Ганг, твои воды замутились. Три брата

Сита почувствовала, как ее чуть кольнула застарелая ревность: все дети, вернувшись после долгого отсутствия, ищут мать, а Нарендер — свою любимую бабушку. Но, впрочем, Сита знала, почему так вышло, и не могла ни в чем упрекнуть ни его, ни Деви.

— Я здесь! — раздался снизу счастливый голос, и Нарендер, свесившись через мраморные перила, увидел, что Деви ждет его у подножия лестницы, вынырнув откуда-то на своей быстроходной коляске.

Прыгая через три ступеньки, он спустился к ней и, прижавшись на мгновенье, принялся от избытка чувств кружить ее экипаж.

— Хватит! Хватит, полоумный! — закричала Деви. — Что ты делаешь?! Я сейчас упаду!

— Да кто ж тебе даст упасть, пока я жив?! — удивленно воскликнул внук. — Ты на это даже не рассчитывай. Как я скучал по тебе!

— А по мне ты, конечно, скучал далеко не так сильно, — вышел из кабинета отец. — Я вряд ли могу рассчитывать на такое бурное чувство, но…

— Ошибаешься, — перебил его Нарендер, любивший сейчас целый свет. — Я очень рад тебя видеть.

Он подошел к отцу и низко поклонился, коснувшись руками его стоп. Джави не мог не почувствовать, что его порыв был искренним. Это так взволновало его, что он не знал, что сказать сыну, и покраснел, боясь, что все заметят его растерянность.

Но всеобщее внимание было приковано к Нарендеру, радующемуся, как ребенок.

— Мы ждали тебя завтра, мой мальчик, не все успели сделать к твоему приезду, — извиняющимся тоном произнесла Сита.

— Так может, мне уйти и переночевать на вокзале, чтобы увидеть вас утром в полном блеске? — рассмеялся сын. — Неплохая идея!

— Плохая, — обиженно сказала бабушка. — Ты что, не замечаешь, как украшен дом?

— Только слепой не заметил бы всех этих гирлянд, фонариков и шелковых пологов. Можно подумать, вы встречаете не меня, а королеву Британии, — удивился Нарендер, разглядывая праздничную пышность убранства холла. — Что, так сильно соскучились?

— Ты слишком самонадеян, — не удержался и вставил в своей обычной манере Джави. — Повод для всего этого отнюдь не твое возвращение. Хотя, конечно, мы все ужасно рады, — добавил он неожиданно, спохватившись, что говорит с сыном не слишком дружелюбно, и стараясь загладить впечатление, которое могли произвести его случайно вырвавшиеся слова.

Но Нарендер не придал им особого значения, он весь был поглощен своей радостью от встречи с домом и бабушкой.

— Сейчас ты получишь то, о чем меня просила, — пообещал он. — Эй, кто-нибудь, принесите-ка серебряный сосуд — он в моей сумке.

Несколько слуг из тех, что толпились в дверях, разглядывая молодого господина, вернувшегося, наконец, из своих странствий, бросились исполнять его просьбу.

— Мне столько нужно тебе рассказать, — покачал Нарендер головой, обращаясь к бабушке. — Ты будешь очень удивлена, когда все узнаешь. Со мной приключились удивительные вещи…

— Нет уж, дорогой, сначала я, — остановила его Деви. — Возраст, отбирая почти все, оставляет некоторые преимущества — в частности, право говорить первой. Я его торжественно требую! — шутливо произнесла она.

— С неохотой подчиняюсь, — склонился Нарендер. — Но только потому, что ты выглядишь семнадцатилетней девчонкой — женщинам старше этого возраста я ничего не уступаю.

— Скоро будешь уступать одной, лет этак двадцати двух, — пообещала Деви. — Радуйся, мой мальчик, скоро ты станешь мужем.

— Что? — не понял Нарендер. — Ты имеешь в виду посвящение в рыцари, что ли?

— Какой ты глупый, совсем мальчишка — одни рыцарские сказки на уме, — погрозила ему пальцем бабушка. — Я говорю о свадьбе! А завтра в этом доме — помолвка.

— Чья? — Нарендер оглянулся, как бы пытаясь прочесть по лицам присутствующих, что зародившиеся у него подозрения беспочвенны.

Все заговорщически улыбались, пугая его этим еще больше, а из-за спины матери неожиданно вышла Ратха с пылающим от смущения лицом. Сита обняла ее и прижала к себе.

— Моя? — с ужасом спросил Нарендер, еще надеясь, что это окажется нелепой ошибкой.

— А чья же еще? — торжествующе спросила бабушка. — Конечно, твоя с этой прелестной девушкой, от которой ты наверняка давно уже без ума.

Нарендер посмотрел на невесту взглядом, полным ужаса. Если бы Ратха подняла на него глаза, она сразу поняла бы, какое отвращение внушает ему мысль о помолвке. Но она не рискнула сделать это, вконец смущенная моментом. Ее раскрасневшееся лицо было прекрасно, но от этого Нарендеру стало еще хуже. Если бы ее не было сейчас здесь, он закричал бы во все горло, протестуя против нелепой мысли женить его на нелюбимой девушке. Но сделать это при ней? Нанести ей такое чудовищное оскорбление было выше его сил. «Только бы удержаться, не застонать от резкой боли, не выдать своего смятения! — молился он про себя. — Только бы вынести все это до той минуты, когда Ратха покинет их дом!»

— Ганга, господин!

Нарендер вздрогнул. Ганга? Откуда она здесь?

Перед ним стоял слуга, сжимая в руках сосуд, полный волшебной влаги. Нарендер закрыл глаза, и ему вдруг послышался высокий и чистый голос любимой, поющей о реке, несущей людям спасение и надежду.

«Спаси и меня, о ты, вода из Ганга, — подумал юноша, — я нуждаюсь в твоей помощи сейчас, как никогда. Дай мне силы вынести все это, никого не унизив и не ввергнув в такое же отчаяние, в каком сейчас я сам».

— Что с тобой? — испугалась Деви, взглянув на его бледное лицо.

— Нет, ничего, задумался немного, — встрепенулся внук. — Все в порядке.

Сита, увлекая за собой Ратху, спускалась по лестнице, и Нарендер краем глаза со страхом наблюдал за их передвижениями, опасаясь, что Ратха подойдет к нему слишком близко и ему захочется броситься от нее прочь, что с этим невозможно будет справиться.

— Поздоровайся с невестой, сынок, — напомнила мать, поравнявшись с Нарендером, вцепившимся в кресло бабушки, чтобы поскорее исчезнуть с ним в ее спальне.

— Мне очень приятно, Ратха, видеть тебя у нас в доме, — покорно выдавил из себя юноша, не решаясь поднять глаза.

— Какой же ты невозможный, Нарендер! Совсем, видно, одичал в горах! — Деви сказала это, смеясь, но Нарендер сразу уловил в ее голосе, что она поняла, что что-то тут не так, и теперь пыталась оправдать в глазах Ратхи его смущение и холодность.

Он скрылся за дверью бабушкиной комнаты, чувствуя на себе внимательные взгляды. Нарендер думал, что это смотрит недоумевающая Ратха, но он ошибался.

На него с тревогой и подозрительностью глядели прищуренные глаза отца. Сын что-то скрывает, сразу понял Джави. И еще… Он совсем не рад этой помолвке. Больше того, он в шоке от того, что ему придется жениться на Ратхе. И, скорее всего, он думает, что ему удастся избежать этого!

«Ну нет! — решил Джави, сжимая кулаки от злости. — Только я подумал, обрадованный теплой встречей с тобой, что период напряженности в наших отношениях позади, как ты готовишь мне новое испытание?! Но на этот раз выйдет по-моему. Я обещаю тебе, всем окружающим, а главное себе самому, что если ты на ком-нибудь женишься, то это будет дочка Чанхури! И, мне кажется, у меня все сто шансов из ста, потому что твоя вечная союзница, заступница и спасительница — моя мать — полна желания увидеть эту свадьбу. На этот раз она не станет помогать тебе одурачивать меня — мы с ней ведем общую игру, и если ты не хочешь жениться, то ты против нас обоих!»

— Я… Я, пожалуй, пойду, — тихо сказала Ратха. — Вам всем надо отдохнуть… И папа, наверное, беспокоится.

Ее не стали удерживать ни Сита, ни Джави, понимая, что поведение сына нанесло девушке удар, от которого ей надо оправиться.

— Да, ты права, всем надо отдохнуть — ведь завтра помолвка, — твердо сказал Сахаи. — Завтра решится ваша судьба — твоя и Нарендера. До утра, дорогая, мы ждем тебя в нашем доме.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Бабушка, она прекрасна, она чиста и искренна, в ее душе я читаю, как в открытой книге, и не устаю поражаться величавой простоте того, что нахожу там. — Нарендер говорил уже два часа, без устали рассказывая Деви о достоинствах той, которая ждала его в горах.

Деви молчала. Сначала она почти не слушала его, потрясенная первой вестью о случившемся. Бабушка в одно мгновение ослепла и оглохла от того, что поведал ей вернувшийся из своих странствий внук, и сидела без движения, уставившись в одну точку, не в силах сосредоточиться. Потом страшная картина стала понемногу складываться у нее в голове: Нарендер попался в горах в лапы какой-то хитрой авантюристки, которая сумела привязать его к себе недостойным для порядочной девушки способом. Она пренебрегла древними законами, воспользовалась его наивностью и невинностью, опутала и опьянила своей красотой, в чарах которой сомневаться, увы, не приходилось.

Деви вдруг почувствовала, что ненавидит эту незнакомую женщину так, что готова пожелать ей всякого зла, рискуя навсегда испортить свою карму. Сила этого чувства напугала ее, заставив внезапно задуматься о том, почему так легко досталась этой горянке ее добыча. Ведь Нарендер совсем не прост и уж тем более не дурак. Конечно, первый сексуальный опыт очень серьезно влияет на молодого человека, заставляет его думать, что та, кто доставила ему такие сильные и необыкновенные ощущения, самая прекрасная, желанная и даже единственная женщина на свете. И все-таки почему у Нарендера и мыслей, как оказалось, не было пережить все это с Ратхой, а дикарка из гималайских ущелий заставила его полюбить ее и сделала счастливым?

Деви стала понемногу прислушиваться к тому, что говорил ей внук, анализируя не его слова, а интонацию, жесты, выражение лица. Сомнений не было — мальчик не просто влюблен, опьянен страстью. Чувство, которое пылает в нем, сильней, чем горячечная жажда наслаждений. Он полон любовью и… Он счастлив!

«О, боги! — испугалась Деви. — Он любит эту женщину! Он хочет сделать ее своей женой, привести в этот дом, прожить вместе с ней жизнь! Что же делать?»

Деви не была спесивой брахманкой, судящей всех людей согласно тому, к какой касте они принадлежат. Но длинная вереница предков, принадлежащих к браминам и гордившихся этим, не была для нее пустым звуком. У всякого свободомыслия есть свои границы, считала Деви. Можно дружить с кем угодно, даже с неприкасаемыми, приглашать их в дом, учиться вместе с ними, есть за одним столом. Но жена — это даже не самый близкий друг! Ей не скажешь: «До свидания, дорогая, увидимся завтра!» и не уйдешь в свой мир, построенный в соответствии с обычаями и традициями общества, к которому принадлежишь. С ней делишь все, и даже кровь мужа и жены смешивается в детях.

Бабушка никогда и представить себе не могла, что ее внук мог избрать невесту, которая не принадлежала бы к брахманам. Но эта девушка из Гималаев — она, как это следует из несвязных речей Нарендера, вообще ни к какой касте не принадлежит! Участь людей, не имеющих никакой касты, во всей Индии еще плачевнее, чем судьба кшатриев-неприкасаемых. Касты лишают за страшные прегрешения — например, вдову-брахманку, осмелившуюся вопреки древнему закону вновь выйти замуж. Куда лучше быть свинопасом или уборщиком нечистот, но иметь все-таки какое-то свое, зафиксированное место в обществе, чем жить вне предписанного богами устройства мира. И чтобы женщина, выросшая без касты, стала женой младшего из Сахаи?

Нарендер что-то все время твердил о голубых глазах. Сначала Деви думала, что это только поэтическая метафора, родившаяся у ее романтика-внука из-за пейзажа, на фоне которого прошел его бурный роман. Вода Ганга протекла через его душу, расцветив все своими красками. Но понемногу Деви стала с большим доверием относиться к тому, что девушка действительно обладала этим редким цветом глаз. Но ведь она не европейка! Так далеко в горы забиралось не так уж много британских офицеров, чтобы в нескольких поколениях оставить незаконным детям свои северные глаза. Возможно, она принадлежит к бирманской или тибетской народностям, живущим в Гималаях — на северных и северо-восточных склонах — шарпам, нага или еще каким-нибудь. Или она адиваси — одна из потомков дравидийских племен, населявших Индию еще до прихода сюда арийцев. Оттесненные в горы из плодородных долин, они до сих пор живут обособленной от остального населения жизнью, даже враждуют с ним, не желая смириться со своим положением угнетенных. Они даже не настоящие индуисты! Конечно, индуизм отчасти «переварил» их религиозные культы, впустив множество местных богов в свой перенаселенный пантеон, но сами адиваси по-прежнему молятся своим кумирам, предпочитая их всемогущим и требовательным богам прочих индийцев. Они живут изолированно, поддерживая внутри своего общества почти полное равенство, поклоняясь духам, веря в колдунов, ловя рыбу, собирая в лесах плоды и коренья. Если они выращивают кукурузу, то это уже неплохо для тех, кто до сих пор еще иногда добывает огонь трением одной палочки о другую. И вот теперь одна из них оставила свои заботы о диком меде и охоте с луком и стрелами, чтобы выйти замуж за Нарендера!

Кто бы ни была эта Ганга — бирманка, адиваси или правнучка какого-нибудь майора Грина, она не может стать женой Нарендера. Не может! Деви казалось, что она кричит это, но губы ее не шевелились. Пусть она неприкасаемая или вообще без касты, но воспитание, культура?! О чем он будет говорить с ней через два дня после свадьбы? О ее голубых глазах? О красотах Ганга, которые она вряд ли видит так же, как и он, — для нее река, наверное, это место, где можно ловить рыбу. Не могут под одной крышей ужиться два совершенно непохожих друг на друга человека. Вот Ратха — та станет настоящей подругой, способной понять каждое движение души своего мужа, обсудить с ним его планы, посоветовать, удержать от ошибок. А эта?! Она ведь, наверняка, даже читать не умеет!

Ради самого Нарендера надо вырвать с корнем этот проросший в нем цветок любви! Допустим, молодая жена научится пользоваться туалетом, салфетками или выключать свет. Но ведь ее никуда нельзя будет привести, никому показать. Мальчику придется вести жизнь затворника — вечно сидеть и смотреть на свою прекрасную половину и детей, происхождение которых не возьмется истолковать с точки зрения принадлежности к касте ни один брахман из храма.

Надо спасти, уберечь Нарендера! Деви забеспокоилась, пытаясь подняться из кресла, как будто в такой момент ноги могли смилостивиться к ней и понести ее легкое тело. Ей казалось, что нужно куда-то бежать, что-то делать, предпринять немедленно, потому что еще минута — и все будет кончено.

— Бабушка, что ты делаешь? — испуганно закричал внук.

— Нет, нет, ничего, — опомнилась Деви.

Она закрыла глаза и поднесла руку ко лбу, пытаясь слушать то, что он продолжал говорить, не умолкая ни на мгновение.

— Бабушка, любимая моя, я ведь дал обещание, что, как только получу твое благословение, сразу же вернусь за ней, — бормотал внук, беря другую ее руку и прижимаясь к ней лицом. — Пощади меня, откажись от помолвки.

О, боги! Еще и помолвка! Деви забыла о ней, ошарашенная тем, что рассказал ей внук. Еще и это — завтрашняя церемония обручения, на которую уже приглашены гости, почти пол-Калькутты! Да что гости?! А бедняжка Ратха? Чем она провинилась? За что ей пережить такое унижение? Кто потом женится на девушке, от которой отказались ради какой-то горянки?

— Ратха без меня проживет, — сказал вдруг Нарендер, как будто прочитав ее мысли. — Она сильная, смелая. У нее все есть, и счастье найдет ее. А Ганга без меня погибнет, погибнет — я уверен в этом.

Погибнет?! Чего только не внушила ему эта девица! Глупый мальчишка верит во все эти сказки о смерти из-за обманутой любви!

Нарендер встал на колени и взял в руки сосуд с водой, привезенный из тех мест, где жила его ненаглядная Ганга.

— Я клянусь тебе, бабушка, этой святой водой, что скорее умру, чем нарушу свое обещание, — решительно сказал он. — Она моя жена, хотя свадьбы и не было. Наш союз скреплен не обрядом, а тем, что куда прочней и крепче, — моим словом.

Он ждал, что она произнесет в ответ хоть один звук, но Деви молчала. Она вела такой бурный диалог с ним внутри себя, что поддерживать еще одну беседу было выше ее сип. Но смысл сказанного внуком она прекрасно поняла — он предупредил, что, если его заставят жениться на другой, — он умрет.

Насколько серьезны эти угрозы, бабушка не сомневалась. Нарендер, в отличие от этой Ганга и многих других, не стал бы бросать таких слов на ветер. Он доведен до отчаяния, загнан в угол, и у него осталось слишком мало средств, чтобы защитить себя и то, что он считает своей любовью.

— Бабушка, ты всегда понимала меня! — взмолился Нарендер, протягивая к ней руки, как делал это маленьким мальчиком, ища в ее объятиях убежище от всех бед на свете. — Неужели ты оставишь меня в такой момент моей жизни, когда мне, как никогда, нужна твоя помощь, а главное, понимание и поддержка?!

Деви показалось, что ее сердце сейчас разорвется. Ее Нарендер, ее мальчик, любимый, лелеемый, обожаемый внук в отчаянии протягивает к ней руки, а она не хочет утешить его, как делала это всегда, успокоить, защитить от всех несчастий и пообещать, что все плохое уже позади! Что это делается на свете?!

Она вдруг приподнялась, держась руками за кресло и, будто устремляясь навстречу внуку, упала вперед. Нарендер едва успел подхватить ее, иначе через мгновение Деви лежала бы на ковре, уткнувшись в цветной орнамент.

— Бабушка? Что с тобой? — забормотал внук, вглядываясь в ее синеющее лицо. — Помогите! — закричал он, поняв, что случилось что-то страшное.

И сейчас же, будто стоял под дверью, в комнату вбежал перепуганный Джави.

— Врача! — простонал он, бросаясь к матери. — О, Боже, врача!

Нарендер выскочил из комнаты, передав отцу неподвижное тело бабушки.

— Мама, милая, как это могло произойти? — донесся вслед ему плачущий голос Джави. — Что сказал тебе этот проклятый мальчишка?!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Не один, а три врача всю ночь простояли у постели Деви, которая все еще не приходила в сознание. Вокруг суетились какие-то люди, беззвучно и ловко устанавливая десятки приборов. К утру комната была похожа на реанимационное отделение солидного госпиталя. Все чаще звучало страшное слово — инфаркт.

Джави все не мог успокоиться и донимал расспросами старичка — домашнего врача их семьи, к которому привык испытывать большое доверие.

— Как это все-таки могло случиться? Должна же быть какая-то причина, по которой женщина, весело шутившая два часа назад, падает без чувств и с инфарктом?

— Причина? — доктор приподнял очки на лоб и заглянул в глаза Джави. — Говорить тут можно только о поводе, потому что причины — возраст и больное сердце, да еще целый букет других болезней. Ваша мама давно уже не отличается крепким здоровьем, и надо смириться с тем, что конец ее недалек. А что касается повода, то тут может быть что угодно, как, впрочем, может и ничего не быть. Кстати, радость от встречи с внуком или волнения предстоящей помолвки вполне годятся для того, чтобы считаться непосредственным поводом. Я бы на вашем месте не стал так настойчиво искать виновника того, что произошло, — тихо сказал врач.

— И все-таки что-то случилось! — не унимался Джави. — Я чувствую, что ее инфаркт не случаен, маму довели до этого!

Он значительно посмотрел в угол, где сжался в кресле Нарендер, с ужасом наблюдавший за всеми манипуляциями, которые врачи проделывали над его бабушкой. Он мечтал только об одном — стать невидимым, чтобы его не замечали и не выпроваживали из комнаты, прогоняя спать. Ему казалось, что, пока он, не отрываясь, смотрит на бабушкино бледное лицо, она не уйдет от него в мрак неведомого. Только бы ему не помешали вытаскивать ее шаг за шагом из черной бездны своим взглядом, в котором была вся любовь и преданность, на которую он был способен.

Юноша и не замечал выразительных слов отца и его решимости найти виновного в происшедшем. Что ему было до угрожающего тона возмущенного Джави, когда душа его обливалась кровью. Не отец, а сам он говорил себе о том, что виновен в несчастье, что довел бедную больную бабушку до инфаркта, а может, и до смерти!

Если бы можно было повернуть время назад! Он поступил бы иначе — да, конечно, иначе! Сейчас ему казалось, что он готов отказаться от Ганги, забыть и предать ее, нарушить свое слово. Пусть помолвка, Ратха, гости, свадьба… Только бы бабушка была жива! Разве можно добиваться своего счастья, отнимая у нее жизнь? Какая любовь, какое честное слово идет в сравнение с этой зияющей пустотой, которая зовется смертью?!

«Бабушка, милая моя! — шептал про себя Нарендер. — Прости меня, я был жесток и несправедлив. Я свалил на тебя огромный груз, неожиданно придавивший мне плечи, как делал это всегда, с самого детства. Я понимаю теперь, как это было жестоко! Я хотел заставить тебя согласиться на то, что разрушит весь твой мир, — ведь я знал, что значит для тебя семья, традиции, память предков. Я думал, твоего ума и широты взглядов хватит, чтобы спокойно наблюдать, как полетят его обломки ради моей любви. Я и теперь не сомневаюсь в том, что ты можешь понять и простить мне все, но я забыл о том, что возраст и болезни не дадут тебе физических сил для того, чтобы пережить такую душевную катастрофу. Говорят, любовь жестока. Наверное, это так. Но почему она должна приносить несчастья другим — тебе, папе, Ратхе… Если кто и должен принять на себя ее боль, так это я!»

Терпеть самому?!. Нарендер с радостью принял бы эту ношу. Но Ганга? Она в чем провинилась? Ей за что отказать в счастье, обречь на позор? Все в Нарендере противилось тому, чтобы и ее причислить к тем, кто должен терпеть и страдать. Но сейчас, когда смерть подступила к кровати его бабушки — самого родного и близкого существа на свете, — он готов был и Гангу принести в жертву. Только бы смерть отступила, только бы убралась из их дома, оставив Деви с теми, кто любил ее.

Под утро врачам показалось, что положение улучшается. Датчики свидетельствовали о некоторой стабилизации состояния больной, хотя, как хорошо было известно каждому из реаниматологов, это может случиться и перед самым концом.

В любом случае напряженность немного спала, и большинство врачей отправились отдыхать. У постели Деви осталось только трое — домашний врач, медицинская сестра и Нарендер, осмелившийся пересесть поближе к бабушкиной кровати.

В комнату заглянула Сита.

— Пойдемте пить чай, — пригласила она медиков. — Вам нужно немного подкрепиться. Нарендер побудет здесь и позовет, если что. Правда, дорогой?

Нарендер закивал головой, благодарный матери за то, что она дает ему возможность побыть с бабушкой наедине. Врач и медсестра поднялись и неслышно вышли.

Юноша встал на колени у кровати и взял бабушкину руку, в нескольких местах опутанную тоненькими разноцветными проводками.

— Ты ведь не уйдешь от меня? — тихо спросил он, чувствуя, как по щекам заструились наконец-то вырвавшиеся на свободу слезы, которые так долго приходилось сдерживать при чужих людях. — Ты поправишься, да?

Лицо Деви казалось страшно уставшим и резко постаревшим — уже не было и намека на моложавость и свежесть, которые всегда отличали ее.

— Все, что я тебе наговорил, — это глупости, теперь я понимаю это. Я сделаю так, как ты хочешь, только очнись, — жалобно попросил внук.

Он спрятал лицо в складки одеяла, и не видел, как дрогнули веки и быстро-быстро забилась жилка на шее бабушки.

«Что со мной? — подумала Деви, открывая глаза. — Ах да, мне стало плохо… А потом… Какой-то сон или видение… Девушка у огня, ребенок… Кричал ребенок, мальчик! Она взяла его на руки и куда-то шла. Какие-то грязные руки тянулись к ней и малышу. Она отбивалась и плакала… Голубые глаза… Ганга!»

Поняв, кого именно она видела во время своего забытья, Деви резко вздрогнула, и это заставило Нарендера поднять голову и внимательно оглядеться.

— Мальчик мой, — слабым голосом позвала бабушка.

— Ты очнулась? — вскочил он. — Тебе лучше?