Калечина-Малечина

— Я точно видела! — это с удивлением воскликнула Катя и осознала, что в уши жужжит звонок.

— Вика, собери телефоны, пожалуйста! — Вероника Евгеньевна скомандовала поверх Катиной макушки.

Катя обернулась и увидела, что Иванова ринулась собирать телефоны, а в классе совсем нет мальчиков. Они как будто вымерли от специальной мальчишеской чумы или холеры.

— Ты бы лучше расчесалась!

Катя развернулась обратно и посмотрела на рот классной, не веря, что именно это та сейчас сказала.

— Садись немедленно! — Вероника Евгеньевна говорила так, будто Катя курила, а не Сомов с Панкратовым.

Катя двинулась по ряду. У стоящих в приветствии невыросших на партах лежали уютные туесочки и пакетики, из которых торчали тоненькие железяки. Катя встала у своего места и вспомнила, что сейчас «Труды» и мальчиков увёл Бобрик в мастерские, делать зимние скворечники.

— Садитесь, девочки, — мягким, вязаным голосом сказала Вероника Евгеньевна.

Бобрик был старшим сыном классной. Он жил и работал в гулливерском городе. Его дочка, внучка Вероники Евгеньевны, училась в платной школе гулливерского города. Бобриком его называла сама классная, остальные повторяли. Он был за. Он походил на сказочного бегемота, удивительно громадного, складчатого и доброго (не бобра вовсе). Катя считала, что это всё враки, что он сын Вероники Евгеньевны. Быть такого не могло. Бобрик владел здесь и в Гулливерии магазинами с едой и считался богатым. Он приезжал в лилипутский город раз в неделю на огромной, как поезд, машине. «Тратит своё очень дорогое время совершенно бесплатно, чтобы учить мальчиков жизненно необходимым навыкам», — повторяла классная. Бобрик рассказывал невыросшим мужского пола, как путешествовать в незнакомом городе, как делать мебель из дерева, как не умереть от переохлаждения в лесу, как строить шалаш или лодку, как мастерить самим печатный станок и книжки, фонарики и лампы, удочки и сети и много чего ещё интересного и полезного. Мальчики обожали Бобрика. Вероника Евгеньевна не допускала девочек до сына, хотя он был не против преподавать им тоже. Классная учила девочек сама: готовить еду, шить, вязать, ухаживать за больными, танцевать, говорить и выглядеть женственно. Она переживала и даже иногда плакала на родительских собраниях из-за потери половых различий у современных детей.

Многие родители просили, чтобы их дочерей пустили на бобриковские «Труды» вместо «женских и менее полезных». Вероника Евгеньевна отвечала всегда одинаково: «Пусть ваша (кто-нибудь) сначала поменяет пол». Услышав это впервые, Катя не поняла и спросила у Лары. Та знала всё от Алины Алексеевны. Рассказанное захватило Катю на долгие дни. Настоящее и возможное в жизни волшебство — превращение из девочки в мальчика. Катя принялась активно мечтать об этом. Мальчиковость побеждала девочковость с явной очевидностью: мальчики сильные и могут защититься от битья, сами захотят и побьют кого угодно, их чаще всего не наказывают за всё подряд, им разрешается так себе учиться, их пускают на «Труды» к Бобрикову, их не заставляют вязать, шить и ласково-вежливо разговаривать. Катя мечтала о смене пола три недели, даже начала откладывать деньги из кармана в копилку: Лара объяснила, что это переделывание — очень дорогая операция.

Однажды Катя дежурила и мыла доску в пустом классе. Вдруг за спиной зашумело. Катя обернулась и увидела перед собой Курина — медведя-одноклассника с полинявшей квадратной головой. Курин тяжело дышал гайморитным носом и держал в руках задранную рубашку, как на приёме у врача. Катя спустила взгляд ниже и под круглым животом с грязной кнопкой пупка увидела что-то совершенно ужасное. Штаны Курина ползали по полу. За дверью класса послышалось восторженное хрюканье Сомова и подсомовцев. Катя обошла Курина вдоль стены с портретами великих выросших, попыталась выйти из класса, но дверь прочно держали снаружи. Катя села за свою парту и принялась пытаться читать учебник, а Курин развернулся к ней, подошёл ближе и постоял так ещё какое-то время, пока у него не затекли руки. Дня через четыре Катя осознала, что именно она видела. Больше она не хотела стать мальчиком. Курин застрял на второй год, а потом его перевели на улицу Савушкина, в школу для отстающих детей.

Катя зашуршала — вытащила из рюкзака супермаркетовский пакет. Там катался клубок красных шерстяных ниток, плотно запутанный вокруг двух вязальных крючков: толстого и тонкого. Заканчивался клубок перекошенным куском недоварежки, похожей на толстую круглую салфетку. Жаль, что нельзя было отвязаться салфеткой. Катя вздохнула и принялась отпутывать нитки от крючков. Пыталась не думать про плохое, но ведь выходило, что её замечательный план мести Сомову не сработал, а сделал какой-то неправильный удивительный кувырок. Голова принялась жевать свою обычную боль. Кате быстро стало скучно и сонно, глаза слипались, нитки в руках превращались в красное варенье.

Впервые за урок она подняла колтунную голову, прислушалась и присмотрелась. Класс опутывала плотная вязкая паутина из ниток и тихого старательного дыхания девятнадцати девочек. Волосяные затылки поднимались и опускались в такт движению крючков. Несмотря на общность процесса, каждая вязала по-своему. Аня Потапова держала рыжую с белыми прожилками варежку, как кошку, у себя на коленях и размеренными гладящими движениями создавала новую шерстяную жизнь, плотную и основательную, — довязывала уже вторую вережку. Наташа Ломакина то приближала вязание к глазам, как глазок микроскопа, то отбрасывала его от себя на вытянутых руках. Вязала свободным танцем, то быстро, то медленно. У неё получалась половина чёрной варежки-крохи из тонкой шёрстки. Одна готовая с белым, ювелирно-вязанным цветком уже выставлялась на парте. Вика Иванова изготавливала крючком петлю за петлей, быстро, настойчиво и бесстрастно, как работница заводского конвейера. Её белые синтетические варежки были неровные, то вздувшиеся, то скукоженные местами, но почти законченные и достаточные для Вероники Евгеньевны. Что делала Лара, Катя не видела. Зато часы показали, что до конца урока оставалось двенадцать минут.

Катя впилась глазами в своё вязание: все лишние запутывания были побеждены, но ни одной петли не сделано. Вероника Евгеньевна принялась ходить по рядам, останавливаться, подсказывать, подвязывать, подшёптывать девочкам и их рукоделиям. Катя лягушонисто растопырила ладони над своим вязанием, но классная проплыла мимо и даже не покосилась в её сторону.

Что-то стряслось с Катиными пальцами, они отдельными существами то ли болели, то ли бунтовали: не хотели двигать крючок, держать красную зимнюю салфетку, выплавлять нестройные шерстяные ряды. Большие, средние, указательные, безымянные и даже мизинцы на обеих руках гнулись не в ту сторону, или не гнулись вовсе, или липли друг к другу, словом — не вязали. По ушам ударил звонок. Катя поглядела на совершенно не переменившуюся шерстяную салфетку, наколотую на крючок. Девочки принялись подниматься со своих мест, медленно и аккуратно, как настоящие девочки.

Катя осталась сидеть за партой, будто привязанная к ней красными нитями и прицепленная крючком. Невыросшие женского пола вращались по классу, вытягивали ручки, показывали друг другу свои красивые или просто симпатичные шерстяные лапки разных цветов, плотностей, узоров и украшений. На варежки нашивались вязаные розочки, ромашки, листочки, звериные уши, носы и пасти, бабочки, пчёлки, а также бусинки, пуговицы и даже ракушки. У Лары на варежках цвели жёлтые розы. Девочки ворковали, ахали, хохотали, прыскали, вытягивали шеи, расправляли плечи и качали головами. Солнечные лучи носились по варежкам и невыросшим фигурам. В этом радостном супе купалась Вероника Евгеньевна: тоже ахала, похохатывала и ворковала.

На следующем уроке сохранилась примерно треть учениц. Довязавших классная отпустила домой. Оставшиеся девочки занимались украшениями: вязали или нашивали их на варежечные тела. Катя делала вид, что что-то делает — распрямляла вязаную салфетку, тянула нитки, перекладывала из ладони в ладонь крючок, — а на самом деле мучительно ждала звонка и наказания, как обычно с нетерпением ждала вечера. Она пыталась думать про что-нибудь радостное или приятное, например, про заливные пятна на потолке, но получалось только: «Катя катится-колошматится…»

Вскоре девочки, по одной или по две, принялись отвязываться и уходить из класса, предварительно показав своё готовое рукоделие Веронике Евгеньевне. Она вязала воротник за учительским столом, ловко изгибая свои толстые пальцы. Когда очередная девочка подносила к ней варежки, классная поднимала глаза, тискала работу взглядом и радостно улыбалась, подтянув к глазам свои полированные щечки.

— Ну и чего ты сидишь, и так всё понятно, — это, не отрываясь от воротника, сказала учительница.

Они уже больше десяти минут сидели вдвоём в классе, а Катя всё продолжала изображать, что вяжет.

— Что? — это не поняла Катя.

— Будем переводить тебя на Савушкина, — снова не оторвалась от воротника классная.

Ужас схватил Катю за горло.

— Ну что ты молчишь, давно к тому идёт, — в третий раз не оторвалась от воротника классная.

Дальше Катя плакала, размазывала слёзы по мелкому лицу и просила Веронику Евгеньевну не переводить её в школу для отстающих, а разрешить ей принести готовые варежки завтра.

— Маму, что ли, попросишь? — оторвалась от воротника учительница, усмехнулась и закрыла одной щекой один глаз.

Катя удивлённо-отрицательно покачала головой. Она про маму даже не подумала.

— Бесполезно это, Катя. Я ж тебя знаю. Ничего ты не сделаешь. Впрочем, не по-христиански это… Дерзай. Не свяжешь до завтра — прям завтра же свяжусь с родителями, и начнём процедуру.

От такого медицинского слова у Кати заболели зубы и живот. Она почуяла, что тут Вероника Евгеньевна не пугает, не шутит, а говорит какую-то уже связную, готовую для себя правду. Небо затянулось серой волчьей шкурой. Солнце убралось, и стало легче смотреть. Катя знала, что нужно довязать. Катя катится-колошматится нужно забыть. Катя вывязывает и довязывает. Она так настроилась на работу, что бежала домой коротким путём через парк, а потом вдоль забора, не помня про собаку. Промокшие пятки жгла уверенность, что в своей комнате, без всякого девчачьего царства и плавающей Вероники Евгеньевны, Катя обязательно довяжет. Она вертела пальцами в дряхлых протёртых варежках, воображая, что орудует крючком.

На краю дворового пустыря стояли вместе четверо выросших: две женщины, один мужчина и одна старушка. Все они задрали головы вверх и глядели туда сердито и испуганно. Выросший ухмылялся. От него пахло алкоголем. Одна из выросших крестилась.

— Полицию надо! — это проговорила она, снова перекрестившись.

— В дурку! — это почему-то засмеялся выросший.

Катя собезьянничала за выросшими, остановилась рядом и задрала голову вверх. То, что она увидела, было ужасно удивительно. На крыше соседней с Катиной многоэтажки сидел человек, свесив ноги вниз. Катя сощурилась и поняла, что это почти выросшая — старшеклассница из Катиной школы. Девушка торчала на крыше без варежек, шапки и даже пуховика, а только в одной светлой майке и джинсовой юбке. Старшеклассные бледные ноги переходили в белые туфли на толстющих подошвах и высоченных каблуках. Прямо под ними спускался вниз бетонно-панельный торец высотой в двенадцать этажей. Девушка заперебирала ногами по сорокаметровому воздуху, будто он — вода, а крыша — пирс. Катя зажмурилась, кто-то из стоящих рядом выросших охнул. Казалось, туфли вот-вот утащат старшеклассницу вниз.

— Мир — охуенное место! Он мне очень нравится! — это почти выросшая кричала с крыши.

Распущенные волосы радостно плясали на ветру. Юбка перекрутилась и сидела наискосок. Одна из лямок майки скатилась вниз по белому плечу. Катя почему-то подумала, что это самое красивое зрелище на свете из всего того, что она видела за свои десять лет.

— Заверните мне ещё мира! — падало с крыши.

— …дробь во-семь! — это выросшая громко говорила по телефону рядом.

Катя узнала её — тётя Оля жила на двенадцатом и часто спускалась к ним в халате ругаться про телевизор, фен и крики. Давно, когда родители пропадали в Гулливерии, а бабушка занималась работой или своим домом, мама просила тётю Олю присмотреть за Катей. Та спустилась два или три раза, а потом сказала, что это стоит каких-то денег. Тогда мама бросила учёбу. Катя очень обрадовалась — соседка заставляла её зубрить молитвы, ходить на цыпочках и есть на обед селёдку, которую приносила с собой. Селёдка была в банке, походила на спящую змею с порванной шкурой и плохо пахла.

Катя катится-колошматится. Нет! Катя вывязывает и довязывает. Катя решила, что у неё нет времени досматривать, что будет со старшеклассницей дальше. Она оставила выросших и заспешила к своему подъезду.

Глава пятая

Дома Катя первым делом позвонила маме с домашнего, сказать, что она пришла. Та звучала отчаянней и рассеянней, чем обычно. Катя испугалась, что это из-за неё, но маму явно занимало что-то другое — рабочее, она быстро завершила разговор, и Кате стало спокойнее. Она поглядела на часы. До понарошистого вечера, когда приедет мама, оставалось четыре с половиной часа. До настоящего, когда вернётся папа, — шесть с половиной. Нужно было наесться. Катя разогрела в микроволновке рис с рыбой, которые остались после вчерашнего ужина. Рыбы было больше, чем риса, — они как будто поменялись местами. От еды сильно заслипались глаза и потеплело в голове. Катя подставила табурет под навесную полку, слазила за маминой банкой растворимого кофе, вскипятила чайник и заварила себе коричневой воды с сахаром. Хоть и три сладких кубика, но очень горчило. Кате нравилось делать что-то выросшее, но пить такое невероятно трудно, и она вылила недопитую половину в раковину.

Времени до вечера осталось уже на сорок минут меньше. Катя разложила перед собой клубок, связанный с ним нитками красный шерстяной кругляшок и крючок. Погладила всех их, словно пытаясь приручить. Потом взяла всё в руки и поняла, что не может. Пальцы снова делали не то, что нужно, а главное, не загибались, будто провели много часов на морозе без варежек. Катя поплакала, потом принялась больно кусать себя за косточки и подушечки. Сложила ладони на стол и представила, как никогда больше не увидит Лару (телефон-то — ерунда, а вот школа на Савушкина не прощается). Услышала, как папа будто предупреждает — кричит, что она его позорит, — и заранее зажмурилась. Больно всегда становилось не сразу, а после, когда казалось, что в ударенном месте под кожей поселилась горящая муха, которая бьётся, чтобы вырваться наружу. А ещё страшно было от ожидания новых мух. Катя осознала вдруг, что если не свяжет, то никогда не сможет вырасти, как она хочет. Пальцы разморозились, развязались, взяли крючок и принялись производить петли.

Сначала Катя трудилась очень медленно и шерстяная салфетка долго оставалась салфеткой. Потом работа вдруг разогналась, задвигалась не бегом, но постоянным, размеренным шагом. Петельки надстраивались, образовывали тёплые ряды, поддерживали Катю и друг друга. Катя вывязывает и довязывает, Катя вывязывает и довязывает. Зимняя салфетка превратилась в зимнюю шапку для куклы. В куклы Катя давно уже не играла. С пятнами заливов на потолке намного интересней. Со временем шапочка выросла в кусок разрезанной рыбы, точнее в кусок её чешуи. Четыре раза, или даже пять, крючок отчего-то запутывался в нитке, создавал какой-то лохматый колтун, отчего Кате приходилось распутывать его и начинать ряд снова. От этого получались перетяжки и заторы из нитковых узелков. Катя вывязывала, вытягивала нитки, перепрыгивала через ряды, запутывалась в петлях — отчего варежка получалась кривенькой, но зато Катиной собственной.

Вокруг стало темнеть. Катя включила лампу, увидела своё вязание, заулыбалась и заёрзала на стуле от радости. Вот-вот начнётся удивительный трюк, полуволшебство из Лариного рукодельного журнала. Катя почесала колтунную голову, набрала воздуха и принялась вязать в небо коротенькую отдельную косичку. Та не должна была получиться сильно короткой или слишком длинной. Потом вдруг свобода косички закончилась, как и требовала того инструкция. Катя вернула её к остальным шерстяным клеткам и наглухо привязала к ним. Косичка стала просто большой и смешной петелькой. Потом на неё сверху навалились, привязавшись, новые красные ряды. Надстраивались и надстраивались, один над одним, и косичка растворилась в их массе, образовав бывшим своим существованием расщелину в будущей варежке. Так получилась лазейка для большого пальца.

Когда Катя закончила тело варежки, оказалось, что за окном убрали волчью шкуру и просто выключили свет. Фонари показывали, что во дворе не было старшеклассницы на крыше и волновавшихся выросших. Там происходило всё как обычно. По земле и по небу тихо ползал снег. Невыросшие катались на горке, играли в хоккей безо льда и коньков, лепили кого-то из снега. Выросшие гуляли с собаками, парковали машины, бежали к своим подъездам по тропке, ведущей от станции. Катя пошла по тёмной квартире, вставая у стен на цыпочки и нащупывая выключатели. Зашла в родительскую комнату и посмотрела на электронные часы. Оказалось, что понарошистый, то есть мамин вечер уже наступил, а настоящий окажется в их квартире меньше чем через час. Ни мамы, ни папы всё ещё не было. Это удобно отодвигало вечер, но удлиняло Катины переживания, потом уже сильно хотелось есть. Вдруг уши прорезал звонок. Катя подняла трубку. Отчаянно сердитая мама сказала, что они с папой задерживаются. После коротких гудков в трубке Катя поняла, что Алина Алексеевна всё-таки рассказала про телефон и сейчас родители дома у Лары выплачивают за него деньги.

Она дошла до кухни, включила свет, взяла ножик из выкатывающегося ящичка, нашла в холодильнике сыр, стала отрезать кусочки на весу и есть его прямо у открытой дверцы. Оттуда веяло холодом и умершим овощем. Много съесть не получилось, потому что холодильник возмущённо запищал. Катя вернула сыр, закрыла дверцу и добавила ножик к посудному вавилону в раковине. Потом она вернулась к себе в комнату. Варежка с дырой на месте большого пальца лежала среди тетрадей и карандашей. Катя вывязывает и довязывает… вывязывает и довязывает… Сколько мог стоить Ларин телефон, ведь он не новый? Катя катится-колошматится… катится-колошматится. Папину зарплату или папину плюс мамину. Катя вдруг представила, как записывает в столбик:

Папина зарплата плюс зарплата мамы равно — плата за телефонные раны.

или

Папина зарплата плюс мамы зарплата равно — для телефона заплата.

Катя делала в голове ещё много таких нагромождений слов в столбик, в шеренгу, в кучу, лишь бы не думать про плохое. Шапочка на большой палец получалась слишком широкой, и из-за скорого стискивания её рядов на макушке осталась довольно большая круглая дыра. Катя решила, что в такую сможет пролезть только самый вредный ветер и только самый упорный мороз и что она оставит вот так вот. Путаясь в красных нитках, Катя принялась привязывать напальчичник к телу варежки. Это было ужасно сложно — крючок протыкал вязание на окоёмке дыры, потом край напальчичника, потом цеплял нитку и протискивал её обратно через оба этих вязаных тела. Дальше протаскивал нитку через получившуюся петлю и снова нырял в шерстяные дебри. Руководила и исполняла это всё Катя, которая три раза получала ерошистые колтуны, вытаскивала и вырезала навязанное, начинала снова. Когда напальчичник присобачился, Катя тихонько надела кривенькую и бугристую варежку себе на руку и хотела начать радоваться, но радость её не включалась. Сидела, ждала, вытягивала вперёд руку, вертелась в разные стороны, делала вид, что любуется. Тут левая рука вспотела, Катя стащила варежку и услышала, что ключ ковыряет входную дверь и за ней мелькают голоса.

Дверь выдохнула, и коридор сразу наполнился шумом. Кричала мама, а не папа, как обычно. Катя осторожно вышла в коридор. Папа улыбался и даладничал. Мама стащила с себя дублёнку, папин шарф и бросила на комод. Папа не разделся, а только покачнулся и проплыл прямо в куртке в комнату, не посмотрев на Катю. Мама быстро зацепила её взглядом и последовала за ним. Они закрылись в комнате, Катя вернулась к себе. Готовая варежка лежала на столе, будто приветливо махала собой. Катя заулыбалась и наконец почувствовала радость и гордость от своей работы.

Да, ругалась мама, а не папа, как обычно. Катя сразу поняла, что это не из-за Лариного телефона, а из-за чего-то, в чём виноват папа. Потому что, когда была виновата Катя, он всегда ругался на маму. Пальцы по-волшебному сами вязали вторую варежку. Ряды карабкались друг по другу наверх, превращая нитки и воздух в новое тёплое существо. Катя прижималась к нему, как к живому, прислушивалась к крикам за стеной. Указательный стал почти цвета красных ниток, а на его боку надутой жевательной резинкой вспухла мозоль. Катя вывязывает и довязывает, Катя вывязывает и довязывает. Под вязание удивительно просто слышалось и понималось. Выходило из переплетений родительских криков, что папа продал дяде Юре бабушкин дачу-дом, подписал документы, что всё получил, а дядя Юра попросил подождать, потому что банк закрыли на выходной и деньги не достать из книжки, а потом, когда папа стал ему звонить, то дядя Юра сказал, что деньги отдал папе, а папа забыл. И папа звонил, звонил, ездил сегодня к нему вместо работы, а дядя Юра сказал, что папа недоразвитый. Папа и мама пошли в милицию, но там сказали, что папа сам виноват и по бумажкам дядя Юра прав. Дядя Юра — бабушкин сосед по дачному дому и участку. Бабушка рассказывала, как таскала дядю Юру за уши, когда он был ещё невыросшим и воровал у неё малину. У Кати захныкали пальцы, особенно большой и указательный на правой руке. Желудок тоже постанывал. Через час или два родители замолчали. Мама, сморкаясь, прошла на кухню и чиркнула светом.

— Это что? — это закричала мама.

Катя осторожно отложила вязание на стол и побежала к маме.

Прямо на столе громоздилась высоченная, почти с Катю, башня. Она то худела блюдцами, то расширялась широкими тарелками и сковородками, макушку её венчала перевёрнутая зелёная кастрюлька с ручками. По бокам торчали вилки, ножи и кухонные лопатки. Всё это не шмякалось вниз, а держалось вместе, как приклеенное. Из-за общей белости, волнистости и металлической шапки наверху башня походила на подтаявшего снеговика. Из кастрюли стекали вниз остатки субботней тыквенной каши, из тарелок, сковород и чашек выползало тоже что-то своё: то жир, то макароны, иногда чаинки. Вся посуда квартиры толпилась тут. Только сырная тёрка одиноко лежала на дне раковины.

— Ты… ты что тут намутила? — спросила мама так, будто училась в одном с Катей классе.

Катя открыла рот и не могла ничего даже промычать от удивления. Даже при сильном старании она не сумела бы построить такого невероятного снеговика. Даже если бы Лара ей помогала.

— Это что ещё такое? — это зло-радостно спросил возникший на пороге папа.

Он обрадовался, что появился кто-то ещё сегодня виноватый. Катя отступила к стене, папа зашёл в кухню, а мама отвернулась от них обоих и молча принялась разбирать снеговика на части и относить их в раковину. Папа, громко дыша, как пёс, смотрел-смотрел на маму и на Катю, а потом ушёл.

Катя отправилась довязывать, пальцы хрустели и завывали. Через двенадцать рядов мама позвала Катю на кухню. Там шёл пар от тарелки с сосисками и картофельным пюре. Мама ушла в ванную, включила воду. Телевизор стрелял и диктовал папе новости. После еды Катя отдала тарелку раковине и ушла вязать.

Катя вывязывает и довязывает, Катя вывязывает и довязывает. Вечер закончился. Глаза и пальцы слипались и ныли. Зимняя ночь уже притащилась в Катин двор и квартиру. От нетерпения невыросшая пропускала клетки, и поэтому вторая варежка получалась значительно худее первой и сужалась книзу. Но готова была только её половина. Пальцы завопили, Катя подумала и направилась к маме. В комнате уже не было света, и телевизор не разговаривал, а мама сидела на кухне спиной к входу и раскладывала косынку на ноутбуке. Катя подкралась, мама щелкала как автоматическая, подёргивая рукой. Хотелось дотронуться до её локтя, но тут послышался шум со стороны коридора. Катя убрала руку и снова ушла к себе, довязывать.

Теперь работа не шла, тащилась очень медленно, Катя путалась в нитках и рядах, пропускала петли или, наоборот, вставляла крючок дважды или трижды в одну точку, отчего в шерстяной шкуре получались арки. Невыросшая клевала носом, сидела в полуяви-полусне, по комнате летали готовые варежки одноклассниц, кукареча и кудахча. Боком то левого, то правого глаза маячило бегающее тряпичное пятно. Как только Катя поворачивала голову, чтобы разглядеть эту беговщину, пятно снова уплывало в сторону.

— Ты пойдешь мыться? — это спросила мама из пространства между кухней и ванной.

Катя очнулась, оставила своё недовязание и поплелась мыться. После ванной пришла в пижаме к маме на кухню. Там между столом и окном стояла уже застеленная раскладушка: матрас, простыня, одеяло, подушка. Там спали родительские гости, а сегодня собралась мама.

От мытья многие Катины колтуны распутались, но некоторые остались. Мама наткнулась расчёской сначала на один, потом на другой волосяной клубок и спросила: «Ты что, снова с волосами баловалась?» Катя не ответила. Мама молчаливым роботом расчёсывала её, пока Катя повторяла про себя «Катя катится-колошматится» и старалась не ойкать. Хотелось рассказать маме про вязание, пока та плетёт косу, но Катя так и не сумела выжать из себя ни слова.

Как только хвостик был перевязан, мама села за компьютер и принялась щёлкать снова.

Катя закрыла дверь, занавесила одеялом, чтобы свет из её комнаты не лез в коридор и не выдавал её. Она сидела на стуле за столом и работала на весу. Существовало только одно вязание, точнее, худенькая вторая недоварежка и орудующая над ней Катя. И больше ничего на свете. Снова получилась отдельная косичка, устремилась ненадолго вверх, потом её прикрепили к общим рядам, и она исчезла под навалившимися следующими — так получилась щель ещё для одного большого пальца. Катя теперь не ошибалась, не путалась в нитках, не создавала шерстяных колтунов, и даже сон не увязывался за ней — такой серьёзной и выросшей она стала в своей важной работе по себяспасанию.

Когда Катя закончила вязать, то ночь торчала в их дворе уже часа три. Варежки на ладонях под придирчивым светом настольной лампы смотрелись чужими друг другу. Правая была длиннее и толще левой, у которой не было напальчичника, а торчал только Катин палец. В журнале Лары по вязанию красовались разные модели без-чего-нибудь: без половины напальчичника, с закрытым пальцем, но без нижней половины (то есть с полуголой ладонью), с полной варежкой, но без напальчичника (как получилось сейчас). Катя решила, что сможет выдать такой дефект за особенность модели. Да и можно разве переводить кого-либо в школу для отстающих, если он связал почти две варежки за день?

Кате очень сильно захотелось обниматься, чтобы набраться сил. Мама спала, и силы у неё вряд ли нашлись бы. Потом, она явно дулась на Катю из-за посудного снеговика, который непонятно как вырос на столе. Голове стало больно думать об этом. Катя сняла варежки, обняла их, снова надела, и посмотрела на них на свет, и помахала себе. Они были неровные, перетянутые, непарные, в колтунах и зацепках, но казались очень родными и весёлыми. Они вытащат её из великой опасности. Катя улыбнулась, аккуратно сняла их, сложила в хрустящий пакет, потом переложила в нехрустящий и спрятала в рюкзак.

Платок решила не надевать, так как он не спасал вовсе. Ночью Кате снились огромные красные петли, сквозь которые она должна была вручную, без крючка протаскивать толстую и извивающуюся как червяк нить. Потом ещё показался двор с посудными снеговиками вместо настоящих, посреди которого они с Ларой танцевали вальс, и та рассказывала Кате, что Алина Алексеевна разбила телефон Вероники Евгеньевны и что теперь за это Алину Алексеевну вместе с Катей переведут в школу на Савушкина. Катя обрадовалась, но тут же вспомнила, что её туда не отправят, потому что она довязала варежки. Она принялась объяснять это Ларе, но та не верила, усмехалась, обзывалась, Катя злилась, кричала, плакала от обиды, и тут…

— Катя, вставай, мы проспали! — это мама тормошила её за плечо и одновременно впрыгивала в юбку.

Заливные пятна висели на нужном месте, а под головой, как положено, лежала подушка. Катя потянула ладонь к макушке и тронула свою голову — она была волосяная, но бесколтунная.

— В школу опоздаешь! — мама снова сунулась в её комнату уже в дублёнке.

Катя вскочила на ноги. Папы уже давно не было дома.

— Купи себе завтрак в столовой. Деньги в коридоре, — мама хлопнула дверью и убежала на электричку.

Расписание рассказало, что сегодня математика, физ-ра, русский язык, литература и ИЗО. Катя побросала учебники, тетради и спортивный костюм в рюкзак, осторожно отодвинув к спине улыбающийся пакет с вязаньем. Она на секунду подумала надеть варежки на себя, но потом решила, что они могут намокнуть или запачкаться в дороге.

Катя бежала в школу вдоль длинного серого забора, размахивая сменкой, как пропеллером. Не встретилось ни одного пса или одноклассника, а на светофоре сразу загорелся зелёный свет. В класс Катя вошла ещё до звонка, за восемь минут до его жужжания, и вовсе не самая последняя. Сердце толкалось в необъятной радости от такого хорошего забега. Вероника Евгеньевна вальяжно рылась в школьных тетрадях. Сонные, продрогшие, хмурые невыросшие загружали класс. Катя улыбалась глазами, наклоном головы, руками. Даже Вероника Евгеньевна заметила это и захмурилась сама. Лара зашла в класс вместе с Сомовым, Катя уговорила себя не обращать внимания, а Вика Иванова недовольно смяла лоб.

Прокукарекал звонок. Невыросшие принялись просыпаться, вставать со своих мест и приветствовать учительницу. Выложили телефоны, дежурный собрал их в специальный вязаный мешок и отнёс выросшей. После того как все сели, Вероника Евгеньевна, постукивая каблуками, проплыла вдоль рядов. Она одаривала каждого сидящего его тетрадкой со вчерашней контрольной. Каждый брал тетрадку осторожно, будто горячую картошку, и опасливо заглядывал внутрь. Вика Иванова подскочила на месте от радости, её хвост, чуть отставая, повторил её движения. Лара открыла, посмотрела без удивления и гордо закрыла обратно. У Кати под её столбиками был вбит кол. Она решила не расстраиваться.

Дальше потянулся обычный урок математики, поплыл, как обычно, мимо Кати. Вероника Евгеньевна говорила на иностранном языке и писала иероглифами. Сегодня Катя не понимала её не из-за скуки, а от радости и нетерпения. Очень уж хотелось показать классной свою работу, самую большую и серьёзную за всю жизнь. Ныла и скреблась вертлявая мечта о звонке. Катя ёрзала на стуле, глядела в окно, где туда-сюда шныряли игрушечные машины, а игрушечные люди месили ногами снег.

Год назад, когда она прочла о приключениях Гулливера, ей очень сильно захотелось себе настоящих и живых, но маленьких, размером с её указательный палец, людей. С ними играть гораздо интереснее. Таких лилипутов Кате нужно было побольше, вдруг она на кого-то случайно наступит или отломает голову, пока будет переодевать. В знакомых людей ей играть не нравилось, разве что в сильно плохие дни казалось нужным превратить в лилипутов Веронику Евгеньевну или, например, Сомова. А потом делать с ними всё что захочется. В лилипута также иногда хотелось превратить папу. А Лару она тут же, как только представляла, распревращала обратно. Лучше всего играть в совсем незнакомых людей. Долгие месяцы после «Гулливера» Катя смотрела на разных выросших на улицах и в магазинах и представляла их карманного размера. Воображала, как сделает им дом из картонной коробки, шкафы из пакетиков сока, ящики из спичечных коробков. Хотела попросить Лару сшить одежду для этих маленьких выросших, у неё здорово получалось для кукол. Хотела уговорить маму купить мебель, набор платьев и даже целый дом для Барби. Но сама Барби Кате не была нужна. После своей идеи с лилипутами она решила перестать играть в куклы. Их тела валялись и сидели в ящиках стола, на книжных полках и подоконнике. «Я прямо совсем как выросшая», — это думала про себя Катя.

Она улыбнулась, вспомнила про варежки, ещё больше заулыбалась, заелозила на стуле.

— …, я что, говорю что-то смешное? — это сказала Вероника Евгеньевна, назвав в самом начале фразы Катину фамилию.

Все невыросшие пооборачивались на Катю.

— И что ты ёрзаешь? Может, хочешь выйти и рассказать за меня? — ещё раз спросила классная.

Катя задумалась и не отыскала ответа в своей сонной голове. Некоторые невыросшие прохихикали. Учительница ещё постояла и посмотрела на неё, раздувая ноздри, а потом снова принялась говорить непонятное. У Кати от этого приступа Вероники Евгеньевны изнутри загорелось тело, огонь пошёл откуда-то из живота и стремительно поднялся в голову, выделяя жар через лоб и щёки. Катя почувствовала себя очень уставшей, почти больной. Она заморозила лицо и тело, чтобы снова не раздражать классную. Лара торжествующе повела головой. Катя постаралась не расстраиваться.

Звонок рассыпался множеством заледенелых колокольчиков. Невыросшие повыскакивали с мест, схватили рюкзаки и сменки, налетели на старосту с вязаным мешком и в три секунды разобрали телефоны. Ещё через пару моргков в классе никого не осталось. Катя тоже вскочила, вытащила из рюкзака пакет с вязаньем и помчалась к Веронике Евгеньевне, пока её кто-нибудь не занял. На пути натолкнулась на Ульянову.

— Смотри, куда идёшь, — это прорычала Катя, хотя это именно она не глядела, куда бежала, потому что разворачивала на ходу пакет с варежками.

Ульянова ничего не сказала, только устало посмотрела из-под выпуклого лба и посторонилась. За два ряда до классной Катя остановилась, чтобы развязать последний и самый плотный пакетный узел. Когда он распутался, Катя уже делала шаг к учительнице и вдруг застыла на месте. На белом морщинистом дне пакета вместо варежек лежал ворох красных ниток. Катя с трудом оторвала глаза и увидела, что классная с любопытством глядит на её пакет. Катя быстро захлопнула его, прижала к ноющему от ужаса животу и вернулась на своё место.

Обыскала рюкзак, посмотрела под партой, на парте, на подоконнике — варежек нигде не было. Трясущимися, как у пьющей выросшей, руками Катя снова раскрыла пакет. Нитки, волнистые, как расплетённая коса, лежали молча. В шерстяном месиве она узнала созданный ей по ошибке вчера огромный колтун, который так сильно мешал и чувствовался пальцем при надевании готовой варежки. Колтун был так велик, что он даже остался цел, не поддавшись распутыванию. У Кати задрожал ум, она попыталась понять, кто мог сделать такое. Сомов? Лара? Катя не выходила никуда на уроке, и рюкзака все сорок минут касалась её правая коленка в колготках. Папа? Мама? Для чего? Разве они тоже теперь заодно с Сомовым? Папа может быть, но мама точно нет. А откуда Сомов узнал про варежки?

— Ну что, Катя, есть у тебя, что мне показать? — это медово проговорила Вероника Евгеньевна, запирая класс изнутри.

Изо рта у Кати вывалился гласный звук. Учительница протиснулась между партами и подоконниками своим плотным телом, похожим на анаконду, съевшую женщину, и села рядом с Катей.

— Я так и знала, что ты не сделаешь. Зачем обещать?

Катя, тяжело дыша, как после долгого забега, открыла рот.

— …От тут …ыли …арежки, — это Катя промямлила, запуская в рот воздух, пытаясь рассказать про две варежки, целую левую и правую без пальца.

У Вероники Евгеньевны щёчки всползли на глаза, она слегка проскрипела от смеха.

— Плохо придумала, Катя. И почему ты надеешься, что я тебе поверю? Ты вот не сделала, что обещала, а я своё слово держу. Позвоню твоим родителям сегодня. Во сколько они вечером возвращаются с работы?

Катя пробулькала что-то. Из глаз принялись выпадать слёзы.

— Ну вот, началось… Ты знаешь, ты не волнуйся! — это вдруг ласково начала классная.