Калечина-Малечина

Прокричал звонок. Вероника Евгеньевна привстала, нагнулась вперёд к окну, перевернула ручку и открыла дверцу. Морозный воздух принялся жечь Катино лицо и уши. Классная села, сложила локти на подоконник, пошуршала в кармане кофты, поднесла к своему блестящево-розовому рту сигарету и чиркнула спичкой. Катя заворожённо смотрела на дым и даже перестала плакать.

— Не волнуйся. Тебе будет гораздо комфортней учиться среди детей твоего уровня. Ещё отличницей станешь, — выпустила Вероника Евгеньевна изо рта вместе с овалом дыма.

Катя закашлялась от напавшего на неё облака. Вероника Евгеньевна сделала вид, что пытается отвести сигарету в сторону.

— А так… ну ты же видишь, какие ребята у нас учатся: дети учителей, инженеров, художников, врачей, бизнесменов. Особенные ребята, с особенным воспитанием. В моих классах всегда так было. И здесь недопустимо так относиться к учёбе, как относишься ты. Хотя я понимаю, что это не отношение, а скорее твои способности.

Катя не могла собрать воедино значение слышимых слов, они вываливались изо рта классной буквенным фаршем. Дым, объединившись с морозом, колол рот, нос и глаза. Даже «Катя катится-колошматится» не собиралось вместе в голове.

— Но и вести себя, как ведешь себя ты, неприемлемо. Думаешь, я не знаю про Ларин телефон? Алина Алексеевна мне рассказала, но попросила не говорить никому: ни учителям, ни детям, ни твоим родителям. Она, видишь ли, боится, что это настроит против тебя класс. И расстроит твоих папу с мамой. И Ларочка держит всё в тайне. А я считаю, что детский коллектив должен самоорганизовываться и воспитывать своих участников. Это хорошо ещё, что Ларин папа много зарабатывает, и это для них не проблема. А если бы твоим родителям пришлось выплачивать стоимость такого телефона?

Катя с трудом разбирала слова, но осознала, что Ларин разбитый телефон наконец нагнал её, и по-настоящему зарыдала.

Классная встала, приподняла цветочный глиняный горшок, потушила сигарету об его подставку, зарыла в землю окурок и закрыла окно. Катя всхлипывала и растирала щёки руками.

— Ну чего ты? — это почти просюсюкала Вероника Евгеньевна.

Учительница отодвинула стул, прошла к Кате и сделала вид, что нежно обнимает её, на самом деле зажала её плотными руками.

— В дневнике писать не буду ничего, сегодня вечером позвоню твоему папе и расскажу ему про варежки. И остальное. Математические твои стихи они и так увидят. На завтра вызову родителей в школу, а в понедельник начнём.

Классная отцепилась. Катя кинулась к своей парте и принялась быстро собирать вещи: кинула в рюкзак учебник, дневник, тетрадь, ручку с карандашами, мёртвое вязание, схватила сменку и прыгнула к выходу.

— Ты куда? — это спросила классная.

— Физ-ра же, — сквозь нос, как мамонт, ответила Катя.

— А зачем?! — отмахнулась от Кати Вероника Евгеньевна. — Всё равно не засчитается. Четверть эту уже закончишь в другой школе… Не я одна принимаю решение, но я думаю, коллеги и начальство меня поддержат. А пока иди домой.

Снежинки щекотали глаза. Солнце освещало их заодно со всем подряд. Катя шла домой не коротким путём — вдоль забора, а самым долгим — через главный проспект, вдоль самых красивых и старых в городе домов. Им было лет по пятьдесят. Катя всегда раньше смотрела, как в их окнах плавают корабли, торчат маяки, башни и горы, и на всех улицах, набережных и вершинах танцуют вальс выросшие и невыросшие. Сейчас Катя не видела ничего, кроме пляжной полоски на снежном тротуаре. Пакет со сменкой тянулся вниз и время от времени сталкивался с колготочными коленками.

Чудо заключалось в том, что без десяти десять (Катя заметила время на часах сквозь прозрачную аптечную дверь) она уже шла из школы. Ещё пятнадцать минут по песку, потом по лестнице и в лифте — и квартира на одиннадцатом. А завтра и вовсе можно будет не ходить. Даже когда Катя заболевала, то всё равно досиживала до конца уроков, а потом под одеялом чувствовала себя счастливо кем-то вроде героини. Она всегда плохо обёртывала мысли и ощущения в простую и симпатичную упаковку, а сейчас вот ясно выходило, что доступная Ларе хоть каждый день свобода досталась Кате только в очень плохих обстоятельствах.

На углу последнего красиво-старого дома к Кате, извиваясь, подошла тощая собака в грязно-морозных колтунах. Катя встала столбом. Псина понюхала сменку и коленки, полаяла два-три раза (было почти нестрашно) и убежала в сторону рынка. Из двери с надписью «Разливное пиво» вытекли двое невыросших. Катя двинулась домой.

В лифте Катя подумала, что было бы интересно, если б он застрял. Такое уже случалось один раз в её жизни, ещё в первом классе. Катя ехала одна. Железяка вдруг остановилась, и тут же выключился свет. Катя заплакала в темноте, представляя, как вот-вот оборвётся трос (про такие случаи рассказывала Вероника Евгеньевна), как они покатятся вниз вместе с лифтом и от неё (Кати) останется что-то вроде рожек и ножек. Она попыталась позвонить тогда маме, но сигнал не ловился. Катя помотала светящимся телефоном, ей показалось, что стены с двух сторон принялись двигаться друг к другу. Она стала стучать по липким от жвачки лифтовым кнопкам. Вдруг оттуда затрещал женский голос. Больше всего Катя удивилась, что он всю дорогу называл её на «вы» и, ласково хрустя, успокаивал.

Сколько прошло времени, Катя не помнила. Над головой железно заскреблись, в металлический проём сверху воткнулся штырь, создав тонкую ровную щель, сквозь неё в лифт пролезли лучи, а потом чьи-то большие ладони. Они напряглись, задрожали, и двери лифта расползлись в разные стороны. Катя увидела вверху перевёрнутый колодец света, в нем край бетонной платформы, ноги людей по колени и одного полусидящего человека в синей форме. Он впихнул железную раскоряку между дверями. Среди ног Катя узнала мамины лимонные домашние штаны с подсолнечномасляным пятном в форме лошади. Это случилось в субботу, и все были дома. Выросшие что-то там говорили, не было ясно что. Солнце набилось в кабину, царапая невыросшей глаза. Из-за него Кате сделалось неуютно и очень захотелось вернуться в прежнюю темноту. Полусидящий спустил Кате табурет. Она приняла его и стояла с ним в руках. Выросшие, в том числе мама, тётя Оля и ещё соседи, влезли своими головами в колодец света и стали показывать руками, что стул надо поставить и взобраться на него ногами. Лица, грубо обработанные светом, приобрели вдруг вместо глаз, носов и ртов — чёрные дыры.

Катя подумала, что это чудовища, которые сожрали всех жильцов подъезда, а теперь пришли к ней и делают вид, что спасают. Не дыша она смотрела на них приклеенным взглядом. Вдруг свет за их спинами погас, и чудовища снова превратились в выросших людей. Катя выдохнула, поставила табурет на пол лифта и забралась на него. К ней уже тянули руки. Её вытащили, кабина застыла между седьмым и восьмым этажами. Катя разрыдалась. Потом её долго успокаивали лифтёры, соседи, мама, и даже папа пробуркнул что-то утешительное.

Четыре месяца потом Катя ездила на лифте только с мамой или карабкалась пешком. Потом она принялась доезжать до шестого, а дальше подниматься по ступенькам. А потом страх рассосался в памяти, она заново проводила в железной кабине все одиннадцать этажей. Лифтовое приключение стало весёлым и ценным. Сразу после произошедшего Лара и даже некоторые другие невыросшие из класса несколько дней выпытывали у Кати захватывающие подробности (некоторые допридумывались на ходу). Она стала кем-то вроде Лары или Сомова. Правда, ненадолго. Если бы лифт застрял сейчас, было бы интересно постоять одной в темноте, а потом позвонить, поплакать, и появились бы какие-нибудь выросшие, которые бы пожалели её. Но железяка доползла до одиннадцатого и без возражений выпустила Катю.

Жизнь сегодня совершенно переменилась, а дома у Кати жило всё как прежде. В коридоре по бокам топталась разносезонная обувь, в углу она спуталась с телефонным шнуром. Налево заваливалась родительская комната и гостиная одновременно. В ней существовали остатки тёмно-коричневой «стенки» (толстый шкаф с одеждой, стеллаж с книгами, полки с музыкальным центром и всячиной), волнистый от прогнутости диван-кровать, широкий пустырь телевизора, под которым мигали электронные часы. Окна под шторами заливал серый свет. Две батарейные трубы жались в углу, по ним нужно было бить, когда соседи снизу слишком громко веселились или ругались.

Коридор заканчивался узкими дверцами туалета и ванной. Там, где среди полотенец и тряпок бросили ремонт, Катя тайно мечтала сама разрисовать оставшиеся бетонные стены. Слева от санитарной пары (это бабушка их так называла) пространство зажёвывала кухня со столом, дребезжащим холодильником, страшной плитой, свисающими шкафами, неубранной раскладушкой, мешком картошки, мешком лука и баночными закрутками по углам.

Справа затаилась Катина комната. В ней как убитый спал диван под постельным бельём. Стол с облупившейся глазурью, невидимой под Катиными тетрадями, учебниками, карандашами, красками и рисовальными альбомами. Он часто побаивался, что на него повалится полка с книжками. Так Кате казалось. Стул и кресло задыхались от наваленной на них одежды. У Кати тоже был шкаф, но ей не нравилось в него лазить. Повешенные там вещи и комки одежды на полках то и дело пытались вылезти наружу. Самым важным и интересным тут, конечно, были заливные пятна на потолке, и Катя всегда радовалась, что до её комнаты так и не дополз ремонт.

Катя не знала, как занять себя до вечера. Ужас предстоящего начал гоняться за ней. Она быстро бродила по комнатам, покачиваясь, как медведь или папа. «Катя катится-колошматится» — не выговаривалось, начала было «Катя вывязывает и довязывает», но тут же вспомнила о ненужности теперь этой фразы. Наткнулась на мигающие часы. До маминого вечера оставалось восемь с половиной часов, до папиного — десять с половиной. Это если всё опять не перепутается, как вчера. Понятно, что вечером будет плохо, но не как «Катя катится-колошматится». А случится что-то огромное плохое, как конец света (про него рассказывала Вероника Евгеньевна), и оно будет таким плохим, какое плохое Катя никогда не испытывала в своей жизни. Ужас резал глаза, вцеплялся в горло, барабанил по вискам и по животу. Невыросшая сделала четыре с половиной круга по квартире. У неё целых восемь с половиной часов. Можно сходить погулять и покататься с горки. Можно посмотреть телевизор. Можно почитать книжку. Можно поиграть в заливные пятна.

Катя прибежала в свою комнату, завалилась на пол и принялась глядеть вверх. Но пятна будто застыли на месте и отказывались двигаться и складываться. Катя стащила с себя тапок, кинула в потолок. Дурацкие подтёки даже не думали играть. Катя вскочила и снова поплелась по квартире, похрамывая в одном тапке. Села на краешек дивана, смотря прямо в пасть телевизору, приманила его пультом и принялась носиться по каналам. Там готовили суп, показывали недавно родившихся невыросших, пели в блёстках, дрались на шпагах, вращали руками вокруг солнц и городов, носили трупы в мешках, сидели за столом с президентом, подглядывали за тиграми, снова готовили, но какие-то макароны. Солнце ударило из окна и залило светом экран. Катя пыталась сконцентрироваться на движущихся картинках. Часы промигали без пятнадцати одиннадцать. Прошло всего лишь сорок пять минут с тех пор, как она вернулась. Страх подсел рядом и стиснул Катю в объятиях.

Она вырвалась, вскочила, понеслась на кухню и закрыла там дверь. Страх заглядывал через матовое стекло. И почему папе захотелось сделать именно такие двери? Страху было всё равно, он жидкий, он пополз между полом и деревянной доской. Катя попятилась к окну, на солнце. Вдруг в коридоре затрынькал телефон. Катя провела рукой по колтунам. Телефон трынькал и трынькал. Страх оглянулся, Катя распахнула дверь, пробежалась по его макушке и остановилась за метр от источника трынканья. А вдруг это мама? Хотя нет, как же мама, если Катя должна быть ещё в школе. Или мама позвонила в учительскую и как-то узнала, что Катя ушла. Телефон подпрыгивал, Катину бестапочную пятку защекотало, она оглянулась, увидела наползающий страх и схватила трубку.

— Здрасьте! А Екатерину Александровну можно услышать? — это спросил спешащий выросший голос мужского рода.

Катя ответила, что ошиблись, страх пополз вверх по её ноге, она бросила трубку, убежала обратно на кухню и снова закрыла дверь.

Сахаринки кололи локти. Екатериной Александровной будут звать Катю, когда она вырастет. Вот! Нужно думать как выросшая. Как мама и папа. Вот сейчас как будто она сама себе выросшая. Как мама себе и папа себе. Катя сидела за столом и представляла себя выросшую. Как она сидит напротив себя — выросшая. Такая же красивая, разумеется, как мама, только с серыми волосами. Страх вполз уже в кухню, но затоптался у двери, он всегда опасался мыслей о будущем. Допустим, она сумеет перетерпеть самое плохое, то есть сегодняшний вечер. Даже школу на Савушкина все семь или сколько-то там лет. Где будет примерно то же самое каждый день. Своя математика, своё вязание, своя Вероника Евгеньевна, собственный Сомов, собственные стихи и столбики. Мама и папа будут стыдиться, стесняться. Все невыросшие из прежнего класса при встрече в лилипутском городе станут кричать: «Ну что, дебилка?!» А с Ларой всё понятно — она не захочет с Катей видеться. И каждый день дневник будет проверять папа и находить там двойку или кол. «Катя катится-колошматится!» каждый день. Потому что в школе на Савушкина Кате станет совсем плохо, и она не сможет учиться вовсе. А главное, после школы для отстающих нельзя поступить в институт, а потом нельзя работать. То есть никогда Катя не сумеет делать так, как ей захочется. Например, купить дорогой (в две зарплаты) телефон или собственный компьютер, жить одной, ездить в гулливерский город или куда-нибудь ещё, как Лара. То есть она навсегда останется в своей комнате. Будущее катится-колошматится. Каждый день. Страх двинулся на Катю.

Нет, а вдруг… повезёт — родители уговорят Веронику Евгеньевну не переводить её, ну, или в школе на Савушкина нет мест? Страх остановился. Катя останется в своём классе. И каждый день ещё семь лет — Сомов с компанией, Лара на другой парте, Вероника Евгеньевна распадётся на десять разных Вероник Евгеньевн, математика разделится на кучу монстров-предметов вроде геометрии (Катя слышала про неё). И каждый день дневник будет показывать родителям двойку или кол. «Катя катится-колошматится!» каждый день. Потому что Кате не справиться ни с одной новой Вероникой Евгеньевной или с новой математикой. Будущее катится-колошматится. Каждый день. Страх уже подошёл близко и морозно дышал на щиколотки. Вдруг Катя на краешке отчаяния нащупала ответ. Будущее нужно отменить. Сделать так, чтобы оно не катилось, не колошматилось — не наступало вовсе.

Катя вскочила с табуретки. Страх не понял и застыл на месте. Она сбегала в свою комнату, надела на голую ногу тапок. Катя вернулась на кухню, страх залез в мешок картошки. Достала нож в ящике стола, оглядела его с разных сторон, попиликала им легко по запястью, как скрипач по скрипке. Подумала, подошла к холодильнику прямо с ножом. Открыла дверцу, из нутра пахнуло порченым. Катя выудила из холодильниковых кишок сыр, развернула с трудом одной рукой прозрачную упаковку, на весу отрезала кусок и положила в рот, прожевала. Потом ещё один и ещё три. Холодильник почему-то не возмущался своей распахнутости. Катя запихнула сыр обратно, закрыла дверцу, отнесла нож на дно раковины. Подтащила табурет к кухонной мебели, забралась на него и открыла навесной шкафчик. Тут валялись залежи лекарств, таблеток, тюбиков, спреев и мазей. Мама часто болела из-за того, что сменила климат, и сильно уставала. От головы, от горла, от живота, от насморка, от кашля, от-чего-не-ясно. Катя ничего не понимала в лекарствах и не знала, от каких именно ждать нужного результата. Поперебирала серебристые пластинки, послушала издаваемую ими музыку. Слезла с табуретки, села на неё, начала задумываться и вдруг увидела плиту.

Катя пододвинула табурет к столу. Сбегала в туалет, тщательно несколько раз спустила воду (папа часто кричал на неё за то, что она забывала смывать). Возвратилась на кухню, оттащила от стены сложенную прямо с постельным бельём раскладушку. Разложила её и подвинула, тяжело дыша, прямо к плите. Потом поснимала с плиты кастрюлю, сковородку, чайник и по очереди отнесла их на стол. Открыла все газовые конфорки, не поднося к ним горящей спички. На кухне как будто зашипели сразу четыре змеи. Солнце из окна ткнуло Катю в голову.

«Свети сколько влезет», — это подумала Катя, залезла на раскладушку, накрылась одеялом и сбросила сначала один, потом второй тапок.

Потом приподнялась, протянула руку и со скрипом раскрыла полностью дверцу духовки. В кухне зашипела пятая и самая толстая змея. Катя закрыла глаза. Самая тоненькая газовая змея от самой маленькой конфорки, на которой мама по выходным варила кофе, пробралась в мешок картошки и задушила страх. Катя улыбнулась и сразу заснула, не от газа, но от усталости после бессонно-вязательной ночи. Ей моментально приснилось, что они с Ларой в вязанных Катей варежках (на каждой правой — неприкрытый большой палец) играют в хорошие, нехолодные и неболезненные снежки.

Газовые змеи ползали между тем по кухне, забирались в дальние углы, облизывали стол, сковородки, табуреты, шторы, ручку холодильника, стёкла и возвращались к Кате. Посидели по очереди у неё на груди, потрепали её по щекам. Тоненькая кофейная полезла ей в левую ноздрю. Ещё одна, потолще, — в правую. Катя открыла во сне рот, и туда полезла та, что была от суповой конфорки. Снежки в их с Ларой руках превратились в хлопковую вату. Мир стал стремительно слипаться, сворачиваться и исчезать кусками. Катя тяжело дышала, сопя почти как выросшая. Солнце настырно било лучами по её лицу, но без какого-либо результата.

Послышался хриплый и дребезжащий кашель. Он становился всё чаще и громче. Заскрипело. Одним боком от стены отодвинулась плита, и дверца духовки упёрлась в Катин лоб. Из-за плиты вылезло, сердито покашливая, низенькое созданьице в цветных тряпках. Оно походило на помесь старушки и трёхлетнего ребёнка и носило что-то вроде платка на голове и что-то вроде платья с нацепленными на него предметами. Ноги у созданьица были в виде куриной когтистой лапы, а руки — вроде человечьих — старушечьих с длинными извилистыми ногтями. Морда у созданьица получалась совершенно неясная — будто набор кожных тряпочек. Нос её был кручён спиралью, человечьи глаза желтели и обрамлялись длинными рыжими пучками ресниц.

Увидев Катю на раскладушке, созданьице прекратило кашлять. Огляделось, когтистой рукой принялось крутить конфорки и покашливать, пока не завернуло все их в изначальное положение. Потом созданьице подошло к Кате, схватило её лапой за правую ногу и с неожиданной силой развернуло её на раскладушке так, что голова невыросшей оказалась там, где раньше были её ноги. Полустарушка-полуребёнок проделала такое ещё пару-тройку раз, при этом радостно подкудахтывая и подхихикивая. Катя переворачивалась туда-сюда, как тряпичная кукла. Когда созданьице наигралось, то приблизило свою морду к Кате, обнюхало её лицо, схватило вдруг за обе ступни, потянуло так, что раскладушка завалилась и тело невыросшей плюхнулось на пол. Созданьице освободило левую лапу, почесало свое выпирающее брюшко, снова кашлянуло, потом крепко взяло Катю за обе ноги и потащило из кухни.

Глава шестая

Катя проснулась от лёгонькой щекотки под мышками. Мама выдумала чудной способ будения. Лучше бы целовала, как раньше. Ещё странно, что так морозно, будто кто-то открыл окно на ночь или оно вовсе выпало из рамы. Перед глазами торчали сцепленные деревянные дощечки разных цветов. Катя приподнялась и присела, увидела за радужными дощечками алюминиевые полозья и распознала свои совсем ещё невыросшие санки. Сейчас она на них не помещалась. Справа от санок в мутной болотной воде плавали тела огурцов. Сверху в глаза лило лучи солнце. Катя зажмурилась. В лицо дунул ледяной ветер. Она открыла глаза — рядом белыми мухами роились тощие снежинки.

Катя повернула голову и увидела прямо перед собой старушку с закруткой вместо носа. На мелкие голову и тельце были намотаны разноцветные тряпки. Под ними просматривалась иссиня-жёлтая кожица. Созданьице то ли улыбнулось, то ли оскалилось, и Катя подумала, что это не старуха, а ребёнок — потому что так кровожадно-ласково улыбались только дошкольные невыросшие, не знающие ещё классов. Не просто ребёнок, а состаренная помесь невыросшего человека, цыплёнка и рыбьего малька, потому что у созданьица были собачий провал рта и птичий острый язык, длинные беличьи ресницы, щучьи зубы и когтистые куриные лапы, которые торчали из-под нагромождения тряпок.

Старуха-ребёнок сидела на банке с закрученными груздями. Она оскалилась ещё шире, протянула курино-старушечью руку с острыми ногтями, наклонилась и пощекотала Катину подмышку. От созданьица пахнуло пылью и грибами. Катя ударила морщинистую лапу. Та была тёплая и шершавая. Старушка-ребёнок шлёпнула невыросшую по ладони в ответ. Катя огляделась — они сидели на лоджии среди развалов баночных разносолов, лыж и пустых цветочных горшков. Из висевшего прямо над ними окна извергался морозный воздух.

— Ты кто такая?! Ты что делаешь в нашей квартире? — это Катя принялась кричать на созданьице.

Невыросшей стало очень обидно, что она так здорово всё придумала, а теперь всё стало неправильно: она снова тут, в своей квартире. И отчего-то на лоджии у санок, а не на кухне у плиты. И эта странность в тряпках почему-то посмеивается и щекочется. Вдруг Катя разглядела среди навешенных на созданьице предметов часть своего телефона. Кнопок не было, экрана тоже. Одна только верхняя крышечка, привязанная через кнопочные отверстия с помощью тонких тряпочек к нательной материи, в которой Катя вдруг распознала… мамин пропавший шарф. Он был два или три раза намотан вокруг тельца.

— Эй, это же мамино, отдай! — это Катя потянула к созданьицу руку.

Невыросшая старушка несильно отпихнула её. Катя разозлилась и стукнула созданьице в брюхо, одновременно пытаясь схватить её за мамин шарф.

— Мой телефон?! Где его остатки? — прокричала Катя.

Созданьице вытянуло морду вперёд, зашипело и теперь уже больно толкнуло Катю в локоть, поцарапав его когтями.

— Ай! — взвыла Катя.

Тряпичная вскочила на курьи лапы и ловко убежала в тепло. Катя задумалась. Одно дело змея в заводской трубе, или заливные пятна, или ползающий по квартире страх… А тут — такое… прямо на ощупь. Невыросшая старушка была настоящей: она пахла, теплела, дралась, царапалась, шипела, носила выпирающий живот. Может, это барабашка? (Про них рассказывала Вероника Евгеньевна.) Захотелось до чесотки в горле выболтать всё Ларе. Катя решила вдруг немедленно позвонить со своего домашнего на Ларин мобильный. Попытаться быстро помириться и позвать её сюда, показать вот эту страннятину. Может, они вместе смогут поймать кручёноносую и отнять у неё шарф и телефон. Лара ещё принесёт что-нибудь дорогое и вкусное к чаю, и всё пойдёт как прежде. Вдруг Катя вспомнила про плиту, поднялась на ноги и, спотыкаясь, поспешила на кухню.

Там всё ещё пахло газом, но конфорки сидели в своём обычном, безопасном положении. Невыросшей старухи тут не было. Возле плиты пьяно валялась на боку раскладушка. Матрас и бельё слезли с неё на пол. Если звать Лару, надо убраться. Катя закрыла духовку, подняла раскладушку, втащила на неё матрас и бельё. Подумала, сложила в полуфабрикатное положение и оттащила её к стене. Повернула ручку окна для проветривания. Села на табурет, чтобы чуточку перевести дух. Голова болела, как от математики.

В Катиной комнате тряпичной тоже не нашлось. Ванна с туалетом пустовали. Зато в родительской спальне созданьице сидело на высоком одёжном шкафу, дрыгало куриными лапами и возилось с длинными серыми тряпочками. Здесь оставалось наморожено, но ход на лоджию был закрыт. Старушка-птица курочила серые ленты в когтистых руках и поскрипывала ртом. Катя вслушалась.

— Ки-ки-ки! Ки-ки-ки! — это такой звук издавало созданьице, и Катя поняла, кто перед ней.

В прошлом году летом Катю сослали в лагерь на море. Почему выросшие думали, что невыросшие любят лагеря, она не знала. Но некоторые и правда любили. Как и школу, например. Самым страшным в лагерной жизни Катя считала кишение людей. В основном невыросших. От них нельзя было скрыться. Нельзя уйти домой и посидеть одной несколько часов до вечера. Даже ночью нельзя спокойно лежать, играть с потолком или просто думать. Вокруг шептались, сопели, вертелись, пускали газы, хихикали невыросшие. Спали по восемь штук в комнате на кроватях с железными пружинами. Ходить в столовую, на море и даже в туалет можно было только строем. В туалет поодиночке отпускали только по отпрашиванию. Даже в море забегали только отрядом по свистку. То есть в лагере совсем нельзя жить по-выросшему — ходить одному и куда вздумается.

В туалетах зияли дыры в запачканном полу без сливов и перегородок. Катя удивлялась, как многие невыросшие не стеснялись перед остальными и не задыхались сидеть тут дольше минуты. По отверстиям, полу, стенам и потолку ползали специальные южнотуалетные слизни и оставляли за собой влажные следы. Фрукты — главную гордость юга — раздавали в столовой только зелёные и твёрдые, не похожие вяжущей безвкусицей на те, что продавали в магазинах и на рынке дома. Эти местные плоды долго потом крутили живот и вынуждали чаще отпрашиваться к слизням.

Еды всегда не хватало, все без исключения набирали хлеб в столовой и сушили его в тумбочках. Невыросшие побогаче меняли карманные деньги на чипсы и шоколадки в магазине при соседнем санатории. Некоторые отдавали эту вкусную еду безденежным невыросшим за всякие услуги. Например, одна девочка показывала себя между ног за среднюю пачку чипсов с беконом или за клубничную шоколадку. Смотрели четверо невыросших: трое мужского и одна женского пола. Поодиночке или все вместе. Если вместе, то вкусной еды получалось сразу много. С этой показывающей невыросшей Катя начинала дружить в автобусе, который вёз их до поезда. Она немного походила внешне на Лару. А потом они наговорились, и девочка перестала с Катей общаться. Та почти не обиделась и не переживала. А потом Кате рассказали про показывания. Обычно они происходили за туалетом после полдника.

Однажды ночью Катя слышала, как показывающая тихонько плакала ночью под одеялом. А днём вела себя обычней прежнего. На отложенные деньги Катя купила чипсы с беконом, клубничную шоколадку и маленькую пачку обжаренного в сахаре арахиса и отнесла всё это девочке, чтобы та перестала себя показывать. Но девочка только больно ударила Катю по руке. Все драгоценности попадали на горячий асфальт. После полдника в этот день состоялось очередное показывание.

Вскоре главарь смотрящих просто подошёл к Кате и сказал, что они поймают её и заставят проделывать то же самое, что и показывающая, только не за вознаграждение. Катя страшно возмутилась и обиделась, что показывающая нажаловалась на неё. С этого дня Катя провалилась в липкий и мерзкий страх. Перестала отпрашиваться одна в туалет и ходила туда совсем редко, почти не спала по ночам и заставляла себя постоянно болтаться в лагерной взвеси людей, чтобы не попасться в руки смотрящих.

Катя слышала, что сначала лагеря придумали для наказания людей, выросших и невыросших. А потом всё перепуталось в головах, и хорошее стали считать плохим, а плохое — очень хорошим. Наказание, например, называли трудом или даже отдыхом.

Живот ныл и ёрзал в теле почти постоянно. Катю тошнило. Комната с заливными пятнами находилась в 1300 километрах от неё.

— Не придумывай! — это мама отвечала Кате, когда та по телефону просила забрать её из лагеря. — Ты просто не знаешь, как тяжело папа добывал эту путёвку. Ешь фрукты, купайся, дружи с ребятами!

В лагере случилось только одно хорошее событие — Катя встретила Ольгу Митиевну. Эта выросшая рассказывала невыросшим про историю искусств. Все занятия в лагере проходили в огромном шалаше-беседке. Посещение всех их было обязательным, кроме истории искусств. Пению учила крупная мускулистая выросшая с мощным аккордеоном. Танцы преподавала коротконогая выросшая, которая, мокрея от жары и усердия, перекривала долбящую уши музыку: «Повторяй за мной! За мной! За мной!»

Ольга Митиевна носила джинсы, широкую рубашку, сшитую будто из цветочного поля, длинные и прямые русые волосы. На шею она вешала всегда разные ожерелья из старых монет. Один невыросший из Катиного отряда с вечными подтёками грязи вокруг рта говорил мечтающе: «Дорогие, небось!» Из-за монет приближение Ольги Митиевны слышалось до её появления. Она не красила лицо и не надевала каблуки, как другие лагерные выросшие женского рода.

На первом занятии Катя по привычке сразу выключилась, чтобы пропустить потоп новых ненужных знаний. В лагере, к счастью, обходились без оценок и дневников. По чуть-чуть, маленькими крючочками смыслов, позвякиванием слов, поблёскиванием звуков, уголками сюжетов Катино сознание захватили рассказы Ольги Митиевны. Впервые в жизни Кате стало интересно слушать. Никогда раньше урок не протекал так быстро и ласково. Ольга Митиевна говорила о наскальных рисунках, комиксах, древних греках, славянской вязи, первом на свете записанном тексте, Ёжике в тумане и всяких других вещах. Некоторые невыросшие равнодушно слушали её, а другие — раскрыв рот, как Катя. Ольга Митиевна говорила о муми-троллях, Тараканище, Гулливере, Гарри Поттере, Маугли. Больше всего Катя полюбила Гулливера за его свободный образ жизни. Она решила, что, когда станет выросшей, тоже поедет путешествовать куда угодно.

Ольга Митиевна училась в гулливерском городе на писателя. В лагерь она привезла свою дочку — на два года младше Кати. Дочка легко и безболезненно носила имя Саломея и сидела на занятиях, тихо рисуя в стороне. «Мать-одиночка», — это произнес один лысеющий выросший из вожатых, когда увидел Ольгу Митиевну с дочкой в столовой. Катя не поняла, что именно это значило для лысеющего — хорошо или плохо, но для себя решила, что это отлично — так как это означало, что у Ольги Митиевны нет мужа, а у Саломеи — отца. Значит, дома тихо, чисто, не страшно и компьютер без пароля. Телевизора, как удивила учительница всех на первом занятии, у них не было. Это означало, что без папиной зарплаты Ольга Митиевна с Саломеей совсем бедные, но свобода, решила Катя, важнее.

Ольга Митиевна на второй встрече задала необязательное сочинение на любую тему. Катя с трудом обычно выполняла необходимые школьные задания и никогда бы не стала делать ничего необязательного. Но тут она решила выделиться из толпы загоревших однолагерников и очень понравиться Ольге Митиевне. За банку колы и два куска затвердевшего серого хлеба Катя выручила три разлинованных листа А4 и написала про свой потолок с заливными пятнами. Ольга Митиевна полюбила текст и прочла его всем пришедшим невыросшим. Никогда ещё Катина работа не была так высоко оценена. К третьему занятию появился текст про змею из городской трубы, а к четвёртому — рассказ о застревании в лифте и лицах людей с дырами из-за солнца. Бумагу для писания теперь давала сама Ольга Митиевна. Сочинения нравились ей всё сильнее и сильнее. Катя переменилась, сделалась выше ростом, спокойней для самой себя, в животе перестал крутиться барабан от стиральной машины, попятились все старые и новые страхи (Катя даже сходила одна в туалет ночью). Она легко стала выдерживать отупляющие линейки, хоровое пение под аккордеон и бессмысленное дрыганье под музыку. Она даже забыла про смотрящих. Лагерь растерял свою непереносимость.

Для следующего занятия Катя готовила историю бродячих собак своего города, но вдруг Ольгу Митиевну уволили. Они с дочкой должны были стремительно, в один день, покинуть лагерь из-за причины, которую все сразу посчитали ужасно позорной. Главарь смотрящих донёс прямо директору лагеря, что Ольга Митиевна читала невыросшим книги английского писателя-извращенца, которого даже в Англии посадили за его извращения в тюрьму. Официальной причиной объявили то, что преподавательница на своих занятиях не следовала стандартной программе истории искусств. Перед отъездом Ольга Митиевна подошла к Кате, попросила не принимать близко к сердцу поступки дурных людей, продолжать дальше с текстами и обязательно отправлять ей их на электронную почту. Листок с адресом украли через два дня прямо из палаты вместе с кошельком. Но Катя запомнила его наизусть.

Оставшиеся одиннадцать лагерных дней получились совсем плохими. Когда поезд вёз Катю на второй полке домой, она глядела в исцарапанный и наседающий на лицо потолок. Среди потолочных, часто матных надписей она увидела фразу: «Кажется, это был я!» — и вдруг осознала, что главарь смотрящих устроил увольнение Ольги Митиевны из-за Кати. Она расплакалась так, что слёзы стали падать на спящую показывающую. По больному совпадению ей досталась койка под Катей. Та не проснулась, потому что выпила алкоголь со смотрящими прямо в промежутке между вагонами. Катя решила, что никогда ничего важного не напишет больше, в том числе письма Ольге Митиевне. Во-первых, стыдно перед ней, во-вторых, вдруг родители узнают, по какой неприличной причине уволили учительницу, с которой их невыросшая переписывается.

После лагерного опыта Катя принялась учиться ещё хуже и ещё реже ждать хорошего от выросших и невыросших. Но благодаря Ольге Митиевне Катя сделала открытие, что интерес и надежду можно выдрать из книг. Катя начала чуть-чуть читать и радоваться муми-троллям, Гулливеру, Пеппи, встречая книги с ними внутри.

Среди океана интересностей, который показала Ольга Митиевна невыросшим на занятиях, были персонажи из русских сказок: черти, домовые, лешие, русалки, банные и болотные анчутки, а также кикиморы. Раньше Кате они казались придуманными персонажами старых мультиков. А у Ольги Митиевны они получались настоящими и живыми. Она рассказывала про то, как выглядит каждое существо, чем оно занимается и какие у него пристрастия и привычки. Катя растеряла из головы почти все подробности, но точно помнила, что кикиморы (не болотные, а домашние) сидят на возвышенностях вроде заборов и глупо кричат: «Ки-ки-ки, ки-ки-ки!» Ещё — тащила Катя из тумана памяти — они чешут брюхо и запутывают всю пряжу в хозяйском доме. Ещё… Катя вдруг остановилась. Ей сделалось понятным всё произошедшее.

Катя задрала голову и подошла близко к шкафу. Серые удлинённые тряпочки оказались папиными галстуками, которые Кикимора один за другим развязывала из офисных узлов когтистыми лапами. Сейчас созданьице закончило с последним, притянуло к себе заднюю левую лапу, почесало её и принялось запутывать один большой колтун из набора расплетённых галстуков.

Катино лицо сморщилось и за несколько секунд постарело от страшного, большого гнева. Она убежала в ванную и нашла там швабру. Кикимору так сильно увлекли галстуки, что она не обратила внимания на вернувшуюся Катю. В следующий миг толстая пластиковая палка огрела созданьице по плечу и лапам. Оно подпрыгнуло, заверещало, швырнуло в Катю клубок галстуков и скатилось на пол. Невыросшая снова занесла палку, Кикимора зашипела и выбежала из комнаты. Катя кинулась за ней и заметила, как мамин шарф вильнул в кухонном проёме.

На кухне было тихо и морозно. Созданьице не показывалось. Катя заглянула в пыльный пролёт за холодильником, плитой и тремя кухонными шкафами — Кикимора пряталась не там. Катя открыла дребезжащий холодильник, оттуда в нос ударил несвежий запах. Созданьице бы тут не поместилось. Катя резко открыла дверцу навесной полки с крупами — Кикиморы не нашлось и там. Заглянула на следующую полку — с таблетками, поворошила палкой серебряные упаковки — тоже мимо. Катя распахнула дверцу нижнего шкафа, встала на колени, засунула туда голову, осмотрелась, наклонила самую большую кастрюлю — и в той было пусто. Пооткрывала один за другим — сверху вниз — набитые под завязку всякой всячиной ящики. Вспомнила, распахнула широкие, как ворота, дверцы отделения под мойкой. Смрадный запах схватил Катю за ноздри. Она потыкала шваброй наполовину заполненное помойное ведро, поворошила ей же химические бутылочки и толпящиеся тут же литровые банки с соленьями. Для того чтобы их делать, мама с папой каждый год брали отпуск.

Катя стояла посреди кухни со шваброй и вертела головой. Поняла, что закоченели ноги, выудила один тапок из-под стола, другой нашла полузапиханным в проём между плитой и тумбой. Обулась, отправилась искать Кикимору дальше, но вдруг развернулась, быстро подошла к плите и дёрнула дверцу духовки. Клубок разноцветных тряпок тут же выкатился наружу по открытой дверце. Кикимора плюхнулась на пол, вскочила на лапы и мелкими шажками понеслась из кухни.

— Я тебя убью! — это крикнула Катя и кинулась за невыросшей старушкой.

Созданьице завернуло в ванную. Катя врубила свет, забежала следом и увидела, как Кикимора, сидя на бельевых верёвках, пытается отковырять решётку дыхательной дыры под потолком (на кухне такая же была загорожена нашкафными соленьями). Невыросшая заехала палкой созданьицу по спине. Оно зашипело и принялось скакать по палке душевой шторы, уворачиваясь от швабры. Катя не способна была творить два дела сразу одновременно, но если бы могла, то приговоривала бы: «За волосяные колтуны! За крупы! За переворачивания! За посудного снеговика! За мамин шарф! За мой телефон! За каждую мою варежку! За школу на улице Савушкина!»

Штора обвалилась, созданьице вместе с ней упало на кафель и дальше кошкой выпрыгнуло из ванной. Невыросшая следовала за Кикиморой по пятам. Та приковыляла в Катину комнату и — по столу, потом по книжной полке — взобралась на высокий шкаф, застыла там, тяжело дыша и моргая на преследовательницу своими длиннющими рыжими ресницами. Катя покосилась на стул: его можно было раздеть от всей накиданной одежды, поставить к шкафу и забраться на него с палкой. Кикимора прищурилась и, выслеживая Катин взгляд, покосилась на стул. Потом заглянула вниз и заметила огромный, прямоугольный предмет и сбросила его невыросшей на голову. Катя с трудом увернулась. Альбом с фотографиями раскрылся на родительской свадьбе, где папа и мама менялись кольцами. Катя засмотрелась на то, какая мама была красивая, подняла голову и встретила лицом ещё один фотоальбом поменьше.

— Хэ-хэ-хи! — это посмеивалась над ней Кикимора.

Катя шагнула в сторону, на неё упал новый набор фотографий. Она снова сделала шаг, споткнулась о самый большой альбом и растянулась на полу. Швабра завалилась рядом. Кикимора залилась хриплым, бесполым смехом, держась за своё брюшко. Катя не вставала. Созданьице посмеялось ещё какое-то время, потом замолкло. Катя не вставала. Кикимора пододвинулась ближе к краю шкафа. Вгляделась в невыросшую. Плечи Кати принялись трястись, она захлюпала носом, поднялась. Дотрагиваясь то до своей левой ноги, то до головы — стукнутых мест, Катя не оглянулась на созданьице и похромала до своего дивана. Залезла прямо в одежде под одеяло и вытянулась солдатиком. Пятна на потолке никак не сдвигались. Катя жалобно заплакала. Слёзы постояли в болотце глаз, потом полились на подушку. Проползло какое-то время. Катя ныла, Кикимора сидела на шкафу. Она скоро заскучала, почесала закрученный нос, выпирающее брюхо, промежутки между пальцами на нижних лапах. Потом нашла на шкафу пыльного медведя и принялась его дербанить.

Вдруг Катя заговорила, запричитала, что она поняла, что её никто не любит и не хочет слушать, и понимать, и помогать. Что Катя любит маму, а мама любит её не так, как нужно. Что Катя любит Лару, а Лара не любит её совсем. Что Катя чуточку любит папу (может быть, потому, что знает его со своего рождения), а он, кажется, её и вовсе ненавидит, ну как Сомов или Вероника Евгеньевна. Что Катя любила бабушку, потому что та учила её играть в бадминтон, а бабушка любила Катю (не считая яблочного пюре и молочного супа). Но бабушка умерла. Катя насобирала всё, что было плохого или важного в жизни. А плохое и важное — это одна неделимая, сплошная, липкая каша. Кикимора отложила медведя, расправляла теперь тряпочки на тельце и вертела вытянутыми ушами. Катя вспомнила застрявший лифт, спущенные штаны Курина, туалеты в лагере, изгнание Ольги Митиевны, отряд смотрящих, тучу Пушкина, всю Веронику Евгеньевну, столбики в математике и стихах, бешено кричащую Лару, танцующую-с-Сомовым Лару, крики-и-удары, крики-и-удары. Катя катится-колошматится. А главное, её варежки, разрушенные дурацкой Кикиморой, которую никто не звал. Созданьице моргало со шкафа. Старайся, не старайся, всё равно получишь, получается, школу на Савушкина. Катя совсем зарыдала. И зачем она только снова проснулась. Теперь придется жить, в том числе сегодняшним вечером.

Подушка, край одеяла и простыня стали мокрыми из-за Кати. Кикимора слезала спиной, держась передними лапами за край шкафа. Когтистыми цыпочками она встала на книгу про Гулливера, покарябав её корешки. С полки Кикимора расторопно сползла на стол и оставила два грязных птичьих следа на Катиной тетрадке. Спустилась со стола на стул вперёд лапами и спрыгнула оттуда на скрипучий линолеумный пол. Катя перевернула подушку сухой стороной и снова уткнулась плакать. Кикимора осмотрелась и внимательно повела загнутым носом. Выудила из Катиного рюкзака, безжизненно лежащего под столом, морщинистый пакет с вязанием. Подошла к подоконнику, привстала на когти и нащупала старушечьей рукой крючок.

От плача у Кати разболелась голова. Слёзы закончились, и теперь оставалось только лежать и ждать вечера. Диван в ногах скрипнул, прогнулся вниз, будто его принялась затягивать разрастающаяся воронка. Послышалось хриплое дыхание. Диван снова проскрипел и подтянулся. Катя привстала и увидела Кикимору, сидящую на краю.

— Уходи отсюда! — Катя лягнулась.

Кикимора проигнорировала Катин ляг, а наоборот, пошла по обрыву кровати, вдоль невыросшей. На правой лапе болтался пакет с бывшими варежками. Созданьице остановилось на уровне Катиных боков, принялось рассаживаться. Катя подобрала ноги под одеялом и нахохлилась как воробей. Кикимора положила пакет на перестиранный пододеяльник и потянулась к Кате когтистыми лапами. Невыросшая отпрянула.

— Агу-агу-уга, — это проскрипела Кикимора, покачав головой и изобразив когтистыми пальцами что-то вроде погремушки.

— Чего надо? — это невыросшим басом потребовала Катя.

— Цы-цы-цы, — успокаиваюваще процыкало созданьице, осторожно взялось старушечьими руками за тонкие Катины запястья и установило её ладони в воздухе на небольшом расстоянии друг от друга. Выглядело это так, будто Катя немного сдавалась.

Невыросшая решила тут же сложить руки в удобное положение и самой улечься обратно, но Кикимора хватила её снова за запястья и подняла их. Пришлось остаться в такой глупой позе. Созданьице зашуршало белым пакетом, и оттуда вывалился утренний Катин кошмар — крупный ниточный колтун.

Кикимора потянула за красный хвостик, вытащила довольно длинный кусок шерсти и быстро обмотала его в полтора оборота вокруг Катиных ладоней.

Кикимора принялась дальше быстро вытягивать нитку из тела колтуна и наматывать на руки невыросшей. Если созданьицу попадалась мошка ниточного узла, она по-птичьи наклоняла голову, подносила путаницу к своим жёлтым глазам и когтями, а иногда зубами распутывала проблему. Она и Катя сидели на диване сутулые, сложив ноги кривенькими лотосами.

Движения Кикиморы становились быстрее. Пряжа, связывающая Катины руки, толстела, а ниточный колтун худел. Невыросшей стало скучно и неудобно так держать руки. Чтобы отвлечься, Катя принялась разглядывать созданьице, пока то работало. Самым удивительным в нём был завинченный, как утолщённый свиной хвостик, нос. К птичьим нижним лапам с тремя выпирающими когтистыми пальцами Катя сразу привыкла — мама покупала на праздники целые тела куриц. В наряде Кикиморы, кроме кнопочной крышки от своего телефона, Катя разглядела привязанные к тряпкам и обрезкам: маленькую лампочку для холодильника, мамины часы с синим кожзаменительным ремешком, две ручки с надписью, пластиковая нога куклы Барби, папина железная расчёска, мамины капли для носа (ещё наполненные), несколько серебристых крышечек (от бутылок), многочисленные носки (одинокие, беспарные), крючки для рыб, пимпочки от консервных банок, носовые платки и банановые наклейки. Какие-то предметы прятались ещё под складками и наслоениями тряпок — Катя не могла их рассмотреть.

Кикимора остановилась. Ниточный колтун исчез из её лап, весь перетёк в красивые, ровные шерстяные пряди в Катиных руках. Невыросшая опустила руки — они больно затекли.

«Я теперь как ниточная катушка. Катя катится-колошматится», — подумала она, стараясь не мотать руками, чтобы не запутать снова пряжу.

Созданьице вытянуло нитку, протянуло её по высоте Катиной ладони, зажало в щепотку у указательного пальца, нагнулось — перекусило острыми зубами у запястья и отложило получившийся отрезок на пододеяльник. Потом почесало себе голову поверх тряпок, полезло лапой в белый вязательный пакет и достало оттуда крючок. Он ярко вспыхнул на солнце. Обе — Катя и Кикимора — пожмурились четырьмя глазами от такого солнечного вмешательства. Катя загородила глаза руками-катушкой. Созданьице потянуло к невыросшей лапы и выправило её ладони. Потом взялось за хвост шерстяной пряди и стало вязать, вытягивая нить с Катиных рук.

Поначалу Кикимора вязала медленно, а потом разогналась. В процесс ввязалось подпрыгивание: сделает созданьице пять петель и тут же подпрыгнет на месте всем телом. Когда Катя увидела это в первый раз, у неё открылся рот от удивления, и стало не до затёкших рук. Кикимора держала в лапах уже настоящий шерстяной браслет с ровными, как соты, рядами и совсем без узлов. Внезапно в Катины уши полилось хриплое бормотание, сначала тихое, но по чуть-чуть нарастающее. Кикиморская пасть открывалась и закрывалась, а птичий язык двигался. Катя развернулась к созданьицу правым ухом. Кикимора полупела-получитала.

Созданьице подпрыгивало, вязало и пело. Катя никогда бы не взялась за столько дел одновременно.