Калечина-Малечина

Курица со двора — Калечина в ворота. Заберется Малечина в гибкий плетень, тоненько комариком песню заведет, ждет…[1]

Кате захотелось улыбаться. Слова были совсем неясные, но смешные и мягкие, как игрушки.

«Не покличет ли кто Калечину погадать о вечере?» У Калечины одна — деревянная нога, У Малечины одна — деревянная рука, У Калечины-Малечины один глаз — маленький, да удаленький. — Калечина-Малечина, сколько часов до вечера?

Это такое было стихотворение. Катя решила, что оно лучше Пушкина и «Катя катится-колошматится».

Скок Калечина-Малечина с плетня, подберётся вся — прыг-прыг-прыг…

Кате стало вдруг совсем смешно, она прикусила губу и решила смеяться одними глазами.

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7! Да юрк в плетень. Пригорюнится, тоненько комариком песенку ведет, ждёт: «Не покличет ли кто Калечину погадать о вечере?»

Кикимора вязала, подпрыгивала, пела очень усердно и серьёзно. Катя моргнула, прыснула и принялась гоготать. Созданьице не обратило внимания.

У Калечины семь братов — У Малечины семь ветров, а восьмой неродной — вихорь битной — миленький, да постыленький. Калечина-Малечина, сколько часов до вечера?

Кикиморские платкообразные тряпки на голове чуть сбились, оттуда таращилась рыже-белая прядь. Катя смеялась, но продолжала держать руки-катушку.

Вечером врывается, крутит вихрь в лесу, Вечером Калечине весело в виру. Ночка по небу лучинки зажжёт, Тёмная, тёмную нитку прядёт… Курица в ворота Калечина со двора.

Кикимора застыла, вернула крючок в белый пакет, завязала настоящий, но красивый узел и острыми зубами перегрызла нить, соединяющую варежку с Катиными запястьями. Катя увидела в лапах у созданьица красивое шерстяное чудо, хотела до чесотки разглядеть его получше, но Кикимора быстро спрятала его в белый пакет. Невыросшая потянула руки вверх, чтобы размять их и спину — будто стремилась улететь, а оставшаяся ещё примерно половина ниток мешала ей сделать это. Кикимора задрала мелкую свою голову, Катя как раз опустила свою и увидела морщинистую шею созданьица с синими прожилками на иссиня-жёлтой коже. Кикимора тоже задрала лапы, то ли повторяя за невыросшей, то ли потянувшись за мотком шерсти. Катя снова задрала голову вверх, так они посидели с задранными вверх передними конечностями и головами, потом невыросшая вернула руки с мотком шерсти в прежнее положение, и Кикимора вновь взялась вязать.

Она снова подпрыгивала и пела. Катя старалась запомнить слова странной песни про Калечину-Малечину. Когда невыросшая вникла в слова про вечер, она снова всё вспомнила и погрустнела. Кикимора тем временем закончила вязание, выбрав ровно столько ниток, сколько было в пакете. Даже на палец правой, на который Катя никак не закладывалась, хватило. Созданьице спрятало вторую шерстяную штуку в белый пакет. Невыросшая опустила руки, разминая их и удивляясь, что даже к такой неудобности можно привыкнуть. Кикимора тоже помахала крупными старушечьими кистями и подёргала бугристыми пальцами. Катя тихонько потянулась к пакету и вытащила одну за другой вязаные драгоценности.

Теперь-то стало понятно, что всякие выпендрёжистые, расфуфыренные шерстяные или синтетические тряпочки, связанные невыросшими из класса, — не варежки вовсе. Катя надела Кикиморские чудеса себе на ладони, гладила ими солнечные лучи и воздух. Невыросшая видела теперь, какие они — настоящие вязаные варежки: мудрые, прекрасные, с ровненькими рядами, но не машинными, а ручными, и совсем молодые и новые на вид, но древние, почти тысячелетние по своей красоте и силе — в общем, бессмертные. Кикимора молча моргала и махала беличьими ресницами, глядя на Катю. Вдруг невыросшая подпрыгнула на месте почти так же, как созданьице во время своего вязания. Кикимора тоже подпрыгнула от неожиданности.

— Можно успеть показать их Веронике Евгеньевне! Она часто задерживается после пятого! — это закричала Катя, свесила ноги с кровати и стала складывать варежки в белый пакет.

Кикимора засуетилась, выглянула с дивана на пол, потом полезла вниз, как обычно, спиной, свесила одну куриную лапу, потом вторую, оперлась когтистой ладонью на Катину коленку и прилинолеумилась.

— Ай! Дура, что ли? Больно! — это сказала Катя и пнула созданьице в плечо.

Кикимора прошипела в ответ.

— И ты пойдёшь со мной! На всякий случай… Если Вероника Евгеньевна мне не поверит, я покажу тебя и расскажу, что ты во всём виновата, — сообщила Катя.

Она сложила пакет с варежками в рюкзак. Побежала в сторону родительской комнаты, чтобы посмотреть на электронных часах, сколько осталось до конца пятого урока и до вечера. Скоро вернулась и надела рюкзак себе на плечи.

— И скажем, что это я связала, хорошо? — добавила Катя ко всему прочему и ускакала из комнаты.

Кикимора почесала брюхо и карябнула линолеум когтями правой нижней лапы.

Глава седьмая

До звонка, отпускающего с пятого урока, оставалось полтора часа. Собрать Кикимору в школу оказалось сложной задачей. Катя немного погонялась за созданьицем с ножницами, пытаясь срезать предметы, серёжками болтающиеся на слоёной одежде. Кикимора вертелась, перетаптывалась, отпихивалась и шипела. Катя предложила забрать только корпус от телефона и мамины часы.

— А то потеряешь! Разве можно тебе доверить такие дорогие вещи?

Кикимора, сердито дыша, перетерпела два клаца ножницами. Катя осторожно отложила добытое и вцепилась в синий мамин шарф, обмотанный много раз вокруг созданьицева брюшка. Кикимора заверещала так громко и зловеще, что у невыросшей залепило уши. Катя разжала пальцы. Кикимора отбежала от неё метра на три.

— Но ты всё равно так не пойдёшь! — выросшим тоном сказала Катя.

Удивительно, как легко давались сегодня Кате идеи и решения. Как будто она превратилась в Лару. А если всё-таки сработало и Катя проснулась в новой жизни Ларой, как всегда и мечталось? Невыросшая заглянула в зеркало — проверить, но нет, на неё по-прежнему глядела Катя, а не Лара. Кикиморы в зеркале не виднелось, Катя оглянулась и увидела её стоящей рядом. Но это было нормально, Ольга Митиевна говорила, что такие существа обычно не отражаются. Катя притащила табурет в коридор, Кикимора хотела сесть на него, но невыросшая придвинула сидячее место ближе к шкафу и забралась на гладкий белый квадрат прямо в тапках. Из антресоли две серые бабочки выпорхнули Кате в глаза. Она чуть не упала, но удержалась за дверцу. В трёх обувных коробках хранилась одежда для ёлки: стеклянные шары и звери, вытянутый блестящий мох и связанные тоненьким проводом мелкие лампочки (Катя помнила, что больше половины из них не мигало). В отдельных пакетах лежали два тела: Снегурочка и Дед Мороз. До Нового года оставалось ещё одиннадцать месяцев.

Дальше антресоль ломилась разным прошлым. Мамины молодые купальники, папины быстрые кеды, Катины крохотные комбинезоны и прочие штуки. Невыросшая заглядывала под крышки всех коробок, переворачивала каждый одёжный пакет, щупала, дёргала — из-за чего мамино аккуратное складывание очень быстро нарушилось и превратилось в свалку. Потом один за другим Катя сбросила вниз обувную коробку и надутый пакет. Кикимора подошла к обоим предметам, обнюхала каждый. Отогнула край пакета и увидела тушку кролика.

Когда Катя вернулась на линолеум, Кикимора пожёвывала кролика желтоватыми зубами. Невыросшая забрала у созданьца шерсть и развернула из неё невыросшую шубу.

— Хэ!!! — это восхищённо сказала Кикимора и погладила кролика когтистой ладонью.

Шуба выглядела крепкой, почти непорушенной Катиным детством и прошедшим после временем.

— Мне сшили её из бабушкиной шубы. Бабушка говорила, что это хороший кролик и он останется ещё моим детям, — это похвасталась Катя.

Невыросшая представила себе хорошего кролика: он ел только помытую морковку, правильно спал, не ссорился и не дрался с другими кроликами, оттого и сохранил такую прекрасную шерсть. А потом его убили. Точнее, убили целых пять или семь хороших не очень выросших кроликов. Катя представила, как они копошатся тут, в коридоре, окровавленные, вместо шубы. А представить своих детей, которым шерсть останется, Катя совсем не могла.

К этой шубе, как казалось невыросшей, было привязано что-то само по себе хорошее. Поход в лес на санках с папой (Катя катится с огромной горки). Поездка в гулливерский город вместе с мамой (Катя смотрит на великанские ледяные статуи). Катя зажмурилась, вылавливая свободными концами тех ниточек, к которым крепятся глаза, из головы всякие шубные воспоминания, но вдруг перестала. Она решила, что нужно немедленно прекратить вспоминать — Лару, Сомова, папу, Веронику Евгеньевну, штаны Курина, показывающую, смотрящих, Ольгу Митиевну, бабушку и даже маму. И завязывать с задумыванием, обдумыванием, передумыванием, придумыванием, игрой с пятнами, беготнёй от страха и прочей ерундой. А также с плаканьем, с расстраиванием, с переворотами тела вокруг скелета. Нету в этом никакого смысла. Надо действовать, убыстряться, спасать себя от школы на улице Савушкина.

Кикиморе шуба очень подошла: не мала, не велика. Она прикрывала наряд с украшеньицами примерно до колен, дальше, правда, торчал подол с алюминиевой расчёской, тремя пальчиковыми батарейками и крышками для закручивания солений. Всё это было обхвачено нитками, верёвками, узкими кусочками ткани и держалось так на одежде. Катя поняла, что никогда не уговорит созданьице срезать заметные украшеньица, подумала, принесла свою простынь в частых колокольчиках. Кикимора обнюхала ткань, фыркнула, но потягала её лапами, порвала зубами и когтями, примотала себе на пояс и получила верхнюю юбку до щиколоток. Дальше Катя притащила свои старые шерстяные рейтузы, на них созданьице страшно зашипело. Но Катя настаивала, как выросшая.

— А то ты простудишься, и у тебя не будет этих… кикиморчат, когда вырастешь, — рассказала Катя.

Кикимора влезла в рейтузы таким образом, как люди попадали в плавки под полотенцами на пляже: натягивая на себя рейтузы под обернутой тканью. На платочную голову Катя напялила созданьицу свою старую зимнюю шапку с крупным, как вторая голова, пушистым бонбоном.

Шубу и шапку Катя обмотала сверху своим ангинным шарфом в клетку, который носила только дома при больном горле. Прикрыла кикиморскую морду им наполовину и — главное — её закрученный нос. На передние лапы отдала свои дырявые варежки, ржавые от батарейной сушки. Всеми этими стараниями созданьице выглядело как укутанный и сутулый совсем невыросший — детсадовец. Но с Катиными четырёхлетними сапогами ничего не получалось. Куриные кикиморские ноги не имели толком ступней и пяток, им нечем было цепляться. Катя попыталась загнуть птичью лапу по форме правого сапога, отчего созданьице взяло невыросшую за плечо и сильно надавило когтями. Катя разжала руки, Кикимора тоже. Время выплёвывало одну за другой минуты, требовалась быстрая придумка. Катя прошлась по квартире, нащупывая хоть какое-то решение. Потом притащила полушерстяной плед, принялась резать его на маленькие длинные тряпочки. Созданьице перехватило эту работу и закончило её когтями за полминуты. Катя занудно, тщательно обмотала каждую кикиморскую лапу отрезками и нафаршировала ими же внутренности сапога. Созданьице походило туда-сюда по коридору — обувь держалась.

Катя проверила время по электронному миганию, оказалось, что они так долго провозились, что до конца последнего и пятого урока осталось всего двадцать минут.

— Побежали! — это отчаянно проговорила Катя, сняла с плеч рюкзак с вязаньем, который носила на спине всё это время, проверила варежки, они — целые и совершенные — помахали из белого пакета, оделась сама в пуховик, шарф и шапку.

В лифте Катя попыталась натянуть шарф на кикиморскую морду, чтобы прикрыть её кручёный нос, но созданьице завертело мелкой головой.

— Ты чего как маленькая?! — рассердилась Катя.

Тут двери лифта расползлись в стороны. Перед ними стояла тётя Оля, крепко вцепившаяся в супермаркетные пакеты. Кикимора прикрыла нос ржавой варежкой. Катя поздоровалась. У тёти Оли от удивления качнулась на голове тяжёлая, похожая на кастрированного кота шапка.

— Ой, а кто это? — это потребовала соседка.

— Это мамина племянница приехала… Точнее, её привезла моя тётя и сразу уехала назад, — сама себе на удивление спокойно ответила Катя.

— С Юга, что ли? — с подозрением спросила тётя Оля, глядя на длинную колокольчатую юбку. Соседка всегда принимала Катину маму за цыганку. Невыросшая кивнула в ответ.

Двери лифта с Катей и Кикиморой с лязгом сомкнулись. Пользуясь таким случаем, Катя потянулась к морде созданьица. Но тётя Оля снаружи быстро подняла руку с пакетом и нажала на прожжённую кнопку. Двери распахнулись.

— А чего нос прикрыла? — это продолжала соседка, отступая всё же и пропуская их.

— Так там пахнет! — это нашлась Катя, выводя Кикимору из лифта за незанятую лапу.

Тётя Оля чуть отступила, пропуская их.

— Снова нагадили? — скривилась тётя Оля, заглядывая во внутренность лифта. Его двери опять закрылись.

— Стой! — крикнула соседка Кате и созданьицу в спины. Они застыли под перекошенными почтовыми ящиками. Сзади пакетно зашуршало.

Катя повернулась и увидела перед собой две конфеты-батончика, которые очень не любила.

— Маленькую тоже угостишь! — соседка щедро тянула руку с красно-бежевыми обёртками.

Один из пакетов с продуктами, как невыросший, уткнулся тёте Оле в колено. Другой устало болтался на второй руке. Катя приняла дар, поблагодарила. Соседка взяла второй пакет и, старательно вращая носом, зашла в лифт.

— Да опускай ладонь, дальше не пахнет, — это она обратилась к Кикиморе из кабины.

Двери закрылись. Соседку перестало быть видно. Лифт уехал. Катя спрятала конфеты в карманы пуховика.

— На чёрный день, — объяснила она.

Кикимора сама натянула шарф на морду.

Они бежали вдоль серого, непрекращающегося, как китайская стена, забора.

— Ну что ты так медленно?! Мы же опаздываем совсем! — это злилась Катя.

Кикимора с трудом успевала за невыросшей из-за своего роста и неподходящей обуви, в которую были воткнуты её задние лапы. Катя взяла созданьице за переднюю лапу и поволокла на буксире. От этого Кикиморе стало ещё сложнее бежать, она иногда спотыкалась на ровном месте или вовсе летела в воздухе. Они спешили по дну песчаного канала, по берегам которого росли сугробы. Впереди и сзади виднелась только рыже-белая безлюдная пустота. Цвет дорожной посыпки походил на ржавый налёт на кикиморских варежках и на её ресницах. Катя заметила на рельефном боку забора надпись чёрной краской «ой жив», что значило скорое его прекращение. Вдруг откуда-то со стороны пустыря с засохшей болотной травой и обёрнутыми в лёд бетонными плитами с лаем выскочила колтунная собака тоже светло-рыжей масти. Она погналась за бегуньями, крича на них собачьим лаем. Катя остановилась в параличе. Кикимора затормозила тоже, стянула шарф с носа и выпустила изо рта завитушки пара. Собака добежала до них и принялась наступать, лая ещё злее и громче. У неё валили из пасти парны́е обрезки и по-свиному тряслись уши. Кикимора вдруг вытянула свои тонкие бесцветные губы в острую трубочку и плюнула в зверя. Собака поджала уши и хвост, жалобно заскулила и стремительно убежала прочь.

За дорогой, как обычно, разместился жидкий парк, через который просвечивалась школа. На светофоре Кикимора хотела пойти сразу, но Катя сжала её плечо.

— Когда загорится зелёный человек, мы пойдём, — это выросшим тоном сказала она.

— А ты её возьми за руку или, ещё лучше, на руки, — это посоветовала какая-то выросшая в длинном, как спальник, пуховике.

Катя взяла Кикимору за лапу.

— С маленькими только так надо. Они не всегда контролируют себя, — грустно проговорила пуховиковая.

После светофора Катя и созданьице быстро пересекали куцый парк по песочной тропке, задыхаясь от спешки и волнения. На них равнодушно глядели зомби покосившихся снеговиков. На последней развилке нужно было выбрать правую или левую тропинку. По левой было чуть ближе до школы. В конце правой виднелась маленькая компания невыросших. У Кати затормошилось сердце оттого, что там мелькал кремовый Ларин пуховик. Может быть, отвести её в сторону и показать ей Кикимору? Снять с той шарф. Таща за собой созданьице, Катя двинулась по направлению к Ларе. Они всегда делились друг с другом самыми интересными своими штуками. А тут не просто какая-нибудь вещь или глупая история, тут целая Кикимора с закрученным носом. И надо прямо сейчас. А то созданьице куда-нибудь исчезнет, а Лара уйдёт куда-нибудь с Сомовым.

«Сомов?..» — запаниковала Катя, но было уже поздно, потому что они с Кикиморой оказались прямо среди невыросших.

Сомов по-хозяйски сидел на берёзе и обвязывал проволокой деревянную палку, на которой, как отрубленная красивая голова, торчал скворечник. На ветке ниже пыхтел Панкратов, он обнимал ствол дерева и придерживал палку. Двое других подсомовцев нервно наблюдали с земли. Третьей с ними нервничала Лара. Сомов, завершая уже обматывание проволокой, супергеройски свесился вниз, держась за ствол одними ногами.

— Дима, осторожно! — это искренне, но официально взволновалась Лара.

Катя скривилась. Они с Кикиморой подошли именно во время выкрикивания этой фразы. Увидя Катю, все заморозились.

— Это ты когда успела родить, дебилка?! — это первым нашёлся Сомов с дерева.

Все засмеялись, в том числе Лара.

— А ты считаешь, что недебильно шутишь, придурок?! — огрызнулась Катя.

Сомов и Панкратов как-то очень быстро оказались на земле.

— Лар, я тебе кое-что показать хотела, только я не могу прямо сейчас, подождёшь тут? Мне надо сбегать в школу по делу, — протараторила Катя, стараясь не глядеть на других невыросших.

— Меня твои показы не интересуют, — тихо и зло ответила Лара.

Вдруг Катя увидела Веронику Евгеньевну. Та вышла из школы и направилась к калитке. Кикимора подняла маленькую голову и посмотрела туда же.

— Ну и пожалуйста, хоть пожени́тесь, — проворчала Катя.

Вероника Евгеньевна остановилась поговорить с выросшей в чёрной шубе у забора школы. Катя сняла с себя рюкзак, чтобы можно было сразу раскрыть его для классной, взяла его за ручку, а Кикимору за лапу, прижала рюкзак к животу и шагнула вперёд. Тут Катя заметила, что их окружили. Сомов, Панкратов и двое подсомовцев встали вокруг Кати с Кикиморой полукругом. Лара молча наблюдала за ними.

— Я спешу по делу! Пропустите, — строго сказала Катя.

Сомов очутился вдруг рядом с Катей, вырвал у неё рюкзак и кинул его Панкратову.

— Поиграем, пацаны! — это радостно выкрикнул Сомов.

Катя кинулась к Панкратову, тот бросил рюкзак другому подсомовцу. Катя побежала к нему. Невыросшие мужского пола пересмеивались и тяжело дышали горячим паром. Подсомовец снова перекинул рюкзак Панкратову. Катя метнулась на него. Лара улыбалась. Когда Катя совсем приблизилась к Панкратову, он швырнул рюкзак второму подсомовцу. Тот не успел поймать, и рюкзак упал в снег. Катя прыгнула, присела и почти достала, но тут его перехватил второй подсомовец. И вдруг невыросший страшно, по-звериному заорал. Катя поднялась на ноги и увидела, что Кикимора вцепилась ему в левую руку зубами и повисла на ней, как шавка. Подсомовец, обливаясь слезами, отшвырнул Кикимору в сторону и бросил рюкзак Сомову. Катя дёрнулась к ней.

— Ты что, она же маленькая! — это возмущённо закричала Лара.

— Эй, дебилка, сюда! — это Сомов показал Кате рюкзак и выбежал на дорогу.

Катя устремилась за ним. Машины тут проезжали редко и только в одну сторону. А сейчас неподалёку дребезжал среднего размера грузовик с кузовом. Сомов дождался, когда тот проедет близко, и ловко швырнул рюкзак в чёрную дыру между шатающейся перекладиной и колышущимся тентом.

— Давай помогу тебе встать, малыш! — это ласково сказала Лара, присев рядом с Кикиморой.

Созданьице подняло морду, свободную от шарфовой повязки. Лара увидела спиралеобразный отросток на желтоватом морщинистом лице. Полуоткрытое отверстие пасти и торчащие там острые мелкие зубы были запачканы кровью подсомовца. Лара беззвучно выпустила крик из своего аккуратного маленького рта и села на снег.

Катя смотрела, как уезжают в дряблом грузовиковом брюхе их с Кикиморой варежки. Комок страшной ненависти набух у неё в животе, лопнул и растёкся по недлинным, невыросшим жилам. Сомов сразу всё понял. Но прежде чем он успел снять ухмылку с лица и как следует напугаться, Катя подошла к нему и с очень выросшей силой толкнула его далеко-далеко, словно пытаясь выпихнуть из одного с собой мира. Сомов полетел спиной назад, раскрыв рот и расставив руки, будто пытаясь уцепиться за морозный воздух. Послышался страшный скрипучий вой, а за ним сразу — тяжёлый гулкий удар. Сомова накрыло широкое серебристое пятно. Катя увидела на той стороне дороги Веронику Евгеньевну. Она, нелепо переваливаясь, бежала туда, куда только что летел Сомов.

Невыросшие стояли парализованные, как скворечники. Лара так и сидела на снегу, закрыв уши руками и отвернувшись к коре дерева. Катю настойчиво задёргали за край пуховика. Она увидела рядом с собой Кикимору с кое-как прикрытой мордочкой. Слышно было, как кричат выросшие — Вероника Евгеньевна и какой-то ещё человек мужского рода. Катя подхватила Кикимору на руки, побежала наискосок через парк и вынырнула у той самой большой дороги, которую они двадцать минут назад переходили с созданьицем по правилам дорожного движения. Кикимора прилежно держалась за Катину шею, как настоящая совсем невыросшая. Рядом вдруг железно проскрипело, Катя увидела перед собой открытые двери автобуса и вскарабкалась по ступенькам.

Они сели на сдвоенное сиденье в конце салона — Кикимора у окна, Катя у прохода. Следом зашли две молодые выросшие — одна в большой куртке и белой мелкой шапке, другая в толстом пальто и пуховом платке — и приземлились прямо перед Катей и Кикиморой. Двери захлопнулись, автобус поехал и задребезжал. Пассажиры заподпрыгивали в такт. Автобус был заполнен несильно, примерно на четверть.

— Вот бывают очень плохие люди, а их все любят. Как это так? — это Катя спросила у Кикиморы.

Та ничего не ответила, а сняла варежку и потянула бугристую ладонь вперёд, где из-под мелкой шапки свешивался густой каштановый хвост. Когтистые пальцы дрогнули, предвкушая большие красивые колтуны, и почти прикоснулись к волосам. Катя быстро схватила кикиморскую лапу и бросила её созданьицу на колени. Кикимора скривилась виднеющимися жёлтыми глазами, но послушно запихнула ладонь в варежку. Выросшие впереди тихо переговаривались.

— …Через пять дней после родов треснул! — так говорила женщина с каштановым хвостом.

— У меня же нет денег! — это прошептала Катя. — Совсем всё в рюкзаке осталось.

Кикимора покосилась на неё и смяла в кучу рыжие брови. На толстых коротких ногах, обтянутых чёрными рейтузами, к ним приближалась кондукторша. На плотном её животе болталась катушка с розоватыми лепестками билетов. Игнорируя дикую качку, контролёрша ловко обилечивала один за другим пассажиров, хватая поручни в верные моменты.

— Попробуй «Пурелан» или «Бепантен» — только «Бепантен» смывать надо перед кормлением. И ещё своим молочком можно, — совсем запутанно ответила хвостатой платковая выросшая.