Российская экономическая система. Настоящее и будущее

В-третьих, это слабый спрос на инвестиции и высокий уровень оттока капитала. Действительно, уровень инвестиций в сырьедобычу достаточно жестко детерминирован природными условиями разработки конкретных месторождений, с одной стороны, и мировой конъюнктурой (тенденциями спроса и уровнем цен, а также его динамикой) — с другой. Здесь крайне слабо работает механизм взаимосвязи между инвестициями и спросом (инвестиции — модернизация производства — новая продукция — новый спрос — новые инвестиции), действующий в обрабатывающей промышленности в целом и в особенности — в ее высокотехнологичной части. Соответственно, доходы, порождаемые сырьевым производством, лишь в ограниченном размере метут быть обращены на нужды расширенного воспроизводства и, не находя применения в слабо развитом и медленно растущем обрабатывающем секторе внутри страны, с неизбежностью выталкиваются за ее пределы. В этом смысле национальной экономике, в целом ориентированной на добычу и вывоз первичных ресурсов, неизбежно сопутствует активный экспорт капитала, который внутри страны объективно является относительно избыточным. (С этой точки зрения естественно, что, например, капитал арабских нефтедобывающих стран очень активен на зарубежных рынках и в меньшей степени находит сферы применения внутри собственных стран.)

В-четвертых, для сырьевой экономики характерна хроническая утечка из страны трудовых ресурсов, особенно с высоким уровнем образования. Здесь действует, по сути, тот же механизм, который был описан в предыдущем абзаце, — ограниченная потребность сырьедобывающих отраслей в рабочей силе, особенно квалифицированной, обусловливает отток из страны не только финансовых, но и трудовых ресурсов. И в том, что Россию в течение последних полутора десятилетий покинули несколько сот тысяч квалифицированных специалистов, повинна не только общая нестабильность и бедность, но и объективная ограниченность потребностей реального сектора российской экономики в квалифицированных технических и управленческих специалистах, связанная в том числе и с преобладанием в ней производств сырьевой направленности.

Экономическое наследие советского периода и некоторые выводы

Из того, что было сказано, казалось бы, логически вытекает вывод, что экономика сегодняшней России представляет собой чуть ли не классический пример хозяйства страны, относящейся ко второму-третьему эшелону мировой капиталистической экономики, — страны, находящейся, по большому счету, на периферии мирового хозяйства и выступающей в качестве несамостоятельной его части, поставщика первичных ресурсов и рынка сбыта для продукции более продвинутой части глобального капитализма. Действительно, мы имеем качественный разрыв в уровне доходов, в технологическом уровне производства и его структурных характеристиках; в уровне эффективности использования исходных экономических ресурсов. Мы имеем экономику, в очень большой степени зависимую от топливно-сырьевых отраслей, со слабо развитым (по меркам развитых стран) обрабатывающим сектором и еще менее развитым финансовым сектором. Мы не имеем самодостаточности и внутренне встроенных механизмов роста в нашем национальном хозяйстве, существует высокая зависимость экономики и бизнеса в России от экономики развитой части мира — ядра современного капитализма. Наконец, мы имеем соответствующую этому экономическому положению социально-политическую надстройку, а именно: отсутствие в стране зрелого гражданского общества и присущих ему институтов, то есть развитой правовой системы, независимого судопроизводства, реальной, а не декоративной партийно-парламентской политической системы, подотчетного парламенту и партиям правительства и т.д. Я уже предлагал в качестве общей характеристики современного российского капитализма выражение «периферийный капитализм», которое, на мой взгляд, с одной стороны, отражает неполноценность развития в нашей стране основных рыночно-капиталистических отношений и институтов (то есть, это своего рода недокапитализм, ухудшенный капитализм), а с другой — его зависимое положение в рамках глобального капитализма. Он занимает главным образом традиционные и неперспективные ниши мирового хозяйства, не дающие возможности максимально эффективно использовать имеющиеся в стране материальные и людские ресурсы.

Вместе с тем, если мы сравним Россию с другими странами, имеющими примерно такие же характеристики и занимающими в мировом хозяйстве аналогичное положение, то мы не сможем не заметить ряд отличительных черт, ряд особенностей, во многом связанных с особенностями исторического пути России, потенциально выделяющих ее из ряда «коллег по цеху». Заключаются эти особенности преимущественно в двух вещах: 1) в наличии в структуре ее экономики некоторых секторов, отраслей ипроизводств, не характерных или, во всяком случае, не типичных для классической «периферийной экономики», и 2) в избыточных для такой модели качественных характеристиках исходных экономических ресурсов, присутствующих в ее хозяйственной системе. Рассмотрим их поподробнее.

Итак, первое, что мы должны отметить, — это своеобразное наследие советской индустриализации и затянувшейся на долгие десятилетия исторической конфронтации тогдашнего Советского Союза, выступившего в роли преемника Российской империи, со всем развитым капиталистическим миром. Наследие это состоит, прежде всего, в том, что в Советском Союзе (и в первую очередь в составлявшей его основу Российской Федерации в ее нынешних границах) в условиях почти полной изоляции от мирового рынка был сформирован почти полный цикл производств и отраслей, присутствующих в современной индустриальной экономике. То есть к базису из естественных для экономического уровня России производств сырьевого сектора и сектора его первичной переработки были пристроены не обусловленные этим уровнем, в значительной степени искусственно созданные блоки отраслей глубокой переработки и машиностроения, в том числе очень сложных и требующих для своего становления огромных капиталовложений. При всей малоэффективности многих звеньев цепочки перерабатывающих производств, при объективном отсутствии адекватного внешнего спроса и необходимости постоянной централизованной поддержки, не обусловленной объективными внутренними потребностями, эти отрасли были, тем не менее, созданы и существовали в значительных масштабах. В первую очередь это относится к приборо- и станкостроению, радиоэлектронной промышленности, производству уникальных видов энергетическогооборудования и систем вооружений, в значительной степени — к судо- и авиастроению. Кроме того, в стране была создана широкая сеть научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, часть из которых обслуживала вышеперечисленные отрасли и производства, часть — вела работы на более длительную перспективу. В результате доля технически сложных и интеллектуалоемких производств и, следовательно, подготовленных для работы в них рабочих и специалистов, была пусть и искусственно, но поднята очень значительно.

Одновременно система форсированной подготовки рабочей силы обусловила более высокий, чем в странах с аналогичным уровнем экономического развития, уровень общего и профессионального образования. Вне зависимости от того, насколько полно и эффективно использовались его результаты, массовое образование (в отличие от элитного, ситуация с которым была менее однозначной) находилось на уровне, не уступавшем среднему уровню развитых стран, а в отдельных аспектах и превосходящем его.

При этом необходимо оговориться: было бы обманом утверждать, что вышеупомянутые отрасли и секторы были действительно передовыми по мировым меркам. С точки зрения некоторых уникальных технических решений — возможно, да. Но с точки зрения экономики они базировались на непропорциональной и неэффективной централизации всех имеющихся ресурсов д ля решения задач, сформулированных исходя из идеологических или стратегических соображений. То есть в основе их существования и развития лежало нерыночное распределение ресурсов, осуществляемое государствомсобственником; государством, непосредственно управляющим практически всей хозяйственной деятельностью в стране. Естественно, что крах этогогосударства в начале 1990-х годов, слом механизма централизации в его руках основной части экономических ресурсов и открытие экономики для внешней конкуренции неизбежно привели к сокращению производственной деятельности в этих отраслях на 70-80 % и более. Известно, что в течение 3-4 лет после отмены государственного монопольного контроля за хозяйственной активностью остановились сотни и тысячи производств, составлявших до этого предмет гордости советской промышленности, а на остававшихся коэффициент загрузки оборудования и использования трудовых ресурсов упал в несколько раз. Могло ли быть иначе? При стихийном переходе к рыночной экономике, которую осуществили в 1992 году, иначе и не могло быть: производство, ориентированное на выполнение специфических государственных заказов, и производство, ориентированное на массовый спрос, — это принципиально различные производства, механическая конверсия одного в другое просто невозможна, так что проекты подобного рода изначально были обречены на провал.

Тем не менее непреложным фактом остается и то, что в советский период при низком уровне жизни основной части населения и в целом отсталой экономике в некоторых ее секторах были созданы серьезные заделы для производства более высокого уровня, чем уровень экономики в целом. Более того, в отличие от самих искусственно созданных производств, эти заделы (прежде всего, интеллектуальные и инфраструктурные) не исчезли вместе с падением производства в первой половине 1990-х годов и в значительной своей части сохранились и сейчас, по прошествии пятнадцати с лишним лет после кончины плановой экономики.

Прежде всего, это большое количество людей, имеющих достаточно высокий уровень общего образования, обладающих высокой мотивацией и способностью к самообразованию и обучению, профессионально мобильных и готовых работать по найму практически в любой сфере, в том числе требующей профессиональной квалификации. Не случайно, что рост многих новых видов бизнеса в 1990-е годы, в частности в области финансовых услуг, развитие сферы телекоммуникаций, а также восстановление и расширение производства некоторых видов электронной продукции как бытового, так и промышленного назначения, при всех присущих новым предприятиям в этих сферах слабостях, не испытывали больших проблем с обеспечением себя квалифицированными трудовыми ресурсами и не нуждались в привлечении большого количества специалистов из-за рубежа.

Предпринимающиеся в последние годы попытки включить российские предприятия и организации в таких специфических и, безусловно, высокотехнологических сферах, как авиакосмическая промышленность, атомная энергетика, биотехнологии и др. в международную кооперацию, в том числе в деятельность транснациональных бизнес-структур, показала, что определенные ресурсы в виде результатов НИОКР и специалистов в соответствующих областях и сейчас, спустя полтора десятилетия, обладают немалой рыночной, в том числе и конъюнктурной ценой.

Кроме того, очевидную ценность имеют и некоторые элементы материальной инфраструктуры, выходящие за рамки потребностей сырьевой периферийной экономики: мы имеем в самых различных регионах страны крупные города со всей необходимой для их функционирования транспортной, коммуникационной и бытовой инфраструктурой — города, способные разместить у себя, снабдив необходимой рабочей силой и коммунальными услугами, немалое количество современных производств.

Наконец, еще один немаловажный аспект. При всей противоречивости и социальной несправедливости процессов так называемого «первоначального накопления капитала», происходивших в стране в 1990-е годы, по крайней мере один его аспект имеет позитивное значение: в стране появился собственный, национальный крупный бизнес. В целом не оправдались высказывавшиеся опасения и даже вполне обоснованные страхи, что в процессе открытия экономики все командные позиции в реальном и финансовом секторах будут заняты крупными транснациональными корпорациями (а для типичной развивающейся страны с сопоставимыми с Россией характеристиками подобная ситуация является правилом), в то время как национальный частный бизнес будет представлен мелкими фирмами и фирмочками, не способными накапливать капитал и осуществлять сколько-нибудь значимые инвестиции. Предприятия с чисто российским или преобладающе российским капиталом и отечественными же управляющими сегодня доминируют в абсолютном большинстве важных сфер и осуществляют более 90 % всех инвестиций в экономике. По данным меморандума Всемирного банка, на конец 2001 г. на долю 23 крупнейших российских финансово-промышленных групп приходилось более трети всего производимого ВВП, еще четверть — на долю предприятий с государственным контролем, а на иностранные компании приходилось лишь 5 % российского валового продукта. В России во многом неожиданно для западных экспертов в очень короткие сроки поднялись и встали на ноги крупные компании, способные не только обеспечивать себе прочные позиции на внутреннем рынке, но и осущест влять в значительных масштабах собственную зарубежную экспансию. Примерами последней, в частности, переполнена экономическая хроника последних трех-четырех лет. О чем это говорит? В первую очередь о том, что при всей справедливости претензий к российскому крупному предпринимательству, при всех его очевидных слабостях его потенциал превосходит ту роль в глобальной экономике, которую отводит России ее нынешнее положение мировой периферии, что объективно увеличивает шансы страны на осуществление определенного качественного скачка.

Попробуем сделать некоторое обобщение. В принципе, по всем формальным показателям, если сопоставлять российскую экономику с развитыми капиталистическими странами, с одной стороны, и с относительно слаборазвитой частью глобального хозяйства — с другой, можно придти к выводу, что Россия — это типичный, можно сказать, классический вариант относительно индустриализированной экономики, располагающейся на периферии мирового капиталистического хозяйства. То есть представляет собой часть так называемого «развивающегося» (или, если пользоваться терминологией второй половины прошлого века, «третьего») мира, хотя и далеко не самую обездоленную его часть, — часть, которую международные экономические организации классифицируют как «страны со средним уровнем дохода» («middle-income countries»).

Более того, все те пороки и изъяны укоренившейся в последние полтора десятилетия хозяйственной (и политической) системы, о которых мы говорили выше (и подробно анализировали в других наших работах), в той или иной степени характерны и для других стран, относящихся к этой же группе и имеющих сходные с Россией характеристики. И если в самой России подобные аналогии не особенно популярны, то, скажем, на Западе взгляд на Россию как на одну из ряда стран с относительно низким уровнем дохода, неэффективной хозяйственной и недемократической политической системой, является, пожалуй, преобладающим. Соответственно, те пороки, которыми сегодня страдает Россия, то есть: коррумпированность власти, колоссальные масштабы социального неравенства, бессилие и зависимость судебной машины, концентрация экономической и политической власти в руках узкой группы лиц с неоднозначной репутацией, огромная роль неформальных отношений в экономике и политике и т.д. — все это кажется многим и у нас, и в мире естественным и по-своему нормальным. (Есть даже получивший несколько скандальную известность обширный доклад, написанный бывшими экономическими советниками российского правительства А. Шляйфером и Д. Трайсманом, посвященный весьма неоднозначному состоянию российской политической и экономической системы, который так и называется — «Нормальная страна». Смысл доклада сводится к вышеизложенному тезису: масштабы общественных пороков и экономической неэффективности в России не больше, а местами даже и меньше, чем у стран со схожим уровнем доходов, а значит — все, что в ней происходит, — это нормальный, естественный ход событий. А уж если кто-то ожидал от российского перехода от коммунизма к рынку чего-то большего - так незачем было предаваться иллюзиям. Россия никогда не была развитой страной, и подходить к ней с мерками таковой изначально было ошибочно.)

Однако Советский Союз на самом деле не был обычной страной со средним уровнем дохода. И дело не только и не столько в статусе военной сверхдержавы. Структура производства, структура экономически активного населения и его ментальность, экономическая и научно-техническая инфраструктура — все это было создано и поддерживалось с целью решения совсем иных, более масштабных задач, чем те же элементы в Аргентине, Бразилии или других странах, называемых в качестве «одноклассников» нынешней России. Они представляли собой попытку советских лидеров бросить вызов естественному ходу истории и, без сомнения, не были обусловлены требованиями рынка (которого в Советском Союзе и не было), и в этом смысле можно понять, когда те же вышеупомянутые экономические советники легко списывают потерянное в ходе «реформ» производство как «лишнее и ненужное». Однако большинство людей не считали унаследованное Россией от советского времени материальное и техническое наследие (кстати, созданное ценой огромных усилий и жертв) ненужным и обременительным. Более того, именно оно дает России шанс за счет более целесообразного и эффективного его использования в исторически разумные сроки построить экономику того же типа, которая поддерживает современные рыночные демократии, пусть и с более скромным уровнем жизни. Именно это могло стать д ля россиян объединяющей задачей, которая примирила бы их и с трудностями перехода, и с неизбежным ростом социального расслоения, и с ощущением потери военного могущества страны.

Именно в этом и заключался смысл программы, которая называлась «500 дней».

Когда же люди, оказавшиеся у власти в постсоветской России в 1992-1998 гг., вместе со своими советниками решили, что никакие задачи общенационального масштаба рыночной России не нужны; что в экономике должно остаться только то, что востребовано рынком в данный конкретный момент времени (а что могло быть им востребовано в условиях, когда 95 % населения в течение нескольких месяцев лишилось всех сбережений, а 95 % менеджеров не имели представления о том, кто является хозяином их предприятий или будет им), естественно, преобладающая часть экономических активов в стране оказалась непригодной к производительному использованию и была обречена на деградацию.

В качестве оправдания те же люди сегодня утверждают, что реально имевший место вариант развития событий был наилучшим из возможных, а единственной альтернативой ему был полный хаос и массовое кровопролитие. Однако истинность этого утверждения по меньшей мере спорна. Советский строй мог быть сколь угодно порочным с точки зрения эффективности экономики или демократичности политического устройства, но ему не были свойственны хаос и отсутствие контроля над ситуацией. Контроль правительства над социальными процессами и экономической деятельностью в стране был потерян позже и не столько в силу сознательного желания руководства, сколько в силу некомпетентности и отсутствия у него политической воли. Огромные масштабы уклонения не только от налогообложения, но и от любого учета; утрата официальной судебной системой своей роли в регулировании общественной и экономической жизни в пользу своего рода «неформальной» юстиции, фактическая приватизация правоохранительной системы и т.д. — все это было не следствием отсутствия исторического опыта или традиции (как в большинстве стран «третьего мира»), а результатом корыстного использования и усиления деградации механизмов государственного управления.

Сегодня все еще сохраняется (как долго?) ситуация своеобразного противоречия между застойной по своей сути хозяйственной системой и сопутствующей ей институциональной надстройкой, характерной для периферийного капитализма, и теми предпосылками для перехода в иное качественное состояние, которые пока еще сохраняет российская экономика. При этом в силу противоречия между двумя этими факторами их сосуществование не может продолжаться бесконечно долго. Уже в течение одного — полутора десятилетий конфликт между ними неизбежно разрешится в пользу одного из них: либо хозяйственно-политическая система начнет трансформироваться таким образом, чтобы дать возможность имеющимся предпосылкам для качественной модернизации экономики заработать в полную силу, либо имеющиеся предпосылки, будучи невостребованными, исчезнут и у России не останется никаких позитивных альтернатив. Однако на эту тему мы подробнее поговорим в третьей главе этой части, а до этого остановимся на тенденциях, характерных сегодня для мирового экономического хозяйства, и меняющемся характере присущей ему международной конкуренции.

2. Мировое хозяйство и особенности современной международной конкуренции

«Расколотый» мир

Современный мир, и это можно считать своего рода аксиомой, очень и очень неоднороден. Фактически он представляет собой совокупность обществ, весьма отличающихся друг от друга в самых разных отношениях, в том числе и по принципам организации тех или иных сфер общественной жизни. Конечно, природа человека как биологическоговида едина, и некоторые базовые черты человеческой психологии, равно как и общественных отношений, достаточно жестко детерминированы и проявляются в любой человеческой общности, будь то население американского мегаполиса или патриархальная община на островах Полинезии. Но поле для различий в общественных отношениях или способах их организации необычайно велико.

Эти различия нельзя свести к исторической последовательности общественного развития. Ошибочно полагать, что все страны идут по одному и тому же пути, только находятся в разных его точках. И что через, условно говоря, сто или двести лет страны Африки или Ближнего Востока будут иметь социально-экономическое устройство, совпадающее с нынешней организацией жизни в Западной Европе или США.

Вообще, представление о некоем едином будущем для всех стран и народов — это величайшая выдумка XX века, которой, кстати говоря, грешили не только марксисты, но и их противники в холодной войне. На самом деле сегодня, в начале двадцать первого столетия, мир ничуть не более един и однороден, чем он был сто или двести лет назад, и не нужно быть большим пророком, чтобы с уверенностью предположить, что и еще через сто лет ситуация в этом отношении не изменится. Поэтому, кстати говоря, проблема выбора пути общественного развития для России по-прежнему остается актуальной и после краха советского социализма. Вопреки некоторым утверждениям и представлениям, вопрос о том, что будет представлять из себя общественное устройство страны, скажем, в 2050 г., по-прежнему остается открытым. Вариантов развития событий по меньшей мере несколько (если не сказать — множество), и реализация одного из них отнюдь не детерминирована существующими обстоятельствами, так что будущее может принести нам немало сюрпризов с точки зрения путей дальнейшей политической и экономической эволюции.

Современный мир неоднороден не только с точки зрения способа организации обществ и господствующих в них общественных ценностей и традиций. Он еще крайне неоднороден и с точки зрения распределения в нем богатства и благосостояния. Мир как был, так и остается поделенным на страны богатые и бедные, сильные и слабые, передовые и отсталые, причем степень их различий со временем нисколько не ослабевает.

Конечно, с общим ростом производственных возможностей некий базовый уровень удовлетворения потребностей поднимается, в том числе и в бедных странах, но разрыв между развитым и так называемым «развивающимся» миром не уменьшается. Более того, сам термин «развивающиеся», в свое время заменивший по соображениям политкорректности выражение «слаборазвитые страны», не отменяет того печального факта, что перейти в разряд развитых у них шансов не больше, чем у крестьянского мальчика из глухой деревни возглавить «Бритиш Петролеум» или, на худой конец, «Лукойл». Глобальный «расклад сил» за последние сто лет изменился незначительно, а, скажем, за последние тридцать лет мировой «клуб богатых» практически не пополнился. Если же мысленно составить список тех ныне «развивающихся» стран, которые имеют более или менее реальный шанс покинуть эту группу и войти в число развитых в ближайшие тридцать лет, то в этот список войдет, пожалуй, не более пяти-шести из ста с лишним «развивающихся» экономик. А для перечисления тех из них, кто сумеет этим шансом воспользоваться, хватит пальцев одной руки. Другими словами, слово «развивающиеся» в данном контексте верно только в томсмысле, что ситуация в этих странах не статична и определенное развитие, в том числе в позитивном направлении, действительно есть. Однако предполагать, что его итогом станет переход этих стран в разряд развитых, было бы ошибкой. За редким исключением страны второго и третьего эшелонов в обозримом будущем, безусловно, сохранят свой нынешний статус, вечно оставаясь «развивающимся миром».

И дело здесь не в чьей-то злокозненности или каком-то всемирном мировом заговоре богатых против бедных. Просто есть объективные закономерности, имеющие своим результатом любопытное явление, а именно: тот факт, что преодоление разрыва, отделяющего страны, отставшие в экономическом развитии, от группы самых богатых в данный исторический момент государств и экономик, со временем становится все более труднодостижимой и потому маловероятной задачей. Это не означает, что такого рода исторический рывок для отдельно взятой страны невозможен вообще, но, вопервых, такая возможность существует только в виде единичного случая, а не массового явления (то есть в виде исключения, а не правила), а во-вторых, даже в качестве такого единичного явления она становится все менее вероятной.

Действительно, еще лет двести назад возможность национальных хозяйств конкурировать между собой за лучшее «место под солнцем» была более или менее реальной, а результат ее не был жестко детерминирован. Другими словами, при разумном устройстве экономической жизни в отдельно взятой стране за счет усердия, труда, таланта и образования ее населения можно было существенно изменить место страны на всемирной шкале богатства и экономической мощи. Значительную роль, правда, в то время играли и природные факторы благоприятные природно-климатические условия и стабильный доступ к природным ресурсам (который, кстати, в условиях отсутствия развитого мирового рынка сырья обеспечивался преимущественно методами военно-административного контроля) были в то время важным и необходимым условием успешного экономического роста. Одновременно исходный уровень (то. что называется past record) вовсе не был основным фактором, почти всецело определяющим исход конкурентной борьбы для той или иной конкретной страны. Те же Соединенные Штаты, многие менее развитые страны Старого Света, Австралия — все это яркие примеры того, что исходное состояние бедности в период раннего капитализма не препятствовало ускоренному развитию и подъему среднего уровня потребления и производства до очень высокого для той эпохи уровня. Правда, и разрыв между абсолютной бедностью и относительным процветанием нации в те времена, надо заметить, был невелик — особенно если рассматривать его с сегодняшних позиций. Другими словами, если сравнить процесс всемирного экономического развития с велогонкой, то двести лет назад, во-первых, все гонщики шли, по сути, одной большой группой, где первые лишь ненамного оторвались от последних; а во-вторых, велосипеды у всех были (более или менее) одинаково примитивны и несовершенны, и достаточно было лишь немного улучшить их конструкцию или даже просто начать более энергично крутить педали, чтобы существенно улучшить свою позицию в этой гонке.

К концу XX века ситуация уже очень существенно отличалась от вышеописанной. Если продолжить сравнение с велогонкой, то группа лидеров ушла далеко вперед. При этом конструкция велосипедов, на которых ведут гонку лидеры, претерпела настолько существенные изменения, что даже небольшое усилие позволяет им развивать скорость, недоступную для тех, кто продолжает ехать на тех же машинах, что и двести лет назад. Эти устройства уже являются мотоциклами. В усовершенствование их конструкции уже вложено столько сил и времени, что у отставших нет никаких шансов обзавестись столь же мощной машиной за счет своих собственных средств и усилий. Для того чтобы ктото из уже отставших гонщиков вырвался в передовую группу, необходимо, помимо громадных усилий с его стороны, еще и сочетание неких абсолютно особых обстоятельств, при которых становится возможным исключение из общего правила, действующего в стандартных условиях с железной закономерностью.

Изменение характера международной конкуренции и закрепление существующих разрывов

С чем связано такое изменение ситуации в мировом хозяйстве? На самом деле факторов, обусловивших такие перемены, множество. На эту тему уже написано немало работ, еще больше высказано наблюдений и гипотез. Если же, однако, попытаться коротко обобщить суть произошедшей трансформации, то самым важным и обобщающим моментом является то, что относительная значимость простого труда и природных ресурсов, — а это именно те виды экономических ресурсов, которыми так называемый развивающийся мир наделен не в меньшей, а, скорее, даже в большей степени, чем мир развитый, — стремительно уменьшается. Есть немало очевидных косвенных доказательств того, что значимость иных, более сложных и в историческомплане новых факторов экономической деятельности последовательно и постоянно увеличивается.

Одним таким доказательством служит то, что в стоимости массово производимой и потребляемой продукции увеличивается доля затрат, не связанных непосредственно с производством данной конкретной единицы товара или услуги. Даже сравнительно простые из них обязательно содержат в своей цене компенсацию затрат на разработку и создание самих этих продуктов как новых объектов рынка (доля продуктов, сама идея которых появилась в течение нескольких последних десятилетий, растет буквально на глазах), затрат на разработку используемых при этом новых материалов, новых технологий, новых видов оборудования и т.д. Частью компенсация всех перечисленных затрат имеет скрытый характер (если она просто заложена в цены используемых при производстве данного продукта промежуточных продуктов - тех же материалов, амортизации оборудования и т.п.). Частью же (причем в возрастающей степени) она принимает и явный характер, то есть форму выплат владельцам интеллектуальной собственности в виде разного рода лицензионных отчислений.

Например, в цену любого товара или услуги, при производстве которых используется компьютерная техника (а это уже сегодня — добрая половина всей производимой в мире продукции), включена плата владельцам прав на используемое программное обеспечение. Все или почти все производители в возрастающей степени пользуются все более сложными и многообразными услугами связи (сравните сферу телекоммуникаций сегодня и, скажем, сорок лет назад) — а значит, оплачивают сами и, соответственно, включают в цену своей продукции выплаты владельцам прав на используемые при этом коммуникационные технологии.

Далее. Практически любое современное производство даже за пределами развитого мира осуществляется главным образом на заемные средства — а значит, в цене продукции «сидит» процент по привлеченным кредитам или выплаты по эмитированным ценным бумагам и т.п., в которых содержится не только доход собственно владельцев привлекаемого капитала, но и огромные суммы затрат на содержание инфраструктуры финансовых рынков с обслуживающим их юридическим аппаратом. Новое для людей старшего поколения слово «маркетинг» подразумевает, что в цену продукции закладываются затраты на содержание разного рода служб изучения рынка и выплаты владельцам прав на соответствующую информацию и используемые для ее обработки интеллектуальные технологии.

Наконец, есть и такое самое явное проявление снижения удельного веса традиционных «простых» экономических ресурсов в общем производстве, как громадный и превосходящий даже самые смелые прогнозы рост затрат на рекламу. Причем в составе самих этих затрат расходы на информирование потенциального потребителя о технике приобретения и потребления продукта занимают лишь незначительную долю. Основная доля расходов приходится на так называемую «имиджевую» или близкую к ней по смыслу рекламу — то есть на формирование потребности (реальной или воображаемой) в приобретении продукта определенного производителя или продавца. Другими словами, в растущей степени продается и, соответственно, оплачивается потребителем не столько реальный продукт, сколько его виртуальная составляющая — «имидж», доход от продажи которого через права на рекламируемые торговые марки — «брэнды» — поступает владельцам этой специфической интеллектуальной собственности.

Если мы теперь мысленно суммируем все вышеперечисленные компоненты цены, превышающие рыночный уровень компенсации за простые традиционные факторы производства, то мы ясно увидим, что они постепенно начинают преобладать и в стоимости общественного продукта, и, соответственно, в картине распределения доходов от его реализации. Это, в свою очередь, означает, что и суть, и движущие силы экономического роста по сравнению с эпохой, когда формировалась классическая экономическая теория, изменились до неузнаваемости.

Конечно, еще и сейчас во всем мире производятся и потребляются товары, лишенные или почти полностью лишенные всех названных составляющих. Потребители молока с фермерского хозяйства где-нибудь в Африке ничего не платят ни владельцам прав на мировые торговые «брэнды», ни разработчикам телекоммуникационных технологий. Покупатели самодельных валенок в российской глубинке явно не кормят своим рублем владельцев какой бы то ни было интеллектуальной собственности, так же как и туристы, отдающие кровные доллары за сувенирные поделки в американской глубинке. Но общая тенденция к повсеместному увеличению доли доходов от интеллектуальных факторов производства абсолютно очевидна.

Каждый, кто живет в развитой части мира, уже сегодня повсеместно и ежечасно платит не просто за труд своего ближнего или за пользование принадлежащими другим людям природными и финансовыми ресурсами, но и зато, что в той или иной форме пользуется услугами созданных ранее интеллектуальных продуктов — реальных (технологии) или воображаемых (имиджевые торговые марки), — находящихся сегодня в собственности конкретных людей или организаций. Но это явление не ограничивается только развитым миром. В более бедных странах потребление (в той мере, в которой там наличествуют потребители с уровнем дохода, превышающим необходимый для выживания физический минимум) также вовлекается в орбиту повышения интеллектуально-технической и виртуальноимиджевой составляющих. Всемирные масштабы антиглобалистских движений и соответствующих умонастроений — не случайность, а отражение того факта, что «Кока-Кола» и Голливуд, «Макдоналдз», «Дженерал Моторз» и «Майкрософт» с помощью рекламы и технологий превращают любой рост потребления в любой точке земли в источник своего рода рентного дохода на свои неосязаемые активы — собственность на торговые марки и такие трудноопределимые ценности, как устойчивые связи, известность партнерам и потребителям, инерция делового поведения и прочие не поддающиеся строгому измерению материи.

Впрочем, конкретные названия и имена в данном контексте не имеют значения и приведены только для примера. Важно другое — изменения в структуре факторов производства и структуре потребления, охарактеризованные выше, самым существенным образом изменили соотношение сил между их собственниками, что, в свою очередь, резко изменило характер и возможности конкуренции, в том числе международной, и более того, сделало абсолютно неадекватными многие господствовавшие ранее представления о механизмах долгосрочного экономического роста и, соответственно, о вероятном будущем целых стран и регионов.

В чем состоят эти изменения?

Во-первых, резко уменьшилось значение сырьедобычи в мировой экономике. Безусловно, контроль за источниками наиболее важных для мирового хозяйства видов сырья и энергоносителей и сегодня остается важным элементом экономической игры, и последние годы, кстати, показывают по меньшей мере преждевременность утверждений об обратном. Од нако в более длительной исторической перспективе снижение значимости этого фактора очевидно.

С одной стороны, никто не в состоянии отрицать, что относительная значимость природного сырья в стоимости производимой продукции за последнее столетие снизилась многократно и нет никаких признаков прекращения этого процесса. С другой стороны, отчасти в связи с этим, а отчасти и в силу иных причин, уходит такой фактор, как дефицитность сырья, — практически по всем его видам сложились развитые мировые рынки с достаточно большим количеством продавцов и встроенными механизмами увеличения предложения тех его видов, спрос на которые повышается, или взаимозаменяемых с ними. Попытки же поставщиков сырья посредством неэкономических форм регулирования или давления на рынок повысить свою значимость и, соответственно, получаемые доходы имели в последние десятилетия лишь ограниченный успех. В результате роль поставщиков сырья — как отдельных сырьедобывающих компаний, так и целых стран-сырьепроизводителей — неумолимо снижается, а их доля в мировой экономике в качестве тенденции сокращается сегодня и будет продолжать сокращаться завтра.

Во-вторых, существенно снизилась роль ценовой конкуренции. Как известно, ценовое преимущество является единственным или главным фактором конкурентоспособности на рынках гомогенных товаров с простыми характеристиками и устоявшимися способами их использования.

Диверсификация продуктов и рынков; появление множественных, в том числе сложных характеристик продукции; рост «имиджевого» потребления и соответствующего ему спроса — все это приводит к тому, что эластичность спроса на продукт как функции от цены резко снижается. В известных пределах цена перестает быть главным аргументом в процессе реализации продукции потребителю, который приобретает уже не просто товар или услугу, удовлетворяющие простую и легко формулируемую потребность, а индивидуализированную продукцию, обладающую определенным уровнем качества и «имиджевой» нагрузки. Это является заметным уже не только и не столько в секторе элитного и престижного потребления, где, как известно, обычно покупается не просто автомобиль и не просто хороший автомобиль (часы, костюм, номер в гостинице и т.п.), а конкретная марка, удовлетворяющая представлениям потребителя о своем образе и месте в обществе. Однако и в сегменте массового, и даже, как выражаются специалисты, «малобюджетного» потребителя цена перестает быть единственным фактором конкурентоспособности — чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на эволюцию рекламы, которая в возрастающей степени определяет поведение уже не только «высокодоходного», но и массового потребителя, то есть потребителя со средним и низким доходом.

Выражаясь проще, сказанное можно сформулировать и следующим образом: удешевление продукции перестает быть не только единственным, но даже и главным методом конкурентной борьбы. При том что каждый вид продукции имеет несколько ценовых сегментов, образующих различные рынки, в рамках каждого из этих ценовых сегментов (за исключением, может быть, самого нижнего) победа над конкурентами обеспечивается не столько экономией на издержках, сколько продуманным сочетанием потребительских качеств, удачной рекламной кампанией, формированием психологической зависимости потребителя от определенного набора товарных «брэндов» и символов и т.п.

В-третьих (и в значительной степени это является производным от первых двух названных моментов), изменяется и соотношение между различными источниками доходов и богатства. Если двести лет назад главным из них был контроль над природными и накопленными финансовыми ресурсами (вспомним Англию с ее обширными заморскими колониями и легендарным лондонским Сити), то сегодня на это место в возрастающей степени выдвигается собственность на накопленные интеллектуальные и вообще нематериальные активы — находящиеся в собственности крупных корпораций результаты научно-технических разработок, контроль над финансовой и торговой инфраструктурой, глобальные производственные и торговые сети, аппарат продвижения продукции на массовые рынки, раскрученные торговые марки и т.п. Вложения, сделанные в прошлом в создание и накопление этих активов, обеспечивают сегодня владельцам этих активов доходность, несопоставимую с доходностью инвестиций в собственно производственную базу. Более того, и сегодня вложения мировых корпораций в под держание популярности известных мировых «брэндов» и создание под них новых (либо расширение старых) производственных и торговых систем дают несравнимо более высокую отдачу, нежели громадные и не всегда обеспечивающие адекватную окупаемость долгосрочные вложения в освоение месторождений нефти и иных природных ресурсов. Такая же ситуация — увы — и с разработкой и производством качественных, технологически продвинутых и дешевых товаров, если это не обеспечено маркетинговой и «имиджевой» поддержкой.

В той или иной форме этот процесс пытаются отразить многие современные авторы, осмысляющие эволюцию капитализма. Для примера можно привести получившие большую прессу работы известных экономистов Стокгольмской школы экономики Й. Ридцерстрале и К. Нордстрема. В недавно вышедшей книге «Караоке-капитализм» они делают недвусмысленный вывод: «Власть сегодня переходит от владельцев финансов к тем, кто контролирует интеллектуальный капитал». Соответственно, те компании, которые хотят оставаться или стать успешными, по мысли авторов, должны активно создавать новых потребителей, а не продолжать делать вид, что капитал и дешевая рабочая сила все еще наиболее важные факторы.

Все это очень существенно меняет картину в мировой экономике, а точнее — во взаимоотношениях между развитыми странами и менее удачливой частью мира. Очевидно, что не просто углубляется, а очень прочно закрепляется уже возникший разрыв между двумя группами.

Изменение характера конкуренции, отмеченное нами выше, то есть падение в нем относительной значимости ценовой компоненты, в первую очередь означает, что единственное преимущество, которым обладают бедные страны — низкая стоимость рабочей силы (и во многих случаях — природных ресурсов), утрачивает свою значимость. Предсказывавшееся многими в свое время массовое закрытие трудоемких производств в странах с высоким уровнем жизни в связи с переносом их в наиболее бедные страны и регионы произошло лишь в ограниченных масштабах, имея в виду главным образом Китай. Ведь совсем не случайно, что, несмотря на общую либерализацию международных товарных и капитальных потоков, развивающийся мир во второй половине прошлого столетия так и не сталогромным производственным цехом для транснациональных корпораций, не говоря уже о деятельности собственного предпринимательского капитала этих стран. В условиях, когда даже существенное снижение производственных издержек не гарантирует перевеса в конкуренции за потребителя, более ориентированного на качество и престижность потребления, нежели его количество, стимулы к переносу производства в бедные страны со всеми сопутствующими этому процессу рисками и проблемами оказались очень и очень слабыми. Ни дешевый труд, ни относительная дешевизна природных ресурсов не дали и не дают развивающимся странам достаточных преимуществ, чтобы сколько-нибудь существенно сместить в их сторону основной вес глобального производства и тем самым способствовать подтягиванию их до уровня более развитых и благополучных экономик.

Можно привести такой пример. В связи с расширением Евросоюза за счет более бедных (по сравнению с Западной) стран Восточной и Южной Европы многие политики в «старой» части Евросоюза опасались, что сопутствующее расширению союза снятие барьеров приведет к неконтролируемому переносу многих производств и рабочих мест в «новые» страны с более низким уровнем доходов и более щадящим налогообложением. Однако этот процесс не принял и, скорее всего, никогда не примет массового и тем более угрожающего характера. Причины этого достаточно четко и откровенно сформулировал в интервью журналу «Эксперт» комиссар Евросоюза по торговле П. Лами: «Несколько компаний хотят перевести производство из Германии в Эстонию, однако когда они увидят, что они имеют здесь в плане социальной инфраструктуры, системы здравоохранения, образования и прочего, и сравнят это с тем, что они выгадают, то, думаю, энтузиазма у них поубавится». А ведь на примере Эстонии речь ведется о наиболее благополучных и наиболее близких к развитой Европе по социальным параметрам странах. Что же говорить о государствах, которых отделяет от Западной Европы дистанция гораздо больших размеров. Естественно, что ни о какой автоматической интеграции их в современные глобальные производственные системы только на основании фактора дешевизны трудовых ресурсов не стоит и говорить.

Возрастание роли интеллектуальных и вообще нематериальных активов в формировании общественного продукта приводит к тому, что развитые страны оказываются наделены своего рода исторической рентой, связанной с тем, что собственность на все эти активы концентрировалась и, главное, продолжает концентрироваться у крупнейших транснациональных корпораций, происхождение и основная деятельность которых связаны именно с развитой частью мира. Именно сюда стекаются доходы, которые приходятся на долю таких факторов, как инновационные технические разработки и решения, новые маркетинговые ходы, рекламные кампании, привязывающие потребителя к определенным психологическим, художественным и даже историко-географическим (парфюмерия — французская, пиво — немецкое, торговое право — английское и тп.) символам. Возникшая таким образом историческая рента по своему размеру уже сегодня не уступает так называемой природной ренте, связанной с обладанием определенными сырьевыми ресурсами, а в будущем, несомненно, будет ее превосходить.

Особое свойство такого рода исторической и интеллектуальной ренты (в отличие от ренты природной) заключается в том, что она со временем не исчерпывается (как исчерпываются запасы невозобновляемых природных ресурсов), а лишь увеличивается за счет использования части доходов от нее для увеличения или формирования новых подобных активов. Рано или поздно, а скорее всего — в течение весьма непродолжительного по историческим меркам отрезка времени, закончатся запасы нефти и газа, золота и платины, медных и никелевых руд. «Неисчерпаемые кладовые» будут все-таки исчерпаны, а «несметные природные богатства» разойдутся маленькими кусочками по всему миру и утратят свое значение в условиях, когда любой их элемент можно заменить каким-то иным природным или искусственным аналогом. Зато историческая рента, связанная с владением и распоряжением нематериальными ресурсами, в этих условиях будет только возрастать.

Нельзя забывать и о другом важном моменте: в отличие от конкуренции внутри отдельно взятой экономики, конкуренция между экономиками отдельных стран происходит в условиях, когда отсутствуют институты, стоящие над всеми участниками конкурентной борьбы и способные ограничивать и корректировать их действия в неких общих интересах, как это способно делать государство в рамках отдельной страны. В результате в мировой экономике роль силы — экономической, политической и даже военной — является сегодня очень существенной, да и в обозримом будущем, судя по всему, будет оставаться важнейшим обстоятельством, необходимым для понимания логики событий. Было бы наивно рассчитывать на то, что правила игры в международных экономических отношениях в ближайшие десятилетия будут благоприятны для слабых и бедных, ущемляя чувствительные интересы богатых и сильных.

Глобальная экономика в будущем: попытка прогноза

При всей условности политико-экономических прогнозов общую картину можно представить и предсказать на ближайшее будущее с достаточно высокой степенью вероятности.

О мировой экономике через несколько десятилетий можно, совершенно не рискуя репутацией, сказать следующее.

Общий уровень жизни практически повсеместно возрастет, но масштабы и темпы этого повышения будут не настолько велики, чтобы оправдать надежды социальных оптимистов. При этом повышение уровня доходов по отдельным странам и группам стран будет в целом пропорциональным, в результате чего разрыв в уровнях доходов беднейшей части человечества и его «золотого миллиарда» с неизбежностью увеличится. Технологическое отставание мирового «среднего класса», то есть наиболее развитых из числа развивающихся стран, от группы лидеров уменьшится в силу общего повышения уровня технологической насыщенности производства и потребления, однако рыночная стоимость экономических активов на душу населения в развитых странах с неизбежностью будет расти быстрее, прежде всего в результате относительно более быстрого роста оценки их нематериальной составляющей. Доля последней в развитых экономиках будет относительно более высокой и постоянно растущей. Увеличение экономического веса развитых стран в мировой экономике будет облегчать и стимулировать процесс повышения сравнительной величины рыночной оценки вклада нематериальных факторов, что одновременно будет уменьшать возможности развивающихся стран аккумулировать средства для инвестиций и улучшения качества собственных факторов производства.

Другими словами, практически неизбежным становится закрепление на достаточно длительный исторический срок разделения мира на своеобразную «мировую деревню» и «мировой город» со всеми сопутствующими такому разделению проблемами и противоречиями. Сегодня эти понятия лишены первоначального смысла (привязка к сельскому хозяйству и земле в противоположность торгово-промышленной деятельности). Смысл понятий «мировая деревня» и «мировой город» в данном контексте сводится к наличию разрыва в наделенности наиболее ценными (с точки зрения рыночной оценки) производственными факторами, как это имеет место и в случае с деревней и городом в обычном понимании. Если деревня символизирует ориентацию на традиционные, простые и в основном природно обусловленные факторы производства, то город — огромные возможности, связанные с использованием все более сложных и все менее материальных факторов, способных радикально менять в свою пользу распределение результатов производственной деятельности.

Соответственно, подобно тому, как выравнивание экономических условий между городом и деревней в рамках отдельной экономики требует известной коррекции стихийного действия стандартных рыночных механизмов (отдельные примеры «от противного» не в счет), так и в мировом хозяйстве попытка положиться исключительно на стихийные механизмы в качестве общего правила будет вести к закреплению функциональных ролей и усилению сравнительных преимуществ экономически более сильных участников отношений.

Конечно же, не следует представлять себе картину примитивно, в духе всякого рода геополитических схем, рисуемых представителями соответствующего направления, твердящих о стремлении Запада и США «поработить» и «поставить себе на службу» весь остальной мир. Во-первых, число людей, мыслящих подобными категориями, уменьшается по мере развития и усложнения обществ, а среди групп, обладающих реальной властью и возможностью принимать общественно значимые государственные решения, такого рода логика давно уже не играет доминирующей роли. А во-вторых, в новом столетии роль национальных государств в мировой экономике вообще будет уменьшаться в пользу ограниченного числа многонациональных и транснациональных структур, в первую очередь крупнейших транснациональных корпораций, для которых всякого рода геополитические игры — не более чем рудимент прошлого и зачастую досадная помеха для бизнеса. Однако объективно ведущие субъекты мировой экономики и в будущем будут тесно привязаны к нынешней сравнительно более богатой и благополучной части мирового сообщества, и никаких существенных стимулов искусственно менять сложившиеся пропорции и структуру у них не будет. И если отвлечься от разного рода международных программ гуманитарной и продовольственной помощи, задача преодоления бедности и отсталости будет оставаться заботой и проблемой самих стран, страдающих от этих явлений, причем шансов на успешное решение этой задачи в обозримом будущем будет не больше, чем сейчас.

3. Взгляд в будущее: есть ли шанс у России*

В этой части я изложу свои представления о том, что ждет или, точнее, может ждать Россию через 25-30 лет с учетом характеристик сложившейся в ней экономической и политической системы. Оговорюсь заранее: в целом ситуация представляется мне очень и очень тяжелой, и, откровенно говоря, мне трудно понять, на чем основан оптимизм тех, кто утверждает, что при всех трудностях общий вектор движения выбран правильно и Россия якобы уже встала на путь своего становления как современной экономической державы. Никаких признаков реального начала модернизации общества в том виде, в каком ее диктуют объективные условия и вызовы нового столетия, я пока, признаться, не вижу. Рано или поздно тупиковость нынешней модели российского капитализма станет настолько очевидной, что заставит политическую элиту российского общества предпринять действенные шаги по ее преодолению. Пока же мы вынуждены ограничиваться констатацией фактов и тенденций, подтверждающих этот главный вывод.

Статус-кво как невозможный вариант

Итак, из всего, что было сказано ранее, явствует, что Россия вступила в новое столетие с экономикой, характеризующейся сравнительно низким (относительно группы развитых стран) уровнем производительности и доходов населения; с экономикой, в очень существенной степени «завязанной» на добычу (и, в лучшем случае, первичную переработку) сырья и исполняющей роль периферийногозвена мирового капиталистического хозяйства. Все остальные так называемые «точки роста» либо не оправдали возлагавшихся на них надежд, либо пока не могут обеспечить сколько-нибудь заметные объемы производства, экспорта и занятости.

Отказ от советской модели управления экономикой, в которой не было места для действия рыночных сил и механизмов, вопреки надеждам на взрывной рост производительности и скорый экономический прорыв, почти не сказался на эффективности обрабатывающей промышленности и даже ухудшил ее положение вследствие относительного удорожания сырья и топлива. Чуда не произошло — половинчатые и во многом сомнительные политические преобразования сами по себе не могли изменить объективные экономические ограничители. Сочетание общеэкономического отставания страны от центров мирового хозяйства, с одной стороны, и наличие крупной сырьедобывающей базы, о чем мы говорили в первом разделе, — с другой, с неизбежностью привели к тому, что основная часть предпринимательской энергии, высвобожденной крушением плановой экономики, как и следовало ожидать, была обращена на установление контроля за сырьедобывающим сектором и активное его использование в целях скорейшего обогащения. Именно этот сектор стал центром столкновения наиболее мощных интересов и, соответственно, наиболее скандальных примеров коррупции и фантастического обогащения отдельных лиц, и именно он стал центром генерирования самых крупных финансовых потоков в постсоветской экономике. Те, кому удавалось хотя бы ненадолго установить свой контроль над наиболее ценными сегментами этого сектора, в целях скорейшего обогащения использовали различные методы и, как они их называли, «бизнес-технологии» — от откачки ресурсов изпредприятий этого сектора до их быстрой капитализации и перепродажи, но главное содержание деятельности по их хозяйственному «освоению» так или иначе сводилось к получению максимального личного дохода в пределах сравнительно узкого временного горизонта при минимуме вложений. При этом обрабатывающая промышленность, в том числе и ее сравнительно передовые на тот момент производства, не получили и десятой доли того внимания и тех ресурсов, которые были задействованы для налаживания процесса извлечения прибыли из сырьевого сектора и его производных.

Так или иначе, структурный перекос экономики в сторону сырьедобывающего сектора, породил именно тот тип капитализма, который наиболее органично соответствует роли этого сектора в мировой экономике, а именно — капитализм застойного, периферийного типа; капитализм, лишенный стимулов и механизмов для опережающего или даже догоняющего развития.

Другими словами, страна вновь оказалась в своего рода исторической ловушке. Отставание от группы наиболее развитых экономик объективно обусловливает малую эффективность экономики в целом, а значит — в краткосрочном аспекте делает добычу и экспорт сырья наиболее эффективными и прибыльными видами деятельности, что, в свою очередь, обусловливает концентрацию ресурсов именно в этом секторе и тем самым консервирует и усугубляет отсталую структуру экономики. Кроме того, естественным следствием такого рода ситуации является хронический отток капитала и интеллекта из страны (те их части, которые превышают потребности, предъявляемые механизмом обслуживания высокорентабельной эксплуатации природных ресурсов, оказываются невостребованными и уходят в более развитые зоны мирового хозяйства), а также высокий уровень коррупции, неизбежно сопровождающий дележ ограниченного сырьевого «пирога» (доступа к эксплуатации природных ресурсов) между различными предпринимательскими и административными группами, располагающими крупными деньгами, властью и влиянием. Страна оттесняется на глубокую периферию современного глобального капитализма и вынуждена довольствоваться в нем преимущественно низкодоходными и малоперспективными нишами. (Кстати, высокие цены на нефть, характерные для последних лет, отнюдь не отменяют справедливости утверждения о низкой доходности этой ниши — хотя бы потому, что доходы от экспорта нефти, которая, безусловно, является национальным достоянием, а не собственностью отдельных лиц, необходимо оценивать в расчете на каждого жителя страны, а не на узкий круг лиц, непосредственно осуществляющих ее добычу и продажу.) Соответственно, будучи мало или вообще никак не представленной в наиболее быстрорастущих и ведущих к возникновению интеллектуальной ренты секторах, такая экономика, по сути, лишается возможности когда бы то ни было преодолеть экономический, а следовательно, и социальный разрыв, отделяющий ее от центров современного мирового капитализма.

Разумеется, само по себе это еще не катастрофа. Сегодня, как это мы все видим на примере окружающей нас действительности, такая экономика оказывается в состоянии худо-бедно, но все же обеспечивать существование страны и ее населения и даже порождать определенный рост потребления, и в некоторых секторах — рост достаточно впечатляющий. Это не может не порождать в политической и деловой элите страны, которая является главным бенефициаром такого роста, иллюзию движения страны к процветанию. В периоды же улучшения внешней конъюнктуры, то есть заметного повышения мировых относительных цен на сырье и топливо (что мы и имеем с 2002 года и, вполне возможно, будем иметь в обозримом будущем), ощущение того, что все идет в целом неплохо, становится более выраженным и охватывает не только верхушку общества, но и большую часть серединных слоев общественно-экономической пирамиды. Более того, в такие периоды даже профессиональные международные экономические организации, следящие за состоянием различных частей мировой экономики, начинают выдавать в отношении перспектив роста экономики подобного типа весьма оптимистические заключения, обнадеживающие как простую публику, так и профессиональных инвесторов, которые в результате начинают увеличивать свои вложения в различного рода финансовые инструменты, эмитируемые в таких экономиках. (В конце концов, профессионалы — тоже люди, со всеми присущими им слабостями, и надежда заработать быстрые деньги сплошь и рядом пересиливает здравый смысл и трезвый расчет.)

И все же цена такого рода позитивным оценкам и даже действиям весьма и весьма невелика, поскольку речь идет о краткосрочных периодах, которые не имеют ничего общего с долгосрочным трендом устойчивого роста. Даже представители экономического блока российского правительства, которым по долгу службы положено излучать оптимизм и гордиться успехами, на фоне действительно неплохих показателей 2002-2005 гг. весьма осторожно оценивают перспективы экономического роста России на более длительную перспективу. Они, без сомнения, понимают, что наблюдавшиеся в этот период относительные успехи не содержат в себе элементов качественных преобразований, поскольку российский экономический рост является ростом без развития и не ведет к изменению структурных характеристик экономики в направлении образцов, характерных для развитых стран.

Более того, структурные характеристики в некоторых случаях ухудшились с точки зрения долгосрочных условий развития. Так, под влиянием ценовых, да и не только ценовых факторов доля экспорта, приходящаяся на альтернативные сырью сегменты, несколько уменьшилась, а международная конкурентоспособность соответствующих сегментов российской экономики — ухудшилась. На некоторых рынках при общем их расширении произошел заметный сдвиг в сторону вытеснения продукции собственных компаний импортом готовых изделий, причем в немалой степени это происходило на фоне наличия у отечественных производителей очевидных естественных преимуществ. И даже в тех случаях, когда собственное производство росло, оно оказывалось не способным удовлетворить рост и диверсификацию спроса на соответствующую продукцию ни в количественном, ни в качественном аспектах. В результате на фоне быстрого роста внутреннего спроса доля рынка современной несырьевой продукции снижалась и, более того, концентрировалась в малодинамичных и низкоприбыльных его секторах и сегментах. Что еще хуже, макроэкономические затраты на цели формирования будущих экономических ресурсов в виде расходов на массовое здравоохранение, качественное образование, НИОКР, современную транспортаую инфраструктуру и т.п., измеренные в пропорции к ВВП, заметно сократились. Не произошло и улучшения предпринимательского и инвестиционного климата в стране в значительной степени в результате непродуманных и близоруких действий представителей различных органов и ветвей самой государственной власти.

Другими словами, это был (и есть) рост, не сопровождающийся модернизацией страны, своего рода рост без развития, который сопровождается некоторым увеличением доходов, но не дает никаких оснований для исторического оптимизма. Совершенно неудивителен и кажущийся на первый взгляд необъяснимым факт, что на фоне роста доходов, а в ряде сегментов — и настоящего потребительского бума, доля людей, которые в ходе социологических опросов соглашались с утверждением, что в целом страна движется в правильном направлении, за эти годы не увеличилась, а уменьшилась. Ощущение временности, случайности вроде бы очевидных экономических успехов присутствует, часто в неосознанном виде, у большинства участников хозяйственного процесса, в том числе и у тех, кто оказывается в результате этих успехов в несомненном выигрыше.

Действительно, ситуация кажется парадоксальной. Доходы в 2002-2005 гг. действительно росли достаточно быстро — это доказывается не только статистикой (любая статистика условна, когда речь идет об агрегатных стоимостных показателях), но и реальным ростом продаж практически на всех потребительских рынках. Общие условия жизни, во всяком случае, не ухудшились, да и социальное расслоение общества в эти годы существенным образом не увеличилось. И все-таки даже социологические опросы показывают, что ощущение того, что все идет как-то не так, чувство тревоги и неуверенности по большому счету усилилось. Частично, конечно, здесь присутствует эффект несбывшихся политических ожиданий. Но в основе, рискну утверждать, все-таки лежит другое, а именно: присущее большинству активных людей в стране, пусть часто и на интуитивном уровне, ощущение того, что в нынешнем виде и на нынешнем своем месте в мирероссийская экономика не способна обеспечить выживание страны в долгосрочной перспективе. При этом, употребляя выражение «в долгосрочной перспективе», я имею в виду не столетия, а гораздо более близкую перспективу, укладывающуюся в рамки жизненного горизонта трудоспособного человека и большинства экономических субъектов.

Этот тезис, в справедливости которого я убежден, конечно нуждается в более подробном обосновании, и я постараюсь его здесь привести.

Когда говорят о том, что бедность — это не катастрофа; что нет ничего страшного в том, чтобы потратить несколько десятилетий на формирование условий для современного гражданского общества; что большинство стран — экономических лидеров современного мира в свое время переживали в своей истории сходные периоды, и это не помешало им в конце концов стать тем, чем они сегодня являются, есть немало оснований усомниться в применимости этих утверждений к нашему конкретному случаю.

Да, нынешняя ситуация в России с точки зрения социально-экономических условий жизни, характера хозяйственной и политической системы и т.д., безусловно, не является уникальной. В истории США, Японии, других стран, которые у нас сегодня принято называть «цивилизованными», было немало примеров тех же пороков и изъянов, которые мешали их полноценному развитию, причем иногда даже в более явных и тяжелых формах, чем в нынешней России. Примеров тому — множество, они широко описаны в литературе.

Однако при этом нельзя забывать следующее. Во-первых, коррупция и отсутствие эффективной позитивной экономической политики в свое время не помешали экономическому и социальному прогрессу в США и Западной Европе только потому, что они объективно были наиболее развитой в экономическом отношении частью мира. Именно поэтому, несмотря на огромные потери в эффективности, связанные с этими пороками и дефектами, имевшиеся ресурсы продолжали использоваться и работать на развитие именно этих, а не других стран и территорий. Да, их ресурсы недоиспользовались, использовались неэффективным образом, ставились на службу неправедным целям, но не вывозились из этих стран в неизвестном направлении, а доходы, возникавшие в результате их пусть не самого лучшего применения, все равно служили воспроизводству и развитию национального предпринимательского класса, причем в условиях никогда не исчезавшей интенсивной внутренней конкуренции, которая не могла сохранять в течение длительного времени застойной тупиковой ситуации.

Мы же сегодня находимся в принципиально ином положении: мы являемся частью глобальной экономической системы, в которой и сами экономические ресурсы, и доходы от их использования сравнительно легко перемещаются и используются с максимальной пользой для тех, кто располагает наибольшими экономическими и политическими возможностями. Капитал и интеллект превращаются в чрезвычайно мобильную силу, которая в подавляющей своей части применяется там, где для этого существуют наилучшие условия. Глобализация — давно уже не миф и не художественное преувеличение: возможности трансграничной миграции факторов производства возросли настолько, что сдерживание ее административными методами (запреты на вывоз капитала и т.п.) превратилось в чрезвычайно малопродуктивное занятие. Если степень комфортности условий, в которых эти факторы возникают, созревают и функционируют, существенно разная, они легко и неудержимо перетекают с территорий с неблагоприятными условиями в те страны и регионы, где их можно применить с наибольшей эффективностью. В такой ситуации глубокие, системные дефекты в механизмах общественного управления и самоуправления фактически блокируют возможность устойчивого и быстрого экономического роста, автоматически провоцируя дефицит жизненно необходимых для такого роста ресурсов.

Во-вторых, Россия — практически единственная из империй новой истории, которая в силу различных причин пока избежала процесса атомизации и распада на небольшие внутренне однородные образования, сохранила в рамках единого государства огромную территорию, населенную различными этническими и социокультурными группами. Соответственно, условием сохранения и упрочения единства страны в ее нынешнем виде является наличие современной высокоразвитой экономики, способной обеспечивать, с одной стороны, активные экономически выгодные связи между различными частями страны, а с другой — аккумуляцию ресурсов, достаточных для содержания и развития огромной транспортной, коммуникационной, административной и военной инфраструктуры, без которой сохранение реального контроля над огромной и многообразной страной объективно невозможно.

Сила инерции, позволяющая сохранять административный и просто физический контроль над огромными пространствами, в условиях хронического дефицита необходимых для этого материальных ресурсов имеет достаточно узкие пределы и близится к истощению. Более того, регионы, с которыми граничит Россия, в значительной своей части отличаются сегодня и будут отличаться в будущем повышенной нестабильностью, опасностью деструктивного влияния на примыкающие к ним российские территории. Противостоять этим опасностям экономика, существующая сегодня в России, окажется просто не в состоянии.

В-третьих, консолидация активной части политической элиты России, преодоление опасных разломов внутри нее и сохранение стабильности и преемственности основных институтов власти реально будут невозможны без формирования у нее экономических оснований для активной и самостоятельной роли в современном мире. Как бы мы ни относились к этому обстоятельству, образованная и влиятельная часть общества в России уже хотя бы в силу исторических особенностей отличается сравнительно большой численностью и повышенными амбициями, стремлением ощущать себя активным, а не односторонне зависимым звеном мировых политических процессов. Закрепление за Россией (в силу, прежде всего, экономической невозможности претендовать на большее) роли части «мировой деревни» с неизбежностью будет порождать политическое брожение в этой части общества, а значит — политическую нестабильность, чреватую катастрофическими потрясениями.

Проще говоря, существование России в ее нынешних формах и границах возможно только при условии ее коренной экономической модернизации и перемещения вверх по шкале относительной развитости в рамках мирового хозяйства. Сохранение и тем более закрепление за ней ее нынешней роли отсталой периферии не сможет обеспечить минимально необходимые для внутренней социальнополитической стабильности условия и с неизбежностью повлечет за собой распад страны и ее государственности уже в обозримом будущем. В этом смысле модернизация России и вхождение ее вгруппу развитых экономик в среднесрочной перспективе является не одной из возможных альтернатив (что можно сказать практически о любой стране со средним уровнем доходов), а условием выживания ее как независимого единого государства. Кроме того, наличие у России ядерного оружия гарантирует нам, что, в случае развития событий по вышеописанному негативному сценарию, произойдет активное вмешательство в эти процессы разнообразных внешних сил, результатом которого станет потеря страной реального суверенитета. Нельзя забывать, что осторожность, проявляемая более сильными государствами в отношении нынешней России, имеет объективные пределы: в случае если угроза потери контроля над глобально разрушительным оружием, имеющимся сегодня в России, в результате кризиса или просто общей слабости российской государственности, станет расцениваться как очень высокая, ее просто перестанут считать внутренним делом России со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Итак, мы можем констатировать: экономический рывок, который должен быть совершен Россией в исторически кратчайшие сроки, — не блажь и не призрачная мечта, а реальный исторический вызов, который она обязана принять, осознав всю степень опасности, связанной с возможным поражением перед лицом этого вызова.

Условия для прорыва: необходимые, но недостаточные

Насколько реально для России сделать такого рода исторический рывок?

Во второй части этой книги мы подробно говорили о том, что в силу объективных тенденций и экономических условий разрыв, отделяющий группу наиболее развитых экономик от остального мира, имеет тенденцию закрепляться и приобретать качественный характер. Возникновение и растущая значимость нематериальных факторов производства и сопутствующей им интеллектуальной и исторической ренты дают этим странам громадную экономическую «фору», позволяющую обеспечивать стабильный прирост доходов при минимальных усилиях и с чрезвычайно низким уровнем рисков. Глобализация экономики в ее нынешней форме, то есть посредством транснационализации активности крупнейших компаний, исторически возникших в странах, которые условно называются «западным миром», и своим человеческим фактором неразрывно с ними связанных, приводит к тому, что эти глобальные по сфере своей деятельности компании контролируют огромную часть финансовых потоков по всему миру и улавливают большую часть доходов, возникающих в результате использования мировых хозяйственных ресурсов. Совершенно неслучаен тот факт, что за шесть десятилетий, прошедших с того времени, как «развивающийся» (или «третий») мир получил возможность претендовать на самостоятельную роль в мировой экономике, он не породил из себя почти ни одной по-настоящему крупной международной корпорации, способной контролировать и обращать на нужды стран этого мира ресурсные и финансовые потоки, сопоставимые с потоками, контролируемыми крупнейшими компаниями развитой части мира. Так называемая «опора на национальный капитал», провозглашавшаяся многими политическими силами и правившими режимами стран «третьего мира», за редчайшими исключениями, не приводила к сколько-нибудь существенному результату. Собственный предпринимательский класс в этих странах, несмотря на устанавливавшиеся для него на «своей» территории преференции и даже жесткий протекционизм, направленный против иностранного капитала, в подавляющем большинстве своем оказался вынужден довольствоваться нишами мелкого и среднего бизнеса и исполнять роль в лучшем случае младшего партнера крупных транснациональных корпораций.

Да и сегодня, в условиях экономики начала двадцать первого столетия, как мы уже видели, нет никаких признаков того, что эта ситуация меняется или начнет меняться в ближайшие десятилетия. Более того, возникают новые препятствующие этому обстоятельства. Так, в отличие от прошлого века с его идеологемами о необходимости построения единого процветающего мира на базе единых ценностей, сегодня даже на уровне теории в самом западном мире, к сожалению, набирают силу изоляционистские настроения. Наиболее яркий симптом этого — вспышка популярности теории «конфликта цивилизаций», «цивилизационного разлома»; попытки части общественности в развитых странах разговорами о культурных и даже биологических различиях между богатыми и бедными народами отгородиться от гражданских и экономических противоречий, связанных с потерей огромными частями мира исторической перспективы.

Эта тенденция очень опасна, и в России она воспринимается исключительно остро. Ощущение того, что Запад пытается всячески отгородиться от России, записать ее в разряд «нормальных» бедных стран, фактически лишенных шанса в обозримом будущем стать частью развитого мира, воспринимается очень болезненно. В этом свете вполне объяснима негативная психологическая реакция в российском обществе на форсированное включение в ЕС и НАТО стран Восточной Европы и неко торых бывших советских республик. Это расширение воспринимается многими как попытка Запада провести четкую границу, по которой в будущем пройдет невидимая стена, отделяющая благополучный и динамичный «мировой город» от безнадежной и застойной «мировой деревни». При этом Россия остается по ту же сторону нового «железного занавеса», что и другие «безнадежные страны».

Там все-таки насколько реально в этих условиях выполнение сформулированной нами задачи коренной модернизации российской экономики и существенного перемещения ее вверх по шкале развитости в рамках мирового хозяйства? При всех сложностях и необходимых оговорках я бы рискнул ответить на этот вопрос утвердительно: да, это не только необходимо, но и возможно.

На чем основано такое убеждение? Во-первых, из любых правил, в том числе и вышеприведенных, есть исключения. В послевоенные годы элита мирового бизнеса пополнилась компаниями и целыми бизнес-империями, зародившимися и сформировавшимися в Японии и в Южной Корее. И если Японию с известной натяжкой еще можно отнести к исторически сформировавшейся группе богатых и развитых стран, то Южная Корея и по сей день, по крайней мере формально, относится к развивающемуся, а не развитому миру. При этом, несмотря на то, что сейчас южнокорейский корпоративный капитализм переживает не самые лучшие дни, его шансы интегрироваться в развитый мир остаются достаточно высокими.

Кандидатом на роль одного из мировых экономических лидеров является сегодня Китай, особенно с учетом перспектив интеграции бывшей плановой экономики основной части страны и традиционных рыночных хозяйств Гонконга и Тайваня.

Собственно, уже сегодня китайский капитал, связанный с индустриальной базой КНР, активно транснационализируется, в том числе посредством скупки предприятий и компаний в Европе и США. Причем средства, затрачиваемые китайскими корпорациями на расширение своего зарубежного бизнеса, уже сейчас составляют суммы, сопоставимые с иностранными инвестициями в экономику Китая, и они продолжают увеличиваться. Если же учесть, что постепенно превращающийся в часть экономики единого Китая Гонконг имеет за плечами опыт и репутацию одного из крупнейших мировых финансовых центров, что само по себе является ценнейшим нематериальным экономическим ресурсом, будущий китайский капитализм в случае разрешения противоречия между экономической свободой и недемократической политической системой, а также эффективного социально-экономического межрегионального выравнивания имеет все возможности занять место не на периферии, а в центре мировой экономики со всеми присущими этому возможностями и преимуществами.

Во-вторых, что, как минимум, столь же важно, у России есть определенный исторический задел, связанный как с опытом ее развития до 1917 года, так и с советским периодом ее истории. Мы уже говорили о том, что в силу политико-идеологических причин в советское время была предпринята попытка искусственно изменить картину распределения имеющихся хозяйственных ресурсов с амбициозной целью вывести тогдашний Советский Союз в мировые лидеры по масштабам и технологическому уровню экономической базы. (Кстати, сама идея целенаправленного государственного вмешательства в картину распределения ресурсов и способы их использования не является чем-то уникальным: в той или иной степени ее использовали всестраны, прошедшие через период активной модернизации, инициированной политической элитой.) И хотя ограничения, присущие советской экономической системе (вместе с объективными причинами, не связанными с характером хозяйственной системы), в итоге не позволили выполнить поставленную перед ней задачу, определенные основы для возможного «догоняющего развития» все же были заложены.

Главные из них мы уже называли — это наличие в структуре российской экономики некоторых производств и даже отраслей, не укладывающихся в модель классической «периферийной экономики», и избыточные для такой модели качественные характеристики некоторых исходных экономических ресурсов. Ранее уже говорилось о создании еще в советский период технической основы для высокотехнологичных обрабатывающих производств и системы подготовки кадров для работы на таких производствах и его научного обслуживания. И хотя в конечном итоге эти факторы не обеспечили результата, на который рассчитывали формировавшие их экономисты и управленцы, они все еще имеют значение с точки зрения возможностей модернизации экономической структуры России.

В-третьих, пятнадцать лет, прошедшие после крушения системы планового хозяйства, выявили, в числе прочего, одну очень важную особенность. А именно: человеческие, а точнее, управленческие ресурсы нынешней России таковы, что позволяют ей в исторически очень короткие сроки создавать на базе имеющихся в России ресурсных и обрабатывающих предприятий достаточно крупные и современные по уровню и методам управления рыночные компании-корпорации. При всех системных дефектах постсоветской российской экономической и политической системы, несмотря на во многом отрицательную роль, которую играло в соответствующих процессах государство, несмотря на ряд других неблагоприятных условий, в России, тем не менее, в массовом порядке возникли и продемонстрировали существенные успехи крупные корпорации, доказавшие свою способность не только выживать в неблагоприятной деловой среде, но и самостоятельно осваивать крупные, в том числе принципиально новые рынки, а также активно разворачивать зарубежную экономическую деятельность. Другими словами, при всей справедливости высказываемых претензий и опасений, в России, несмотря ни на что, реально возник и во многом сформировался свой собственный крупный капитал, причем не в смысле наличия огромных состояний (в научном смысле это еще не капитал), а в смысле наличия организаций, способных на рыночной основе мобилизовывать и производительно использовать крупные объемы хозяйственных ресурсов.

Как правило, когда речь заходит о крупном капитале в России, внимание исследователей, равно как и массовое сознание, концентрируется либо на крупных личных состояниях российских бизнесменов (кто сколько чего контролирует и сколько это все стоит), либо на отрицательных особенностях организации крупного бизнеса в России, которым, впрочем, и в этой книге уделено значительное внимание. А ведь сам факт его возникновения — не в виде подразделений или дочерних структур иностранных транснациональных корпораций, а на собственной, во многом независимой от них основе — почему-то воспринимается как нечто естественное и само собой разумеющееся, хотя на самом деле таковым оно не является. Более того, если исходить не из наивных представлений образца начала 1990-х годов (тогда многим, и в первую очередь энтузиастам рыночных реформ, казалось, что достаточно принять несколько разрешающих законов и — «оковы тяжкие падут», и на развалинах советской экономики в течение нескольких месяцев возникнет мощное и эффективное капиталистическое хозяйство), а из тех жестких по своему содержанию положений, которые были сформулированы мною выше, то станет очевидным, что формирование в течение нескольких лет крупного национального капитала представляет собой достаточно неожиданное или, во всяком случае, редкое в мировой практике явление.

В другой своей работе я уже говорил, что одной из главных ошибок оказавшихся в 1991-1992 гг. во власти (или около власти) «рыночных реформаторов» было совершенно неадекватное восприятие того, что в прежней системе называлось «социалистическим предприятием». А именно: по какой-то причине в качестве аксиомы принималось, что советские «социалистические» предприятия принципиально не отличались от классических капиталистических фирм, так что путем простого освобождения их от «оков» директивного планирования и механического перевода в частную собственность их можно превратить в эффективно работающий субъект капиталистической рыночной экономики. Между тем, и я продолжаю настаивать на этом и сейчас, советские предприятия были специфическим экономическим явлением, к которому неприменимы положения теории капиталистической фирмы, теории конкуренции, основ корпоративного управления и т.д. Эти предприятия были не самостоятельными хозяйствующими субъектами, а своего рода большими цехами единой системы государственного планового хозяйства, не приспособленными к тому, чтобы выступать в роли самодостаточных экономических агентов, способных эффективно выполнять все функции фирмы в традиционном капиталистическом хозяйстве. Не былоу них для этого ни средств, ни условий, ни предыстории.

Формальная приватизация в этом плане ничего не меняла — реальную мотивацию и содержание экономического поведения хозяйствующего субъекта определяет не статус, а природа этого субъекта и те реальные условия, в которые он оказывается поставлен. И мы были свидетелями многочисленных случаев, когда люди, назначенные в процессе приватизации собственниками бывших советских предприятий, вели себя вопреки всем исходным допущениям теории капиталистической фирмы, разрушая и разоряя якобы принадлежавшие им предприятия. И даже в тех случаях, когда руководители предприятий искренне пытались вести себя как капиталистические менеджеры, быстро обнаруживали, что в том виде, в котором они это предприятие получали, оно в принципе не могло быть использовано для хозяйствования в рыночных условиях; что условием для этого является коренное преобразование как внутренней структуры предприятия, так и системы его отношений с внешней экономической средой.

Так что тот факт, что уже через десять лет после разрушения советской системы в России возник пусть слабый по сравнению с развитыми странами, пусть во многом уродливый, но, тем не менее, собственный, доморощенный крупный капитал, — это на самом деле важно и хорошо. Критики в его адрес высказывается много, причем критики совершенно справедливой, но его отсутствие как явления в сегодняшних условиях лишало бы Россию каких бы то ни было шансов изменить свое нынешнее место в мировой экономике в лучшую для себя сторону. Повторим еще раз — нравится это нам или нет, но сегодняшнее мировое хозяйство по своей сущности является капиталистическим, а главным его субъектом является крупный транснациональный капитал, формирующий центр мирового хозяйства и границы зон процветания, охватывающие лишь часть человечества и оставляющие остальным мало шансов сравняться с лидерами по уровню производительности и доходов. Поэтому для страны, желающей стать частью этого центра, не потеряв при этом своего государственного суверенитета, наличие тесно связанного с нею и ее интересами крупного бизнеса — необходимое условие и, по сути, единственный ключ к решению такой задачи.

Возвращаясь к вопросу о нынешнем лице российского крупного бизнеса, я бы хотел, не оправдывая его слабость и близорукость, призвать в то же время не перегибать палку и не забывать, как минимум, три следующих соображения.