанных к цеху золотых дел мастеров[140]. А значит, товарищество еще существует, занимается совершенствованием неизвестного нам искусства и заботится о получении официального статуса.

24 февраля 1443 г. и 12 марта 1444 г. Гутенберг платил налог за вино, причем не за одного, а за двух человек[141]. Последняя из этих записей — самое позднее упоминание о пребывании изобретателя в Страсбурге. Сохранился, правда, еще один документ, который, однако, не датирован. Примерная дата может быть установлена в связи с событиями, которые вызвали его к жизни.

В 1444 г. над Страсбургом нависла угроза нашествия арманьяков — феодальной группировки, которой предводительствовал граф Арманьяк. Она боролась за власть с бургииьонами — сторонниками бургундских герцогов. Сохранился список страсбургских патрициев-ополченцев, относящийся, видимо, к тому периоду, когда город готовился встретить арманьяков. Список обнаружен в архиве Страсбурга Карлом Шорбахом и опубликован в 1892 г.[142] В нем упомянут и Ханссе Гутенберг, который должен был в случае войны стать ополченцем и обеспечить «пол-лошади», т. е. заплатить сумму, необходимую для приобретения с кем-то на пару и содержания боевого коня.

Следующий документ, в котором упомянуто имя Гутенберга, составлен 17 мая 1448 г. Из него явствует, что изобретатель в это время находился уже не в Страсбурге, а в Майнце.

Что делал он между 12 марта 1444 г. и 17 мая 1448 г., мы не знаем. Есть, правда, различные гипотезы, намечающие маршруты Гутенберга в годы странствий. Но прежде чем рассказать о них, поговорим о дате изобретения Гутенберга.

Когда Иоганн Гутенберг изобрел книгопечатание?

Ответить на вопрос было бы легко, если бы в нашем распоряжении имелись издания, точно датированные и подписанные изобретателем. Таких изданий, к великому сожалению, нет.

Древнейшая датированная печатная книга, в которой указаны имена типографов, — это Псалтырь, выпущенная в свет в Майнце Петером Шеффером и Иоганном Фустом 14 августа 1557 г.

В знаменитой 42-строчной Библии, которую некоторые современные исследователи считают вообще самой первой печатной книгой, выходных сведений нет. Но на одном из ее экземпляров, который ныне находится в Париже, есть записи художника-рубрикатора, датированные 15 августа 1556 г. Таким образом, можно утверждать, что этот шедевр первопечатания увидел свет по крайней мере раньше указанной даты.