Ганг, твои воды замутились. Три брата

Так пела звонкоголосая красавица, а ее подружки поднесли ей платок. Ганга надела его, закружилась в танце и исчезла за строем девушек. Но вот они расступились, и Ганга вышла в круг с цветочной гирляндой в руках.

Наступала кульминационная минута праздника.

Нарендер ничего не видел вокруг, кроме сияющих глаз возлюбленной. Она приближалась к нему. Вот он ощутил теплую упругость лепестков на своей коже, и ароматная гирлянда — символ бракосочетания — уже была на его шее.

По рядам местных жителей пробежал сдержанный гул. Виру вскочил с места и подбежал к несостоявшемуся зятю:

— Что это такое? Твоя сестра опозорила меня!

— Я ничего не могу поделать, таков обычай, — развел руками Тхакур. — Она сама выбрала себе мужа.

— Мужа? — взбеленился торговец. — Какой-то заезжий студентишка поманил ее — и она забыла обо всем! Забыла свой долг!

— Послушайте, господин, — терпеливо объяснил Тхакур, — мы люди бедные, но никому ничего не должны.

— Ах вот как! Уж не думаешь ли ты, что Виру потерпит издевательства от какой-то деревенщины?

С обоих сторон к горцу придвинулись усатые круглые физиономии:

— Эй, приятель, ты слишком грубо разговариваешь с нашим хозяином.

Тхакур взял ближайшего за плечо двумя пальцами и легонько отстранил в сторону. Разбойник охнул от боли и отшатнулся, чуть не сбив с ног своего приятеля.

— Осторожнее, — сказал горец, — у нас здесь очень крутые склоны.

Возникшая ссора не укрылась от глаз местных жителей. Кое-кто из горцев встал с места и подошел ближе.

— Что случилось, Тхакур? — спросил сосед. — Может быть, тебе помочь?

— Нет, спасибо, — ответил горец. — Вот встретил старых знакомых, но они торопятся уехать из нашего села.

Видя, что тучи сгущаются, Виру, как наиболее хитрый, отдал команду:

— Мы уходим, но мы еще вернемся!

Компания отошла в сторону, огрызаясь и ворча, словно стая бродячих собак. Когда́ они завернули за угол почты, Виру сунул руку в карман и достал свое самое верное оружие — увесистый бумажник.

— Вот деньги, — он достал пачку банкнот и протянул ее старшему, — надо отделать этих негодяев, чтобы они меня надолго запомнили! Я не из тех, кто прощает обиды!

Верзила торопливо рвал деньги из рук торговца.

— Хозяин! Да за такие деньга мы этого парня разорвем на части!

На холме, возвышающемся над деревней, стоял древний храм. К нему вилась тропинка, утоптанная многими поколениями горцев.

Храм, сложенный из светло-коричневого песчаника, будто впитавшего в себя солнечный свет, поднимался высоко в небо. Венец ступенчатой башни — сикхары чернел четким геометрическим контуром на фоне горящего зеленым огнем неба.

По тропинке медленно поднималась пара — молодой человек в городской одежде и юная девушка-горянка. Чуть позади за ними следовал высокий человек с топориком, заткнутым за пояс.

Юноша и девушка вошли в храм, двери закрылись, и безмолвный провожатый встал на страже, охраняя покой влюбленных.

Через некоторое время у подножия холма показались слабые огни — кто-то поднимался к храму по-воровски, стараясь до поры не обнаруживать своего присутствия.

Страж нахмурился. Он вытащил топорик, сложил руки крестом на груди, устроив оружие на сгибе локтя. Из такого положения Тхакур мог метнуть топорик без всякого труда и точно в цель. Этой наукой горцы овладевали с детства — каждый из них мог, взявшись за обух, вырезать ложку, а перехватив за рукоятку, одним точным ударом расколоть увесистое полено.

Неясные тени приближались. Они предусмотрительно погасили фонарики и теперь приближались из темноты, словно демоны мщения.

— Стойте! — выкрикнул страж. — Кто вы и что вам здесь надо?

Не отвечая, люди продолжали приближаться. Они все еще не были отчетливо видны из-за того, что прятались в тени храма. Но вот луна выскользнула из полупрозрачного облака и тут же пробежала ртутным блеском по лезвиям ножей в руках пришельцев.

— Ах вот как! — пробормотал Тхакур.

Одним прыжком он преодолел расстояние, отделяющее его от незваных гостей. Пригнувшись, горец еле успел увернуться от просвистевшего над его головой ножа, тут же нанес ответный удар и отскочил.

Сдавленный стон показал, что Тхакур не промахнулся.

— Убейте его! — раздался знакомый голос.

— А, ты пришел! — воскликнул горец. — Так не прячься, Виру, за спины своих наемников. Выходи, если ты мужчина!

Но торговец не стал рисковать, он подтолкнул вперед бандитов. Один из них заскочил сзади и успел полоснуть ножом плечо Тхакура. Горец мгновенно ответил смертельным ударом.

— Ну, что же вы? — завопил Виру. — Не можете справиться с одним человеком?!

Сразу двое бросились на противника — и повалились на землю, обливаясь кровью.

Тхакур прислонился к шершавой стене храма. Он тяжело дышал, оглядывая бандитов. Их оставалось трое. Силы были неравны — страж истекал кровью, струящейся из ран, а бандиты еще не вступали в бой. Но горец ни за что не покинул бы своего поста — он оберегал счастье своей сестры.

Слишком много крови было пролито в эту брачную ночь.

— Бросайтесь на него разом! — крикнул торговец, прячась за спины. — Убейте его!

Бандиты последовали его совету. У них в руках тоже были топорики, и они тоже умели ими пользоваться. Взмахнув страшным оружием, головорезы обрушили его на горца.

Тхакур остановил топоры, выставив перед собой рукоять, и так рванул ее на себя, что вырвал оружие у бандитов.

— Да вы не справитесь даже с женщиной! — завизжал Виру.

Наемники схватились за ножи. Тхакур несколькими ударами покончил с ними и бросился на торговца. Тот завизжал от страха и пустился наутек, но горец все же успел зацепить его по ноге. Преследовать Виру у него уже не было сил. Он повернулся и пошел к дверям храма, чтобы занять свой пост.

Это была роковая ошибка.

Обливаясь кровью, торговец поднял чей-то брошенный топорик и швырнул его в спину Тхакура.

Горец пошатнулся, молча упал вперед, обхватив руками витую колонну храма. Безжизненное тело Тхакура сползло по камням и уткнулось лицом в порог святилища.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Ранним утром Ганга проснулась и долго смотрела на своего возлюбленного, ставшего ее мужем. Нарендер еще спал, утомленный ночью.

Выскользнув из-под покрывала, она оделась и пошла к выходу, чтобы совершить омовение.

Первые лучи били сквозь окна, разбросав золотые ковры на каменном полу храма. Ганга ступала по ним, прислушиваясь к тому, что происходило с ней, какие волшебные превращения сделали ее жизнь совсем другой, не такой, какой она была прежде.

Она открыла дверь, и дикий крик вознесся к бездонному небу — у порога храма она увидела бездыханное тело своего брата.

Беда пришла в тихую горную деревню. Только что Ганга проводила своего брата в последний путь на шмашан — место сожжения мертвых. На каменной платформе его сожгли, и пламя погребального костра вознесло Тхакура туда, откуда уже не возвращаются.

Нет больше смелого горца, но душа Тхакура будет жить на земле в другом облике, достойном его подвига.

Еще не успели остыть камни шмашана, а в деревне уже появился низкорослый, худощавый человечек, облаченный в мундир. Это был следователь.

Полицейского очень заинтересовала загадочная трагедия возле храма. Не осталось ни одного свидетеля. Труп Виру нашли у подножия холма по кровавому следу. Топорик задел бедренную артерию, и торговец истек кровью, так и не добравшись до ближайшего дома.

— Не может быть, чтобы все так гладко получилось, — говорил следователь. — Все друг друга поубивали, и в живых никого не осталось. Нет, я знаю эти штуки. Кое-кто решил всех перехитрить!

— Что вы имеете в виду? — спрашивал староста деревни. — Мы в горах привыкли читать следы, как книгу. Все ясно показывает, как было дело. Тхакур бился до конца, чтобы защитить свою сестру. Он погиб славной смертью.

Следователь что-то записал себе в блокнотик, с которым он никогда не расставался.

— А вот я думаю, что был еще третий человек, который и нанес последний удар.

Уж очень хотелось полицейскому отличиться и прибавить себе еще один шеврон на рукаве. Целыми днями он рыскал по деревне, задавал горцам непонятные им вопросы, мерял рулеткой камни возле храма, прятался в кустах возле мостков, где женщины стирали белье, заодно перемывая косточки ближним, да так ничего нового и не выяснил.

Следователь провел несколько допросов, которые он называл беседами, с Нарендером, Гангой. Поговорил с руководителем группы студентов, даже Вишну допросил. И все же пришлось ему признать поражение. Его пинкертоновские версии не нашли никакого подтверждения. Следователь еще немного побыл в деревне, поправляя здоровье целебным козьим молоком, которое ему так понравилось, и вскоре уехал.

Старосте показалось, что он неохотно покидал деревню. Но, видимо, следователь не мог жить без преступлений, а в горах их было так мало, что блюститель порядка затосковал без громких ограблений и ужасных убийств.

Вскоре пришла пора расставаться влюбленным. Обвенчанные горами, Нарендер и Ганга стали мужем и женой. Юноша искренне в это верил. А бесхитростной Ганге не нужно было больше никаких формальностей — она выполнила старинный обряд ночи полнолуния, и в глазах всех местных жителей стала законной женой горожанина.

Влюбленные прощались на берегу реки, которая свела их, слила воедино, превратив в одно целое. Так безымянные ручьи, соединяясь, образуют могучую реку.

— Твоя ганга, господин, — сказала девушка, протягивая серебряный сосуд с драгоценной влагой.

Юноша опустил глаза, принимая кувшинчик. Он все же чувствовал неловкость своего отъезда. Это было похоже на бегство.

— Сейчас я уезжаю один, но скоро вернусь и заберу тебя с собой. Мне надо только получить благословение бабушки. Знаешь, какая она у меня хорошая!

— Я буду ждать вас, господин, даже если вы не вернетесь. Я буду ждать, пока живу.

— Ну что ты! Я уверен, разлука не будет долгой.

Ганга наклонилась и прикоснулась к его ногам:

— Я сильная, вытерплю разлуку. Но не допусти, господин, чтобы твоя Ганга стала несчастной. Пусть наша любовь останется чистой, как священная вода, которую ты увозишь с собой.

Юноша смотрел в ее прозрачные глаза, стараясь запомнить любимую в ее печали. Он хотел увезти с собой ее образ, меняющийся, словно река: вот она сверкает и искрится под солнечными лучами, а вот она хмуро бурлит, разбрасывая дождь холодных брызг.

А между тем студенты уже сидели в автобусе. Ждали одного Нарендера. Профессор волновался, спрашивал Вишну, где его друг, но тот лишь пожимал плечами.

— Что же делать? Мы же не можем уехать без него! Я же с утра всех предупредил, неужели нельзя было подготовиться?!

Но вот, наконец, прибежал долгожданный опаздывающий, вскочил в тронувшийся автобус. Двери с шипением захлопнулись. Автобус легко покатил под уклон.

Нарендер сел рядом с Вишну, который придерживал для него место. Юноша сначала сидел молча, уставившись в одну точку, не отвечая на расспросы друга. Но вот он случайно обернулся и увидел бегущую по отвесным камням над дорогой фигурку. Он сразу узнал ее.

Ганга провожала возлюбленного. Она вышла по тропе к изгибу дороги и теперь неслась по склону, цепляясь за деревья, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви. Ей хотелось увидеть хотя бы автобус, в котором уезжает ее любимый. Она не подавала виду, как тяжела разлука, потому что знала — он будет переживать и мучиться. Пусть в памяти останется прежняя Ганга — веселая и жизнерадостная.

Но теперь ее никто не видит, никто не заметит слез, бегущих по щекам. Несчастная женщина потеряла все в одночасье — единственного брата и мужа. Теперь она осталась совсем одна. Переполнявшая душу тоска выплеснулась в песне.

Любимый, ты уехал, и весь мир Без тебя померк. Возвращайся ко мне скорее, Без тебя мне нет жизни!

Гулкое эхо подхватило песню Ганга и долго носило ее в горах, пока не занесло в открытое окно автобуса.

Нарендер вздрогнул. Он услышал прощальные слова любимой, которые ветер прошептал ему, ласково растрепав густые волосы.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Нарендер не мог дождаться, когда в окошко такси увидит чугунную решетку ворот своего дома. Все-таки это удивительно — вернуться домой после долгого отсутствия, а оно казалось просто бесконечно долгам из-за множества важных событий, случившихся в это время, и серьезных перемен, происшедших с ним.

Что такое родной дом, понимаешь даже не вдали от него, а когда подъезжаешь к нему, минуя с детства знакомые перекрестки, соседские особняки, перед которыми, как всегда, стоят сторожа, лица которых видел каждый день, направляясь в школу. Кажется, что, как только войдешь в свою дверь, произойдет что-нибудь удивительное, радостное. Думаешь о том, как счастливы будут все вновь увидеть тебя — тем более таким повзрослевшим, изменившимся. Улыбаешься от одной мысли о том, сколько новостей привезешь сам и узнаешь от родных. А какое удовольствие сесть опять в свое кресло, принять из рук матери чашку с дымящимся чаем, заваренным так, как делают это только здесь, в твоем доме, и больше нигде на свете, а потом лечь в свою постель на крахмальные простыни и, уставившись взглядом в причудливый узор шторы, думать о том, что завтра наверняка начнется новая, удивительная жизнь в любимом и любящем доме.

Для Нарендера это возвращение — первое серьезное возвращение после первой серьезной и значительной отлучки — было еще более обещающим, чем для любого другого человека в Калькутте, — ведь оно означало еще и скорое воссоединение с той, о которой так болело его сердце, будто потерявшее в горах свою лучшую половину. Ему надо только объяснить все родным, получить их благословение, чтобы отправиться за Гангой — за его женой перед всевидящими богами.

Нарендер в душе понимал, что убедить отца в том, что его отношения с Гангой — самое важное в жизни, ему вряд ли удастся. Но мать и, главное, бабушка — они поймут. Они простят его за несогласованный с ними поступок и дадут свое благословение этому браку. Да и отец… Сейчас Нарендеру казалось даже, что и тот не сможет противиться силе урагана, подхватившего его сына и унесшего в горы, туда, где, может быть, сходят на землю боги.

«Все будет хорошо для нас с тобой, Ганга, и скоро ты войдешь в этот дом как его молодая хозяйка», — думал Нарендер, мысленно давая любимой обещания и произнося слова, которые не успел сказать, глядя в ее синие глаза.

— О, господин! — пораженно отшатнулся от него привратник. — Вы приехали?

— Приехал, приехал! — рассмеялся Нарендер, готовый сейчас обнять каждого, кто попадется на его пути. — А ты думал, это мой дух ломится в ворота?

Опережая слугу, побежавшего в дом сообщить радостную весть, Нарендер быстрее ветра промчался в холл и полетел по лестнице.

— Мама! — закричал он, увидев выходившую из своей комнаты с чашкой в руках Ситу. — Мамочка!

— Нарендер! — она бросилась к нему, расплескивая какую-то жидкость из накренившейся чашки. — Как ты? Как доехал? Не заболел? Устал?

— Не слишком ли много вопросов сразу, — улыбнулся он, обнимая ее. — На все отвечу, а теперь скажи, где бабушка?