Российская экономическая система. Настоящее и будущее

Всеобщее недоверие к официальной отчетности резко ограничивает возможности использования даже краткосрочного кредита между предприятиями как в финансовом и реальном секторах, так и внутри каждого из этих секторов. Недоверие населения к банковской системе имеет своим следствием высокий удельный вес так называемых «неорганизованных» сбережений в форме накопления наличных денег и материальных активов в инвестиционных целях (покупка «впрок» недвижимости, драгоценных металлов, относительно ликвидных предметов искусства и антиквариата и т.п.). Хотя точные данные на этот счет, естественно, не могут быть получены, многочисленные исследования и опросы показывают, что доля так называемых «организованных» сбережений (банковские вклады, покупка ценных бумаг, вложения в инвестиционные фонды и т.п.) в лучшем случае составляет около половины общей суммы сбережений.

Недоверие к способности государства стабильно обеспечивать покупательную способность национальной валюты сделало неизбежным «долларизацию» экономики — широкое использование иностранной валюты в качестве средства накопления и инструмента ценообразования. Так, сегодня в иностранной валюте хранится не меньше трети безналичных и по меньшей мере половина наличных накоплений населения; не поддающаяся оценке, но очень весомая часть средств предприятий — юридических лиц. В иностранной валюте устанавливаются цены на товары с длительным циклом производства и реализации, ведется учет и тарификация многих видов услуг (транспортные услуги, услугисвязи, банковских учреждений и др.), предоставляются долгосрочные кредиты.

Основанием этого недоверия служит печальный опыт последних полутора десятилетий, в течение которых имели место и массовые исчезновения предприятий и банков, в которые были вложены немалые общественные и личные средства; и небывалый расцвет всех видов экономического мошенничества, наказание за которое понесли лишь считанные единицы; и резкие снижения покупательной способности национальной валюты; и существование огромного разрыва между законом и хозяйственной жизнью, следствием чего является изначальная беззащитность любого независимого предпринимателя перед лицом органов государственного насилия. Конечно, подобного рода условия сформировались главным образом стихийно — как реакция на слабость государства и неопределенность его политики в течение последних полутора десятилетий. Однако в немалой степени, на наш взгляд, они возникли и как результат осознанных действий влиятельных лиц во власти и в бизнесе. Так, например, расцвет финансовых пирамид и других мошеннических схем был бы невозможен без сознательного отказа от преследования мошенников, ответственность за что несут вполне конкретные люди. Манипуляции с государственным долгом, послужившие одной из главных причин резких вспышек финансовой нестабильности, также совершались высокопоставленными ответственными чиновниками на основании принимавшихся политических решений. Да и сама ситуация, когда органами государственной власти готовились и принимались заведомо невыполнимые закрнодательные акты, одним росчерком пера превращавшие подавляющую часть экономически активного населения в правонарушителей, уязвимых для шантажа на всех уровнях, — это ведь тоже результат осознанных политических решений. Даже если оставить в стороне все другие факторы, один лишь отказ от идеи правового государства в пользу устройства жизни «по понятиям», сознательно сделанный нашей политической элитой, — это уже достаточное основание для глубокой неуверенности общества в добронамеренности и стабильности существования базовых общественных и экономических институтов.

В результате складывается ситуация, при которой даже очень заметный рост доходов предприятий и населения (например, тот, который мы наблюдаем в 2002-2006 гг.) не приводит к росту инвестиционной активности, качественному увеличению возможностей существующих деловых предприятий и массовому появлению новых. Ощущение исключительной благоприятности момента, которое, несомненно, присутствует, не сопровождается ростом оптимизма и бумом долгосрочной инициативы (что было бы логичным), а его последствия более или менее ограничиваются вспышкой потребительского энтузиазма.

Последствия всеобщего глубокого недоверия, встроенного в сложившуюся систему, ощущаются ташке и на уровне собственно предпринимателей, их психологии и образа действий. Большинство российских предпринимателей, владеющих либо управляющих крупными активами, на самом деле рассматривают свою предпринимательскую деятельность как временную и, судя по всему, не связывают с нею долгосрочные жизненные планы. Именно этим можно объяснить противоестественное для классического типа предпринимателя, но широко наблюдаемое в сегодняшней России стремление многих успешных предпринимателей, находящихся по сути на пике своей деловой карьеры, продать приносящий немалые доходы собственный бизнес и уйти от публичной деловой активности. Такое стремление понятно и ожидаемо со стороны тех, кто некогда участвовал в приватизации и с самого начала считал сутью своего бизнеса так называемую «предпродажную подготовку» предприятий, контроль над которыми приобретался с минимальными издержками, за бесценок. Для них «уход в кэш» и поиск «тихой гавани» является закономерным итогом бурной активности и в этом смысле мало связан с институциональными условиями.

Однако подобное же поведение мы наблюдаем и среди отцов так называемой «новой экономики» — людей, которые своими способностями и трудом практически с нуля построили крупные современные бизнес-предпрития, видя в этом процессе средство самореализации. Уход из активного бизнеса таких людей не может быть объяснен ни чем иным, как низким уровнем предпринимательского доверия к базовым социально-экономическим институтам в стране и, соответственно, фундаментальной неуверенностью в наличии будущего у их предпринимательских начинаний. Беседы со многими достаточно известными представителями не худшей части российской бизнес-элиты убеждают автора в том, что дело здесь не только в отсутствии чувства личной защищенности (хотя и это важно — человек, имеющий за душой нечто большее, чем элементарная жажда денег и власти, в принципе не может десятилетиями терпеть постоянную угрозу своей жизни и свободе). Дело еще и в том, что на определенном этапе любой некриминальный бизнес для своего дальнейшего развития требует стабильной и цивилизованной обстановки, предполагающей уверенность в том, что государственные и экономические институты будут адекватно выполнять свои функции и завтра, и послезавтра, и через десять, и через пятнадцать лет. Когда же в условиях отсутствия подобной уверенности потенциально перспективный бизнес сталкивается с непреодолимым потолком для дальнейшего развития, его ценность как средства самореализации для бизнесмена резко падает, порождая желание продать его и использовать достигнутое богатство для реализации собственных способностей в какой-либо другой области. Страдает же в результате подобного «преждевременного ухода» из деловой жизни способных и перспективных предпринимателей в первую очередь национальный бизнес, который лишается не только ценных кадров, но и, в большинстве случаев, контроля над высокодоходными сегментами рынка, поскольку наибольшую цену за хорошо поставленный освоенный бизнес часто предлагают не российские, а иностранные компании.

Институционализация коррупции

Еще одной важнейшей особенностью институциональной среды, в которой действуют российские экономические субъекты, является повсеместное и глубокое проникновение в нее скрытой и явной коррупции.

В том, что коррупционные механизмы сегодня широко действуют во всех звеньях и на всех уровнях государственной власти, убеждены все, в том числе и те, кто по долгу службы должен защищать действующую систему от критики и представлять ее в качестве закономерной ступени на пути к разумной и эффективной организации экономики и общества. Действительно, и сам глава государства, и высокопоставленные сотрудники президентской администрации, и представители слоя интеллектуалов, поддерживающих существующую власть, все они в качестве важнейшей задачи называют борьбу с коррупцией, которая «поразила все звенья государственного аппарата». При этом явно или неявно делается акцент на то, что она существует гдето на периферии общественной жизни, вне центров принятия важнейших политических и экономических решений, и не отменяет общего вектора развития экономики и общества в сторону большей прозрачности, соревновательности, господства демократии и права и т.д. Отсюда делается вывод, что, во-первых, в существующем виде коррупция, несомненно, является тормозящим фактором, но не является непреодолимым препятствием для экономического роста (при этом, кстати, часто приводят в пример другие страны, добившиеся или добивающиеся немалых экономических успехов при наличии в них коррупции в заметных или даже крупных масштабах). А во-вторых, с ней нужно и можно бороться без радикальных изменений в политическом и хозяйственных механизмах, то есть путем совершенствования процедур, изменения общественного сознания по мере формирования гражданского общества, более решительного обозначения «политической воли» и т.д.

С нашей точки зрения — это глубочайшее заблуждение.

Да, действительно, коррупция — это не уникальное российское явление. В той или иной степени ею болеет любое общество, в том числе и в тех странах, где, по общему мнению, сложилось развитое гражданское общество и давно и устойчиво работают демократические рыночные механизмы. Так, практически все опросы и рейтинги, проводимые в рамках международных общественных и исследовательских проектов, неизменно указывают на значительное присутствие этого зла во многих странах ОЭСР, прежде всего в государствах Южной Европы.

В той же Италии, например, трудно найти активного и влиятельного политика, который был бы свободен от подозрений и обвинений в незаконном использовании общественных средств, связях с организованной преступностью, попытках оказать влияние на властные решения в пользу отдельных компаний и т.п. Коррупционные скандалы периодически возникают и в США, и в Японии, несмотря на чрезвычайно высокий уровень развития в них конкурентных рыночных механизмов. А уж если вспомнить политическую и деловую практику Соединенных Штатов 100 — 150-летней давности, то она могла бы служить прекрасной иллюстрацией для фундаментального труда о формах и способах злоупотреблений и мошенничества. (Неслучайно, кстати, все словесные штампы, используемые американскими исследователями и журналистами при описании пороков России 1990-х годов («бароны-разбойники», капитализм «для друзей» и т.п.), взяты ими из работ, описывавших политические и деловые реалии США XIX века.) А создание довоенных деловых империй «дзайбацу» в Японии начиналось в том же XIX веке с приватизации государственной собственности в пользу весьма конкретных частных лиц, причем масштаб и цинизм допускавшихся при этом злоупотреблений (с точки зрения, конечно, современных, а не тогдашних стандартов и критериев) по меньшей мере не уступает соответствующим характеристикам российской приватизации 1990-х годов. Тем не менее США, Западная Европа и Япония, безусловно, являются сегодня со всех точек зрения главными центрами мирового рыночного хозяйства.

Да и в новейшее время, в том числе и сейчас, есть многочисленные примеры (Южная Корея, Малайзия, Китай) того, как относительно высокий уровень коррупции не блокировал и не блокирует «догоняющее развитие» в некоторых развивающихся странах с перспективой присоединения их в той или иной степени к клубу богатых и преуспевающих.

Все это, конечно, так. Но мы сомневаемся в доводах тех, кто призывает не драматизировать состояние дел в России в этой сфере. Дело здесь вовсе не в субъективных количественных оценках экспертов (или псевдоэкспертов), составляющих рейтинги, в которых Россия по степени коррумпированности постоянно делит первые места с Нигерией, Кот Д’Ивуаром и Узбекистаном. Дело здесь в другом — в некоторых качественных характеристиках, которые непосредственно ощущаются всеми живущими и работающими в России.

Во-первых, все живущие в России являются участниками коррупционного процесса. Разумеется, масштабы этого участия для разных людей различны, хотя бы потому, что это участие, как правило, пропорционально объему подконтрольных каждому отдельному человеку ресурсов. Но так или иначе — через дачу и получение взяток, злоупотребление служебными полномочиями, неуплату налогов и злостное уклонение от выполнения требований, установленных законом, и т.д. — в этом процессе задействовано все население. Решительная борьба с коррупцией как с явлением становится невозможной хотя бы уже потому, что в коррупции участвуют практически все, и, соответственно, никто не будет чувствовать себя в безопасности, если вдруг таковая начнется. (Именно поэтому, кстати, действительная борьба с коррупцией должна начинаться не с кампаний по поиску «оборотней», а, в первую очередь, с масштабного изменения законов и правил, с тем расчетом, чтобы реальная деятельность абсолютного, подавляющего большинства населения стала юридически корректной. Мне уже приходилось писать, что, если 95 % населения нарушает тот или иной закон, бессмысленно пытаться подогнать под него общество, — надо изменить сам закон. Причем изменить его таким образом, чтобы в нарушители попадало 5 % населения, и тогда 95 % людей, которые смогут ощутить себя законопослушными и застрахованными от преследования, с энтузиазмом помогут выявить и наказать 5 % нарушителей. Пока же действительность такова, что подавляющая часть российского общества не склонна считать коррупцию безусловным злом и внутренне не готова к решительной борьбе с нею.)

Во-вторых, коррупция в нашем случае стала правилом, а не отклонением от него. Если в странах с наиболее продвинутым капитализмом масштабное отклонение от норм права во взаимоотношениях граждан с государством (а именно это, по сути, и есть коррупция) ограничено определенными сферами и личностями и представляет собой, говоря научным языком, некоторую девиацию, то в нашем случае, наоборот, девиацией является урегулирование отношений с государством на основе строгого соблюдения правовых норм. Более того, в большинстве важных сфер, то есть сфер, где принимаются решения, касающиеся распоряжения крупными или значимыми ресурсами, такое невозможно даже в виде исключения, поскольку это противоречит неформальным понятиям, на основе которых и строятся механизмы взаимоотношений в этих сферах.

Пожалуй, наиболее яркий пример этого — так называемое «теневое налогообложение», которое присутствует во всех сколько-нибудь значимых сферах и составляет суммы, по меньшей мере, сопоставимые с официально уплачиваемыми налогами (оценки экспертов, как известно, сильно разнятся, но влюбом случае речь идет о нескольких десятках миллиардов долларов). Уклониться от теневого обложения, в отличие от легального, невозможно в принципе — не уплатив установленной дани, ни один предприниматель не сможет продолжать заниматься своим бизнесом и месяца. Если же учесть, что оно представляет собой не что иное, как часть коррупционного процесса, то это лишний раз доказывает, что участие в нем является правилом, нормой, а не отклонением от них.

И это, конечно, пример далеко не единственный. По многочисленным и вполне компетентным свидетельствам, в таких сферах, как государственные закупки, строительные подряды, аренда государственной и муниципальной собственности, прозрачные и незаинтересованные отношения встречаются только в форме недоразумения. Наконец, по поводу злоупотреблений в процессе печально знаменитой российской приватизации с ее инвестиционными конкурсами, залоговыми аукционами и прочими архитектурными излишествами написано уже столько, что добавить к уже сказанному просто нечего.

В-третьих, раздельное существование законодательства и реальной жизни на протяжении достаточно длительного времени имело своим следствием, помимо прочего, еще и то, что сама система права (в первую очередь хозяйственного) утратила способность к регулированию хозяйственных отношений. Существуют тысячи и тысячи вопросов, в том числе критически важных для функционирования экономики, на которые не существует однозначного и исчерпывающего юридического ответа. Если даже представить себе ситуацию, что все вопросы, возникающие у экономических субъектов друг к друту и к государству, вдруг стали бы решаться через юридические службы и суды, а сами эти судывдруг начали бы в своих решениях руководствоваться только нормами законодательства, в экономике наступил бы паралич, поскольку для нормального функционирования рыночных механизмов было бы необходимо ликвидировать десятки тысяч противоречий между различными законами, подзаконными актами, ведомственными инструкциями, приказами и пр., а также срочно заполнить пробелы, которые существующими актами никак не регулируются. Сегодня все эти противоречия и пустоты сглаживаются либо компенсируются коррупционными механизмами, но если последние вдруг резко убрать, результатом станет хаос и дезорганизация в некоторых критически важных областях. Хороший пример — строительная отрасль. Все предприниматели и эксперты, знающие эту отрасль не понаслышке, в один голос утверждают: если бы чиновники в этой сфере попытались неукоснительно следовать букве закона, производство бы полностью остановилось.

Таким образом, обобщая сказанное, можно заметить, что особенностью коррупции в российской хозяйственной системе является ее институционализация, превращение ее в органическую и необходимую часть системы, без которой ее функционирование в целом оказывается невозможным. В этом одно из коренных различий нынешнего российского капитализма от той условной его модели, которая утвердилась в странах, составляющих наиболее развитую часть мира. Это тот самый случай, когда количество, по законам диалектики, на каком-то этапе перерастает в новое качество: хотя каждый элемент, каждая форма коррупции, укоренившаяся в посткоммунистической России, присутствует и в странах Запада, но в совокупности и с учетом масштаба они приводят к тому, что изменяется не эффективность, а логика работы хозяйственной системы. В существующих условиях движение громадных ресурсов между секторами, отраслями и регионами определяет уже не рынок, и не гласный и открытый политический процесс, подобный тому, что можно увидеть в развитых демократиях, а кулуарные сделки и интриги в рамках узкого крута властной элиты.

Более того, это изменение логики происходит таким образом, что нарушаются базовые условия экономического развития на основе рынка. А именно: в первую очередь парализуется главное преимущество рыночной экономики — автоматическое перераспределение ресурсов от сфер с низкой рыночной эффективностью в области, где эта эффективность является максимальной. Конечно, это свойство нельзя абсолютизировать — и на Западе государство и гражданское общество вносят определенные коррективы в действие данного механизма, исходя из внеэкономических соображений и целей, да и технически его действие не может быть повсеместным и универсальным. Тем не менее масштабное действие механизма перетока ресурсов в рыночно более эффективные сферы является непременным условием поддержания высоких темпов экономического роста, и это обстоятельство никак нельзя игнорировать при оценке перспектив экономического развития в рамках существующей системы.

Кроме того, коррупция, возведенная в систему, порождает еще целый ряд существенных препятствий для ускоренного роста. Во-первых, она делает невозможной государственную поддержку приоритетных направлений роста экономики, поскольку, с одной стороны, препятствует объективному и незаинтересованному выбору таких приоритетов, а с другой — через теневое налогообложение делает практически невозможным длительное существование предприятий, не дающих немедленной иощутимой отдачи. Во-вторых, она резко снижает эффективность общественного сектора экономики-сектора общественных услуг, который в современной экономике выполняет целый ряд важнейших функций по поддержанию условий для экономического развития. И, наконец, в-третьих, и отчасти вследствие действия двух вышеназванных ограничений, коррупция склонна консервировать существующую структуру экономики, которая в нашем случае, как мы увидим в третьей части книги, представляет себой набор явно неблагоприятных с долгосрочной точки зрения характеристик и пропорций.

Ограниченность действия законов конкуренции и монополизм

Со всеми вышеперечисленными особенностями связана и еще одна черта хозяйственной системы в России, суть которой заключается в ограниченном и ущербном характере рыночной конкуренции между отдельными хозяйствующими субъектами. Как и в отношении всего сказанного выше, здесь будет уместным оговориться: противопоставление сегодняшней России экономикам развитых стран не может и не должно доводиться до крайностей. О действительно свободной конкуренции речь сегодня не идет нигде — это чисто теоретическая модель, которая на практике реализуется только в отдельные периоды и на отдельных участках, но никогда не является в реальном мире типичной или хотя бы преобладающей. На современном Западе, как и везде в мире, рыночная конкуренция не является абсолютной и всепронизывающей. Там также имеет место целый ряд важных изъятий из этого принципа, причем в долгосрочном плане какой-либо тенденции к абсолютному сокращению масштабов такого рода изъятий не наблюдается. Да, в некоторых областях сфера действия законов конкуренции действительно расширяется, но одновременно это расширение сопровождается появлением новых сфер, где эти законы либо неприменимы по определению, либо просто не действуют по факту. Соответственно, говоря об ограниченности действия законов конкуренции как характерной особеннности российской экономики, мы имеем в виду не саму ограниченность как таковую, а лишь ее степень и масштабы. Так вот, особенность типичного современного российского предприятия (и всей хозяйственной системы современной России в целом) состоит в том, что действие механизма свободной конкуренции ограничено в очень сильной степени.

Конечно, в сравнении с советским периодом нашей истории степень конкуренции отношений между хозяйствующими субъектами в сегодняшней России возросла на несколько порядков. Это особенно заметно при знакомстве с ситуацией на потребительском рынке в крупных городах: здесь действительно присутствует огромное число субъектов , независимо друг от друга предлагающих потребителю более или менее однородную продукцию. Естественно, что в такой ситуации ценовая конкуренция между ними присутствует в объеме, не намного отличающемся от соответствующих отношений в развитых экономиках Запада. Однако чем дальше мы отходим от розничного потребительского рынка, а также от крупных городов, тем меньше работает конкуренция и тем в большей степени присутствует жесткий контроль над рынком со стороны одного или нескольких мощных субъектов. Внешне это не всегда бывает заметно, но уровень рентабельности бизнеса (а те, кто работает в практическом бизнесе, прекрасно знают, какой уровень рентабельности для крупного бизнеса считается у нас минимально приемлемым) безошибочно свидетельствует о высокой степени контроля продавцов над каждым отдельно взятым крупным рынком. Естественно, в данном случае речь идет не об официальной отчетности, где фигурируют достаточно скромные объемы прибыли, а о фактической рентабельности операций с учетом действительных, а не декларируемых издержек и реально получаемых доходов, часть которых теневым образом распределяется между всеми участниками процесса, включая разного рода контролирующие структуры и институты.

Разумеется, и в экономиках западного типа, которые в целом являются конкурентными, всегда существуют некие анклавы, где возможно получение сверхприбыли, — в конце концов, именно на этом держится весь так называемый «венчурный» бизнес. Однако стабильно высокая рентабельность операций по широкому кругу товаров и услуг возможна только в рамках того типа экономики, который сложился в России, а именно: в рамках экономики, где чрезвычайно большая роль административно-силового ресурса позволяет внеэкономическими методами эффективно ограничивать доступ хозяйствующих субъектов практически на любой существующий рынок. При этом административный либо чисто силовой контроль, с одной стороны, и высокая норма прибыли — с другой, образуют своего рода единую сбалансированную систему. В рамках этой системы, с одной стороны, ограничение доступа к доходному бизнесу и резервирование его исключительно для «своих» предприятий позволяет поддерживать высокую норму прибыли по каждому продукту, а с другой — повышенная рентабельность позволяет бизнесу покрывать издержки, которые оннесет в связи с необходимостью поддерживать административно-силовой контроль над соответствующими сферами бизнеса — как в территориальном, так и в отраслевом разрезах.

Низкий уровень конкуренции на основной части российского экономического пространства имеет свои объективные предпосылки. В первую очередь, это географический фактор — огромная территория страны, где места концентрации населения и, соответственно, его потребительской активности отделены друг от друга колоссальными расстояниями, экономически весьма значимыми даже при совремнном уровне развития средств транспорта и связи. Даже если абстрагироваться от административных барьеров и препятствий, уже сам фактор географической и экономической удаленности друг от друга основных российских регионов создает благоприятные условия для монополизации региональных рынков отдельными мощными игроками.

Далее, существенной объективной предпосылкой для ограничения конкуренции является высокий удельный вес в российской экономике сырьевого сектора и связанных с ним предприятий (подробнее это обстоятельство будет рассмотрено в третьей части книги). Действительно, даже на мировом рынке сырьедобывающие предприятия действуют в условиях, когда крупных игроков на рынке можно пересчитать на пальцах одной руки (рынок алмазов, редких и редкоземельных элементов, некоторых цветных металлов, природного газа и др.), а уж о конкуренции в этих сферах внутри одной страны и говорить не приходится. Естественно возникающий в подобных условиях монополизм имеет тенденцию оказывать самое существенное влияние и на общий предпринимательский климат, создавая условия для концентрации экономическоймощи и административного влияния в руках нескольких десятков компаний, контролирующих финансовые потоки, исходящие от сырьевого сектора. Да и поставки сырья и, в особенности, энергии отечественным производителям дают сырьевым гигантам неплохие возможности для установления своего контроля над промышленными производствами в рамках отдельно взятого конкретного региона.

Кроме того, нельзя забывать и о наследии, которое новый российский капитализм получил от советской плановой экономики. Действительно, производственная структура советской экономики была выстроена таким образом, что в рамках каждой отрасли основным принципом создания, размещения и развития производства был монополизм. Более того, органы, ведавшие этими вопросами в Советском Союзе, пытались исключить даже элементы конкуренции между предприятиями, считая наличие такой конкуренции признаком неэффективности использования ресурсов (для этого существовали даже особые выражения с негативным оттенком типа «параллелизм» или «дублирование функций»). Естественно, что структура построения каждой отрасли, заложенная в советское время, в своей основе сохранялась и после акционирования ее основных предприятий и последующей их приватизации. Данная структура, создававшаяся в системе, где конкуренция считалась формой растраты ресурсов; где вся логика построения производственных и распределительных систем базировалась на принципе монополии как идеала эффективности — если не всегда, то очень часто исключала возможность ее функционирования на иных, нежели директивное планирование, началах.

Мне уже не раз приходилось писать о том, что забвение наших собственных исторических реалий при попытках планировать экономическую политику оборачивается, как минимум, бесполезной тратой времени и интеллектуальных ресурсов, затрачиваемых на бессмысленные дискуссии. Годами идет полемика вокруг планов реформирования естественных монополий, внедрения конкурентных отношений в газовую отрасль, электроэнергетику, на железных дорогах, в жилищно-коммунальное хозяйство при почти полном игнорировании того факта, что созданная в советское время и сохранившаяся почти в неизменном виде производственная структура в этих сферах объективно исключает такие отношения. Для частичной приватизации и внедрения конкуренции в этих сферах необходимо принудительное изменение сложившейся структуры — прогресс, инициировать и продвигать который может только государство, действующее независимо и в общественных интересах. Любые упования на возможности самореф о рмирования этих структур — это в лучшем случае добросовестное заблуждение, а чаще всего — это холодное циничное лукавство, прикрываемое реформаторской фразеологией. Конечно, бывают случаи, когда монополия саморазрушается, но происходит это исключительно из-за действия объективных экономических законов и почти никогда — в результате сознательных действий ее владельцев и управляющих, ставящих целью свою самоликвидацию.

Между тем все это касается не только так называемых естественных монополий. Подобная же ситуация, пусть и в менее ярко выраженной форме, была характерна для любой крупной отрасли в советской экономике. Ни в металлургии, ни в химической промышленности, ни в какой-либо другой основной отрасли на конец 1980-х годов не было условий для мгновенного (по историческим меркам) возникновения конкурентной среды, которая если бы и не выполняла роль механизма, обеспечивающего повышение эффективности, то хотя бы дисциплинировала субъекты новоявленного российского капитализма. Соответственно, такая среда и не возникала, в том числе в немалой степени в силу названных объективных причин.

Вместе с тем на вышеохарактеризованную объективную базу для монополизма и господства олигополий накладывается также преувеличенная роль государственной бюрократии в российской экономике. Об этой роли в целом мы уже говорили достаточно подробно, однако в связи с темой о монополизме стоит дополнительно заметить следующее.

В принципе, конечно, государство, если оно играет активную роль в экономике, не обязательно ослабляет конкуренцию или способствует концентрации производства и собственности. Более того, большая часть концепций экономически активного государства исходит из противоположного тезиса: государство в лице правительства и судебной системы должно, наоборот, предотвращать возникновение застойных типов предпринимательских структур, разрушая их с помощью административных мер антимонопольной политики или создавая условия для конкуренции через взятие на себя расходов по созданию общей инфраструктуры для новых рынков. Однако в нашем случае речь идет не о государстве вообще, а о том конкретном его типе, который сформировался в течение последних пятнадцати лет и который подробно описан в первой такое государство по определению части книги. А не способно выполнить эту роль, и любое усиление его вмешательства в предпринимательскую деятельность на практике не разрушает, а цементирует застойные предпринимательские формы, способствуя укреплению контроля бизнес-групп над «своими» секторами при помощи политически-коррупционного административного механизма. Не секрет, что даже за теми мерами, которые в последнее время реально появились в связи с явным и качественным улучшением антимонопольной службы, легко угадываются попытки различных правительственных и крупнейших бизнес-структур приспособить эту службу для целей разрушения «чужих», с точки зрения конкретного чиновничьего клана, групп с последующим присоединением кусков разрушенной группы к заинтересованным «своим». И хотя доказать, что чиновники в каждом конкретном случае руководствуются именно этими, далекими от общественного блага мотивами практически невозможно, общая закономерность очевидна: несмотря на наличие у государственных ведомств и юридических оснований, и политических и организационных возможностей, они так и не продемонстрировали ни одного случая разрушения олигопольной структуры рынка даже там, где необходимость в этом является самоочевидной. Наоборот, опыт реализации так называемой реформы естественных монополий, которая составляла существенную часть экономической программы постельцинских правительств, доказывает, что любые попытки хоть что-либо разукрупнить или разделить в существующей структуре экономики натыкаются на очень жесткое и практически непреодолимое сопротивление правящей бюрократии. При этом единственным разумным объяснением подобного сопротивления являются, безусловно, причины неэкономического характера, и прежде всего удобность олигопольных или даже монопольных структур для целей получения правящей бюрократией ее административной ренты.

4. Макроэкономика и экономическая политика

В этом разделе мы попытаемся подробнее осветить такие особенности российской хозяйственной системы, как сегментированность национального рынка, повышенная роль теневой экономики и слабость финансового сектора. В этом же разделе мы попытаемся обосновать тезис об ограниченных возможностях макроэкономического регулирования в российской экономике.

Сегментированность рынка

Первое, что надлежит отметить с точки зрения заявленной темы раздела, — это отсутствие в хозяйстве посткоммунистической России единого национального рынка, который в силу масштаба мог бы предоставить экономическую возможность для формирования и развития крупных производственных компаний, ориентирующихся на внутренний спрос. В силу целого ряда причин — в меньшей степени объективных (уже упомянутые нами огромные расстояния и слабое развитие транспортной инфраструктуры), в большей степени — системных, к которым, в частности, относятся внеправовые отношения и бюрократический контроль, институционализированная коррупция и господство олигополии (то есть всего того, о чем мы вели речь выше), национальный рынок в политэкономическом смысле этого слова оказывается разбит и раздроблен на отдельные территориальные и отраслевые сегменты, контроль над которыми осуществляет ограниченное количество административных и деловых структур.

Другими словами, в силу необходимости поддерживать определенные отношения со всеми структурами, имеющими возможность контролировать каждый такой сегмент, любой хозяйствующий субъект вынужден действовать в ограниченном экономическом пространстве, в рамках которого он застрахован от мощного системного противодействия. Естественно, это нельзя представлять себе как наличие жестко фиксированных и физически разграниченных один от другого анклавов, подобно вассальным уделам в эпоху феодальной раздробленности. В сегодняшней реальности все намного сложнее, подвижнее и, в каком-то смысле, тоньше. Нет ни единых «хозяев» для каждого сегмента, ни жесткого деления с неизменными и одинаковыми для всех границами. Так, границы и пределы являются индивидуальными для каждого конкретного субъекта — в зависимости от его размеров, сферы интересов, характера отношений, которые он выстроил с действующими на данном поле административными и криминальными структурами, а также реальными и потенциальными соперниками, да и еще от целого ряда других факторов. Более того, эти границы не являются непреодолимыми в принципе — это не бетонные стены, они имеют главным образом экономический характер — то есть их преодоление возможно, но требует непропорционально больших затрат. Так называемые «барьеры для входа на рынок» при попытке перейти в новый сегмент часто столь велики, что сопутствующие издержки перекрывают выигрыш от расширения масштабов реализации. Проще говоря, для того чтобы выйти в новую сферу или просто на новый уровень деятельности, каждый предприниматель сегодня вынужден чуть ли не заново отстраивать систему отношений с чиновниками и «авторитетами», искать соответствующие «подходы» и отбиваться (или откупаться) от недовольных. Конечно, в итоге все проблемы такого рода при наличии средств могут быть решены, но издержки будут столь велики, что фактически сыграют роль административного запрета.

Такая сегментация рынка имеет ряд существенных негативных следствий для экономики страны. Прежде всего, она повышает общий уровень издержек и тем самым снижает международную конкурентоспособность национальной экономики. Далее, она сужает размеры доступного рынка для каждого крупного производителя, что ведет к заниженным объемам производства и, соответственно, недополучению эффекта масштаба. Кроме того, она не дает конкретным производителям возможности обеспечить себя набором ресурсов по оптимальным ценам — для производства могут быть использованы только те ресурсы (например, человеческие, энергетические или финансовые), которые доступны для субъектов, действующих в данном конкретном сегменте.

Наконец, для каждого экономического субъекта, действующего в условиях фрагментированного рынка, сохраняется проблема нестабильности, связанная с взаимоотношениями и борьбой властноэкономических групп, контролирующих различные сегменты. Дело в том, что контроль существующих в стране разных групп интересов над отдельными ресурсами не дает возможности ни одной из них не только установить единоличный контроль над экономикой в целом, но даже построить внутри экономики свой собственный, замкнутый цикл хозяйственной деятельности. (Кстати, вызвавшие столь острую реакцию попытки отдельных российских «олигархов» 1990-х годов построить своего рода государство в государстве — поставить себе на службу часть государственной администрации, дополнить ее собственными силовыми и медийно-пропагандистскими структурами и т. д. — на самом деле во многом и представляй собой попытки построить такой замкнутый хозяйственный цикл, который целиком находился бы в контролируемом пространстве и в этом смысле проистекал не от избытка амбиций, а в силу экономической необходимости.) Фактически же для извлечения дохода из имеющихся ресурсов каждой из групп неизбежно приходится вступать в отношения с другими группами, достигая формального или неформального понимания. При этом, несмотря на то, что отношения между этими структурами, а также между ними и подконтрольными им хозяйствующими субъектами строятся не столько на основе рыночных принципов, сколько на соотношении сил, они, тем не менее, не принимают форму иерархического соподчинения. Соответственно, соглашение с какойлибо одной, пусть даже наиболее мощной группой не дает хозяйствующему субъекту гарантии беспроблемного существования и не избавляет его от необходимости искать соглашения с другими, в том числе и менее мощными группами.

Но главная проблема заключается именно в нестабильности соотношения сил между группами, в постоянных изменениях, вызываемых как переменами во внешних условиях, так и процессами внутри этих групп, обусловливающими постоянные переделы собственности и сфер влияния. Надежды некоторых идеологов «новой России» на то, что единовременная раздача активов и полномочий создаст фундамент для последующей стабильности и цивилизованного сосуществования различных групп в экономике и обществе, как и ожидалось, оказались несбыточными. Даже мирная и на первый взгляд «внутрисемейная» передача власти на федеральном уровне от одного президента другомулиттть слегка подморозила и на некоторое время оттянула процесс массового «передела собственности» и сопутствующие ему межгрупповые и внутригрупповые схватки, периодически прорывающиеся наружу в виде административных и экономических «наездов» на те или иные предприятия. На самом деле все эти так называемые наезды, в которых оказываются задействованными самые различные силы и учреждения, — это не «болезнь роста» или проявление некоторой дикости нравов, это закономерный процесс, сопровождающий изменение соотношения сил между различными действующими игроками на сегментированном рынке.

Роль теневой (неофициальной) экономики

Еще одно важнейшее явление, характерное для российского капитализма конца XX — начала XXI века, — эта чрезвычайно высокая роль, которую в нем играет теневой сектор экономики. Правда, термин «теневой» в данном случае имеет тот недостаток, что слишком часто трактуется чрезмерно узко: как экономическая активность, существующая отдельно от легальной экономики и явно противостоящая ей. В нашем же контексте важнее оценить масштабы и роль теневой экономики в широком смысле слова, то есть в ее понимании как любой экономической деятельности, которая ведется вне или с нарушением установленных законом рамок и принципов, например с использованием мнимых неплатежей, незаконных или всякого рода экзотических форм расчетов, занижением или завышением оценок и цен, лжеэкспорта, использованием незаконных льгот и т.п. Такого рода отношения господствуют не только в той части экономики, которая скрыта от учета иналогообложения, то есть в теневом секторе в узком смысле этого слова, но в значительной части и в открытой, не скрываемой от государственных органов деятельности. Другими словами, теневая часть в этом случае существует не отдельно от официальной, или легальной, а как бы пронизывает ее, внося в поведение предприятий коррективы и особенности, необъяснимые в рамках законов и официальных правил хозяйственной деятельности.

В результате складывается положение, когда официально фиксируемая и доступная количественному анализу деятельность, равно как и ее условия, являются лишь внешней оболочкой, за которой скрывается и действует вторая, параллельная экономика, работающая на иных условиях и в иной деловой среде. В этом смысле, возможно, более точным термином является «неофициальная экономика», хотя и использование таких выражений, как «теневая экономика» и «теневая активность» вполне уместно, если иметь в виду их расширительное толкование.

Эта параллельная неофициальная экономика базируется на договорных отношениях, которые не всегда и не обязательно фиксируются в форме письменного контракта. При этом нормы официально узаконенного хозяйственного права действуют в тех пределах и в той степени, в которых они не противоречат стихийно устоявшимся нормам экономического поведения. Расчеты между экономическими агентами определяются по взаимной договоренности и состоят из официальной и неофициальной частей, причем вторая из них отличается богатым разнообразием форм, включая бартер, предоставление различного рода услуг, денежные платежи с использованием третьих лиц и организаций и т.п. Исполнение договоренностей при этом обеспечивается частным образом, то есть либо вообщебез использования легального арбитража и судебной системы, либо с использованием их в качестве формального прикрытия. Отношения между экономическими агентами строятся на принципе принадлежности каждого субъекта к той или иной группе, которая и берет на себя роль гаранта исполнения договоренностей. Информация о реальном финансовом положении предприятия, как правило, ограничивается членами той же группы и тщательно оберегается от внешних по отношению к ней предприятий и институтов. Это же относится и к вопросам реальных собственников, схемам организации управления и финансовых потоков и пр. — вся соответствующая информация, как правило, закрыта для тех, кто не входит в узкий круг посвященных. Из этого следует, что в рамках такого рода системы отношений существует вполне нормальная, не несущая угрозы здоровью общества и по большей части общественно полезная хозяйственная деятельность, хотя и не оформленияя надлежащим с точки зрения законодательства образом. Вместе с тем сам факт, что эта деятельность не имеет надлежащего оформления, делает ее формально противозаконной и, если угодно, криминальной.

Так вот, особенность экономической системы, сложившейся в России в 1990-е годы, в том, что под определение криминальной подпадает более половины всей экономической активности в стране, в то время как в странах развитого капитализма соответствующая доля не превышает десяти-пятнадцати процентов. Разумеется, точных оценок этой доли нет и не может быть, но исследования, проводившиеся в разное время Экспертным институтом при РСПП, ВЦИОМом и другими вполне квалифицированными организациями, неизменно обнаруживали, что процент предприятий, использовавших в своей работе такие элементы теневого оборота, как сокрытие значительной части доходов, размещение капитала за рубежом, уход от акцизов, контрабанда и т.п., составляет, как минимум, 60-70. Более того, эти элементы широко практиковались и практикуются самим государством в лице государственных предприятий, причем делается это фактически с ведома самого государства, что делает смысл слова «теневой» еще более условным.

Последствия подобного разделения экономики на две части — официальную и неофициальную — многообразны, но по большей части негативны с точки зрения интересов долгосрочного развития (хотя в краткосрочной перспективе они могут повышать устойчивость экономики к кризисным явлениям, ее способность к выживанию и функционированию в неблагоприятных условиях, как это, кстати, реально имело место в первой половине 1990-х годов в условиях, когда любая крупномасштабная цивилизованная хозяйственная деятельность теоретически должна была отмереть).

Главное состоит в том, что экономические субъекты в рамках неофициальной, теневой активности не работают и не могут работать на перспективу. Любая стратегия, используемая ими, по определению является краткосрочной и не может ставить перед людьми долгосрочных задач. Подобное разделение, соответственно, существенно ограничивает возможности планирования, заставляет менеджеров опираться только на доступную им в данный момент текущую информацию и собственную интуицию.

Такое положение существенно ограничивает возможности государства проводить активную экономическую политику. Особенно это касается выработки и использования экономической стратегии с прицелом на решение долгосрочных задач, но и для решения задач текущего оперативного регулирования это обстоятельство становится мощным ограничивающим и даже блокирующим фактором (об этом подробнее ниже).

Наконец, нельзя забывать и о социально-психологических последствиях. Двойная экономика девальвирует право, дискредитирует государственные институты, выхолащивает общественную мораль. Господство неофициальных, теневых отношений в бизнесе имеет своим неизбежным следствием утверждение господства теневой политики, теневой юстиции, наконец, специфической морали — морали «зоны», которая начинает править бал во всех областях жизни. И было бы наивно полагать, что экономика независима от остальных сфер общественной жизни, что в нездоровом обществе возможна здоровая экономика. И в этом отношении аморальность двойных стандартов в бизнесе имеет не меньшее значение, чем накладываемые ею ограничения на его эффективность.

Слабость финансового сектора

Наконец, еще одной важнейшей структурной особенностью российской экономики является слабость ее финансового сектора.

Правда, на первый взгляд это утверждение отнюдь не кажется очевидным. Действительно, за восемь лет, прошедших после серьезнейшего кризиса, поразившего финансовый сектор в 1998 г., ситуация здесь заметно улучшилась. Наблюдается устойчивый рост основных стоимостных параметров банковской системы — совокупных активов, капитала, объема привлеченных средств, в том числе и средств населения, кредитования реального сектора экономики. Снизилась зависимость банковского сектора от государственных финансов;

возросла роль, которую в его операциях играет обслуживание финансовых потоков в рамках частного сектора.

Однако с точки зрения развитой капиталистической экономики российский финансовый сектор в целом остается чрезвычайно слабым и неэффективным. Во-первых, даже в количественном отношении все его основные параметры, в том числе перечисленные выше, в пропорции к ВВП значительно уступают не только США и странам Западной Европы, но и практически всем восточноевропейским странам. Это касается, в частности, объема банковских депозитов, особенно населения, сбережения которого до сих пор не менее чем наполовину имеют так называемый «неорганизованный» характер, то есть хранятся в наличной форме без участия кредитных учреждений. Это касается и внутреннего кредита, который не только мал в пропорции к ВВП (менее 20 %), но и дорог, и к тому же имеет преимущественно краткосрочный характер. Кредит российской банковской системы практически не может быть использован для долгосрочных инвестиционных проектов и в лучшем случае может помочь в реализации краткосрочных высокорентабельных проектов и сделок, а чаще всего вообще используется как источник оборотных средств. Столь же скромны размеры и других, помимо банковских услуг, сегментов финансового сектора — страхования, услуг по доверительному управлению средствами. Что же касается внутреннего рынка корпоративных ценных бумаг, то он вообще исчезающе мал, особенно на фоне объективных потребностей растущей экономики в средствах организации прямого финансирования инвестиций.

Во-вторых, финансовый сектор отличается наличием большого числа качественных изъянов и слабостей. Так, банки в своем большинстве опираются на явно недостаточный капитал, а структура привлеченных средств такова, что в ней преобладают краткосрочные и волатильные пассивы. Уже в силу этого банковской системе постоянно грозит внезапная дестабилизация, что делает практически нереальным изменение в ближайшее время ее нынешней структуры, в которой ведущие позиции занимают государственные и полутосударственные банки, поскольку быстрая и радикальная их приватизация может вызвать такую волну нестабильности, которая мгновенно разрушит всю банковскую систему в целом. Как уже было сказано, банковская система в целом едва ли может быть использована как источник заемных средств для инвестиций, а значит, слабо выполняет свою изначальную функцию финансового посредничества, то есть перемещения капитала из сфер с избыточными (над собственными потребностями в производительном инвестировании) текущими доходами в объективно перспективные и доходные отрасли. (При отсутствии же такого института процесс межотраслевого движения капитала приобретает неэффективную и потенциально опасную форму — сырьевые компании просто начинают скупать предприятия в непрофильных для них секторах, в которых они не имеют ни опыта управления, ни устойчивых связей. В результате степень монополизации экономики растет, а качество управления — падает.) Наконец, банки страдают от отсутствия достаточных возможностей для рентабельного и надежного размещения привлекаемых средств, что, с одной стороны, сдерживает их рост, а с другой — толкает на объективно весьма рискованные инвестиции и операции, что снижает и без того невысокую устойчивость системы.

В-третьих, российский финансовый сектор сильно изолирован от реального сектора экономики.

Предприятия редко и мало прибегают к внешнему финансированию своих инвестиционных программ через кредитование у отечественных банков, а те, в свою очередь, слабо заинтересованы в поиске новых клиентов — потенциальных заемщиков и вообще в расширении своих кредитных операций. Ставки по кредитам в результате оказываются слабо связаны, а то и никак не связаны с рентабельностью в реальном секторе, оставаясь по большей части выше нее. И это несмотря на то, что средства населения, как правило, привлекаются под отрицательный реальный процент. Внутренний фондовый рынок (в той части, в которой он вообще присутствует) живет своей особой жизнью — случаев использования его частными предприятиями реального сектора для мобилизации сколько-нибудь значимых средств (через размещение корпоративных ценных бумаг) практически нет.

Вышеописанная слабость и недоразвитость финансового сектора по-своему закономерна для той хозяйственной системы, которая у нас реально сложилась. В условиях системного дефицита доверия роль банков, страховых и инвестиционных компаний, фондов, создаваемых для доверительного управления средствами, и других субъектов финансового сектора экономики ограничена очень узкими рамками. В силу этого любые деньги, кроме государственных или принадлежащих государственным внебюджетным фондам, крайне неохотно и ограниченно доверяются их собственниками институтам и субъектам финансового рынка, особенно на длительные сроки. Это в первую очередь связано с тем, что, помимо вопроса о степени доверия к самим этим субъектам, встает вопрос о доверии к базовым институтам, в рамках которых они работают. В условиях, когда право частной собственности на крупные ресурсы является в лучшем случаеусловным; когда государство принципиально отказывается установить для бизнеса ясные правила игры; когда неподконтрольная судам бюрократия является не только высшим регулятором, но непосредственным субъектом предпринимательской деятельности, а судебная система в той части, в которой ее вердикты реально влияют на ситуацию, лишь оформляет решения, принимаемые обладателями реальной власти на соответствующих уровнях, — в этих условиях, даже однозначно положительная репутация тех или иных финансовых институтов недостаточна для того, чтобы доверить им крупные частные средства.

Да и положительная репутация банков и иных финансовых институтов, равно как и оценки, выставлямые им разного рода аналитическими и рейтинговыми структурами, не могут быть безусловными. Выше мы говорили о непрозрачности (отчасти — вынужденной) как правиле поведения для типичного российского предприятия, и это же в полной мере справедливо для большинства финансовых институтов, в том числе крупных. Публикация финансовой отчетности в соответствии с установленными формами отнюдь не гарантирует прозрачность активов и операций банка для стороннего эксперта, поскольку качество и достоверность первичной информации, которая затем обрабатывается и служит основой для публикуемых агрегированных показателей, может оценить только узкий круг высших менеджеров соответствующего финансового института.

Надзор же со стороны уполномоченных регулирующих органов не может быть жестким в условиях общего пренебрежительного отношения к законам и правилам и вообще носит формальный и поверхностный характер. В результате складываются ситуации, подобные истории с ГУТА Банком летом 2004 г., когда «рухнувший» под ударами далеко не самого мощного кризиса («мини-кризиса») банк всего несколькими месяцами ранее имел в рейтингах чуть ли не высшую категорию надежности.

Возможности использования инструментов макроэкономического регулирования

Совершенно очевидно, что все вышеназванные характеристики хозяйственной системы современной России оказывают непосредственное влияние и на возможности воздействия на ее экономику методами и средствами экономической политики, широко используемыми в развитых странах Запада. Действительно, кажется очевидным, что хозяйство, в котором не менее половины общей экономической активности совершается в обход или в нарушение официальных законов и процедур, трудно поддается регулированию с помощью законов, налогов и прочих инструментов, применяемых к легальной экономической деятельности. Экономика, не признающая установленных сверху законов и работающая преимущественно по своим собственным правилам либо вообще без таковых, имеет стойкий иммунитет к любым инструментам экономической политики в обычном ее понимании.

Кроме того, отсутствие в сегодняшних условиях ясно различимой грани между легальной (то есть контролируемой) и неофициальной, нерегистрируемой экономической деятельностью позволяет большому числу экономических субъектов самостоятельно регулировать пропорции между этими двумя ее частями. В результате воздействие мер экономической политики даже на ту часть экономики, которая не относится к теневой, является неэффективным в значительной своей части. Другими словами, изменяя основные параметры системы мер экономической политики (базу и ставки налогообложения, обязательные формы расчетов, объекты и условия лицензирования и т.п.), не говоря уже о более тонких инструментах, относящихся к сфере кредитно-денежной политики, правительство объективно не может уверенно предсказать вероятный эффект таких изменений.

Таким образом, макроэкономической особенностью капитализма современного российского образца можно считать стихийность поведения большинства хозяйствующих субъектов и, соответственно, его слабую управляемость. На первый взгляд это выглядит парадоксально на фоне утверждений о чрезвычайно большой роли государственной бюрократии в российской экономике. Тем не менее это так: при весьма значительной роли государства и как собственника хозяйственных активов, и как субъекта контроля над деятельностью частного сектора возможности его реального воздействия на экономическую динамику оказываются крайне ограниченными.

В наибольшей степени это справедливо в отношении мер косвенного регулирования методами кредитно-денежной и валютной политики. Вообще говоря, необходимо отметить, что реальный эффект такого регулирования является ограниченным в принципе даже безотносительно к российским реалиям. Поддержание макроэкономического равновесия и благоприятных условий для производственного и инвестиционного планирования способствует экономическому росту, но не порождает его, тем более — автоматически. Главные условия роста — это наличие, во-первых, пригодных для использования ресурсов и, во-вторых, эффективных хозяйствующих субъектов, способных эти ресурсы использовать. Если эти базовые условия есть — можно вести дискуссии и выбирать оптимальный вариант использования инструментов кредитноденежной, валютной, таможенной политики и т.д. Если этих условий нет — остальное имеет вторичное значение, а самой важной задачей становится создание названных базисных условий. Конечно, в значительной степени наличие этих условий обусловлено историческими и иными объективными факторами, но и роль государства здесь является немаловажной. Государство может и должно через формирование и совершенствование системы общественных институтов способствовать увеличению экономических ресурсов, с одной стороны, и повышению эффективности хозяйствующих субъектов (в том числе через их селекцию) — с другой. Для этого существуют институциональные реформы, структурные реформы, промышленная политика.

Далее. Признавая важность всего арсенала инструментов рыночного макроэкономического регулирования (прежде всего, кредитно-денежного), мы должны понимать, что они являются эффективными и действенными лишь при определенных условиях. Главные из них — развитая и диверсифицированная экономическая структура с большим количеством конкурентных эффективных фирмпроизводителей; наличие мощного финансового сектора и развитых финансовых рынков, а также эффективно выполняющих свои функции административных институтов. Чем хуже выполняются названные условия, тем меньше эффекта от методов косвенного регулирования. В этом смысле теория макроэкономического регулирования имеет смысл только или главным образом для развитых экономик. Для развивающихся экономик все эти манипуляции по большей части бессмысленны, так как в этих странах, во-первых, нет достаточно большого количества крупных производственных и финансовых компаний, способных реагировать на инструменты «тонкой настройки» кредитно-денежной сферы, а во-вторых — необходимых для этого институтов.

То же следует сказать и об экономиках с преобладанием сырьевого сектора: инструменты макроэкономического регулирования не могут эффективно работать в хозяйстве, основу которого составляет небольшое число крупных сырьедобывающих экспортеров. Экспортеры сырья мало зависят от состояния внутренней конъюнктуры и финансовых рынков внутри страны; их инвестиции обусловлены в большей степени глобальной конъюнктурой и политическим климатом; сами они в значительной степени ощущают себя глобализованными компаниями и составными частями мировой системы хозяйственных связей, связанными со своими собственными экономиками скорее административно, нежели через плотную сеть хозяйственных связей. Поэтому поддержание макроэкономического равновесия в рамках национальной экономики хотя и играет определенную положительную роль, но не является достаточным условием для расширения производства и инвестиций нефтяными, газовыми и другими сырьевыми компаниями, которые в своем поведении больше ориентируются на мировую конъюнктуру и глобальные экономические сдвиги и тенденции.

Это вовсе не означает, что макроэкономическая политика в такой экономике не нужна — напротив, она, безусловно, необходима, но, во-первых, ей нужен особый инструментарий, учитывающий состояние ее производственной и институциональной базы, а во-вторых, она может сыграть лишь вспомогательную роль благоприятствующего условия. Источником подлинного роста и развития и толчком к нему здесь должны быть меры иного характера — меры, которые воздействуют на хозяйствующих субъектов не такими инструментами, как, например, снижение ставки рефинансирования, а более определенно и непосредственно.

Таким образом, и характер российской экономики, и особенности ее современной хозяйственной системы снижают возможности и значимость ставших традиционными для экономик стран Запада инструментов макроэкономического регулирования и, соответственно, повышают роль и значение институциональных преобразований.

Для таких стран безусловным приоритетом являются институциональные реформы.

III. Россия в мире — настоящее и варианты будущего

XXI век будет веком изменений. В ближайшие десять лет будет больше изменений в большем числе мест и сфер, чем в предыдущие сто. Большинство стран не готовы к этой невероятной гонке...

Фарид Закария

1. Современная экономика России

В этой части мы попытаемся взглянуть на то, что произошло и происходит с российской экономикой, да и с Россией в целом, в широком контексте, а именно: с учетом того, какое место занимает сегодня страна в многообразном и противоречивом мире, в глобальной экономике. Мы хотим определить, какое место может занять Россия в долгосрочной перспективе через несколько ближайших десятилетий. Посмотрим на тенденции мирового хозяйства, которые уже выявились или только намечаются сейчас, в начале двадцать первого столетия, и попытаемся ответить на вопрос, что ожидает российскую экономику. Однако начать нам следует с описания исходных позиций — того состояния и положения, в котором находится сегодня экономика России.

Россия в категориях богатства и бедности

Говоря о современной российской экономике, прежде всего необходимо определить ее нынешнее место в своего рода мировой «табели о рангах». К сожалению, среди многих мифов, овладевших общественным сознанием в России на бытовом, а отчасти даже и на экспертном уровне, есть представление о России как о богатой стране. Согласно этому мифу, страна, правда, сегодня переживает некоторые трудности, страдает от козней внешних и внутренних врагов и потому не особенно процветает, но, тем не менее, достаточно богата, чтобы через очень непродолжительное время — скажем, одно десятилетие — претендовать на роль одного из экономических лидеров современного мира. Несмотря на то, что затянувшийся «переходный период» несколько поколебал этот миф, его позиции, в том числе и среди интеллигенции, все еще достаточно прочны и периодически становятся почвой для всякого рода экзотических рецептов достижения всеобщего процветания путем перераспределения неких финансовых потоков, перекрытия оттока капитала за рубеж, изъятия ренты, национализации нефтедобычи, использования золотовалютных резервов для инвестиций или потребления и т.п. Так вот, для того чтобы обзавестись иммунитетом против такого рода чудодейственных рецептов и поиска некоего скрытого (или украденного у народа) богатства, необходимо знать, что между Россией и странами, которые принято называть богатыми, лежит если и не пропасть, то очень большая дистанция.

Сравнивая уровень доходов населения и государства, мы должны констатировать, что российский ВВП на душу населения соответствует уровню развивающихся стран и в несколько раз ниже среднего уровня развитых стран. Это — не количественный, это — качественный разрыв, который при нормальных условиях и нормальном течении экономической жизни невозможно преодолеть ни за десять, ни за двадцать, ни за тридцать лет (какие бы амбициозные задачи вроде удвоения ВВП за десять лет мы ни ставили). Для того чтобы за считанные десятилетия преодолеть такой отрыв, необходимо экономическое чудо, которое, в отличие от остальных чудес, никогда не случается само по себе, а только в результате длительных, настойчивых и компетентных усилий. Пока же (если иметь в виду последние пятнадцать лет) экономическое отставание России по среднему уровню дохода на душу населения не сократилось ни на йоту.

При этом доходы, как это и естественно для стран с относительно низким абсолютным уровнем доходов, распределяются крайне неравномерно. Разрыв между верхней и нижней децилями населения по уровню дохода является четырнадцатикратным и последние десять лет практически не уменьшается. Доля населения, которое живет в условиях абсолютной бедности, то есть испытывает затруднения с удовлетворением базовых жизненных потребностей, составляет не менее 35 %. Наличие довольно значительного слоя богатых и очень богатых людей ничего не меняет — такая картина является типичной именно для относительно бедных стран, где как раз и наблюдается соседство огромных ареалов застойной бедности и нищеты, с одной стороны, и преуспевающей даже по меркам западных стран верхней прослойки — с другой. Несмотря на идущие уже более десяти лет разговоры о формировании в России мощного нового среднего класса, никаких подтверждений этого процесса не наблюдается. Небольшой по размерам средний класс, состоящий из работников сферы обслуживания, развлекательных услуг, чиновников и разного рода рантье, — это признак бедной страны и бедного общества. Признак богатой страны — это не наличие среднего класса как такового (не будем забывать, что, например, индийский средний класс превосходит российскийи по численности, и по уровню доходов), а его относительный размер и состав. В развитом обществе он состоит из квалифицированных специалистов высшей и средних категорий (менеджеров, инженеров, офицеров, врачей и учителей, научных работников, высококвалифицированных рабочих и фермеров), а также организованных законопослушных предпринимателейисоставляетне 20-25, а 75~ 80 % всего населения.

И проблема здесь не исчерпывается уровнем номинальных текущих доходов населения. Огромен также разрыв, отделяющий Россию от развитых стран в области социальной инфраструктуры. Количество и качество жилья и коммунальных услуг, уровень обеспеченности медицинскими услугами и учреждениями, уровень социального и пенсионного обеспечения, охраны детства (вспомним хотя бы о социальном сиротстве, более известном у нас под названием «детская беспризорность»), пенитенциарной системы — все это в лучшем случае соответствует стандартам не самой худшей части развивающегося мира, но не выдерживает сопоставления с уровнем государств, занимающих нижние места в списках развитых стран.

Производственная и транспортная инфраструктуры также находятся на низком техническом уровне и сильно изношены физически: условием их обновления и модернизации являются крупные единовременные вложения, несопоставимые с размерами бюджета государства. В стране по сей день практически нет современных автодорог, а пропускная способность железных дорог низка и в последнее время практически не растет. В немалом количестве населенных пунктов редкостью остается обыкновенный телефон (по данным опросов, домашнего телефона не имеет больше половины домохозяйств), а по количеству компьютеров на душу населения страна находится в мировом рейтинге где-то в восьмой десятке, отставая по этому показателю от США и Западной Европы на порядок.

Россия существенно отстает от группы развитых стран и даже от наиболее «продвинутых» среднеразвитых экономик и с точки зрения основных характеристик производства и инвестиций: производимой продукции в расчете на душу населения, применяемых в производстве технологий и общей его эффективности, абсолютных показателей производительности труда и капитала. Вопреки искусственно поддерживаемым мифам, обрабатывающий сектор российской промышленности при нынешнем уровне его технической оснащенности и логистической поддержки на 70-80 % неэффективен по мировым стандартам и не способен выжить в условиях полностью открытой экономики и мировых цен на сырье и энергию. Более того, чем более сложным в техническом и организационном отношении является основное производство, чем больше оно опирается на общеэкономическую инфраструктуру и, соответственно, от нее зависит, тем больших затрат потребовало бы выведение такого производства на уровень эффективности, обеспечивающий для него международную конкурентоспособность без существующих подпорок в виде административной защиты и низких цен на сырье, энергию и рабочую силу.

Правда, остается тезис о природных богатствах, которые якобы настолько велики и неисчислимы, что могут чуть ли не сами по себе, без долгих, рассчитанных на десятилетия упорных и удачных усилий по организации современных производств принести стране и ее населению процветание и достаток. Но на этот тезис можно привести, как минимум, четыре серьезных возражения.

Во-первых, они не так уж «неисчислимы». Разведанных запасов нефти при нынешних темпах ее добычи хватит лет на двадцать пять, да и по другим основным ресурсам ситуация в принципе похожая. Даже с учетом постоянного прироста запасов о каких-то неисчерпаемых ресурсах не может быть и речи.

Во-вторых, «богатства» — понятие относительное. То, что сто лет назад могло быть основой благополучия целых государств (например, запасы железной руды и угля в Германии), сегодня едва способно прокормить несколько тысяч занятых в соответствующих отраслях. Потребности в нефти и ее производных, возможно, тоже уже через несколько десятилетий начнут снижаться в связи с началом широкомасштабного использования альтернатив мазуту и бензину для производства электроэнергии и в двигателях внутреннего сгорания.

В-третьих (и это главное): то, что скрыто в недрах или водах — это еще не богатство. Богатство — это то, что можно из этого природного состояния извлечь, доставить, обработать и продать так, чтобы покрыть издержки и получить прибыль, а это совсем не одно и то же. Теоретически, подо льдами Антарктиды тоже могут быть скрыты огромные запасы минеральных ресурсов, но ведь только безумец заплатит хотя бы рубль за право вести там, допустим, разведку и добычу нефти и газа. В свое время мы гордились, что можем чуть ли не за Полярным кругом добывать уголь, а теперь вынуждены тратить огромные деньги, чтобы только вывезти оттуда людей. По расчетам экспертной группы специалистов РАН, уже сейчас только нефть и газ способны давать существенный добавочный доход, превышающий среднюю норму прибыли, да и то при нынешних высоких мировых ценах на них. Остальные же «колоссальные природные богатства» способны в лучшем случае поддерживать занятых в добывающих их отраслях и за их счет платить достаточно скромные налоги, а в худшем — требуют для своего освоения, по сути, безвозвратного субсидирования.

Наконец, в-четвертых, не надо забывать о масштабах страны. В Саудовской Аравии, где сравнительно небольшое население сосредоточено на узкой полосе территории вдоль побережья, крупнейших в мире запасов нефти достаточно, чтобы за их счет обеспечить высокий уровень жизни, да и то только коренным гражданам, которых менее 20 миллионов. В России, где свыше 140 млн граждан разбросаны на территории в 17 млн кв. км, это невозможно в принципе. Доход, который может быть получен здесь от освоения природных ресурсов, надо делить, во-первых, на 140 млн человек, не считая работающих здесь иностранцев, во-вторых, принимать в расчет российские расстояния и российские дороги, и в-третьих, учитывать российский климат со всеми вытекающими из него экономическими последствиями.

Поэтому столь любимый многими тезис о том, что народ России якобы живет на несметных богатствах, которые у него отняли какие-то злоумышленники, и поэтому он живет так бедно — не соответствует действительности. Вопрос о контроле за природными ресурсами, о монополизме при их эксплуатации, о характере и использовании природной ренты — это вопросы политические, если угодно, социальной справедливости, но не вопросы бедности или процветания страны. Если речь идет о том, что отдельные лица не должны незаконно присваивать себе доход, проистекающий исключительно из права распоряжения национальными природными ресурсами, то это, безусловно, правильная постановка вопроса. Если же говорится о том, что «мы вернем народу его природные ресурсы, и он заживет счастливо и богато», то это — циничный обман или, в лучшем случае, глубокое заблуждение.

Особая роль «сырьевой экономики»

Пожалуй, наиболее общим местом для любых аналитических статей и материалов о российской экономике является тезис о ее зависимости от добычи и экспорта природного сырья, и в первую очередь природных энергоносителей — нефти и газа. Хотя в отношении конкретных цифр и расчетов, призванных продемонстрировать высокую зависимость российской экономики от сырьедобывающего сектора, существуют значительные расхождения и споры, в той или иной степени эту зависимость признают практически все эксперты. Вместе с тем вопрос о формах и реальной степени этой зависимости не так прост и требует некоторых разъяснений.

Прежде всего, следует оговориться: доля непосредственно сырьевых отраслей в формировании российского ВВП сравнительно невелика — даже при расширительном толковании на нее приходится 15, максимум — 20 % производимого валового внутреннего продукта. По многим другим важнейшим структурным показателям удельный вес сырьевых отраслей гораздо выше. По нашим оценкам, например, на него приходится более половины всех производственных инвестиций и чистой прибыли российских предприятий. Именно на этот сектор приходится основная часть совокупных финансовых ресурсов, которыми располагают российские компании нефинансового сектора, здесь формируется большая часть денежных потоков, поддерживающих экономическую активность в реальном секторе экономики. В российском экспорте доляпервичных ресурсов (включая металлы и металлопрокат) превышает 80 %, причем приблизительно 60 % всего объема экспорта приходится на продукцию нефтегазового сектора. Столь же велика зависимость от сырьевого сектора (включая отрасли первичной переработки природного сырья) и налоговых поступлений. В совокупных доходах расширенного правительства доля поступлений от этого сектора превышает три четверти.

Кроме того, и в обрабатывающей промышленности отраслевая структура производства на самом деле представляет собой своего рода пирамиду. Ее основание (и, соответственно, большую часть общей площади) образуют отрасли, тесно связанные с использованием большого количества сырья, составляющего значительную часть совокупной стоимости продукта этих отраслей. И наоборот, отрасли и производства, которые можно условно отнести к сфере высоких технологий, представляют собой вершину условной пирамиды, доля которой в общем объеме производства крайне мала. Таким образом, значимость сырьевого сектора в совокупной экономической активности гораздо выше сравнительно скромных показателей удельного веса этого сектора в российском ВВП.

Строго говоря, в этом вопросе вообще нельзя полагаться только на количественные подсчеты — не менее важен, хотя и трудноопределим, качественный аспект, включающий в себя оценку косвенного, в том числе и психологического влияния состояния сырьевого сектора на экономику в целом. На сырьевой сектор опираются, и им в очень существенной степени определяются доходы, инвестиции и спрос в секторах, формально никак не связанных с добычей и первичной переработкой сырья. Если в виде условного «несырьевого сектора» представить себе ту часть экономики, которую составляют успешно работающие предприятия в альтернативных «сырьевой экономике» отраслях (главным образом — это так называемая «новая экономика» России), то мы увидим, что отношения между этими двумя секторами не симметричны. Если «экономика сырья» держится в преобладающей степени на удовлетворении внешнего спроса и в принципе может обойтись без поддержки со стороны отечественного несырьевого сектора, то для последнего «сырьевые» деньги — это, как правило, необходимый элемент для выживания, не говоря уже о развитии. Без сравнительно дешевых сырья и энергии, а главное — без спроса на конечную продукцию, обеспечиваемого доходами предприятий и государства от продажи сырья и продуктов его первичной переработки, большинство предприятий несырьевого сектора неизбежно теряет историческую перспективу. Учитывая, что последние, как правило, ориентированы главным образом на внутренний рынок и к тому же не отличаются заметной конкурентоспособностью по сравнению с импортными аналогами, потеря сегмента рынка, связанного с «сырьевыми» деньгами, в большинстве случаев приведет их к неизбежному банкротству. Другими словами, зависимость условного «несырьевого» сектора нашей экономики от сырьевого на порядок выше, чем обратная зависимость второго от первого.

В результате таких несимметричных отношений колебания конъюнктуры на сырьевых рынках оказываются чуть ли не главным фактором, влияющим на общее самочувствие экономики в целом, равно как и на состояние государственных финансов. Помимо непосредственного воздействия через цепочку доходы — спрос — доходы, такое влияние оказывается и через доступность внешнего финансирования для предприятий несырьевых отраслей. Финансовое положение крупнейших российскихкомпаний, благосостояние которых за единичными исключениями опирается на сырье и энергоносители, де-факто является сегодня главным фактором стоимости кредита для всех остальных предприятий, поскольку оно, с одной стороны, в значительной степени определяет состояние ликвидности российской банковской системы, а с другой — состояние государственных финансов, которое, в свою очередь, через суверенный рейтинг России влияет на стоимость зарубежных заимствований любых российских предприятий.

Более того, объективно обусловленная односторонняя зависимость всей остальной российской экономики от ее сырьевого сектора неизбежно усиливается сегодня еще и психологическим фактором: в условиях, когда и средства массовой информации, и правительственные чиновники постоянно говорят о ценах на нефть как о главном факторе, определяющем темпы роста экономики в целом, те, кто принимают решения относительно объемов и направления расходования крупных средств (это касается и инвестирования, и долгосрочных потребительских расходов), вольно или невольно ориентируются на состояние и перспективы сырьевого сектора как на фактор, определяющий их собственные долгосрочные решения. А принятые решения, влияющие на движение крупных финансовых потоков, даже если они сделаны под влиянием чисто психологических факторов, автоматически становятся фактом объективной, реальной экономической жизни.

Таким образом, несмотря на ряд оговорок, можно без особых натяжек утверждать: в структурном отношении сырьевой сектор занимает в российской экономике доминирующее, центральное место.

О причинах подобного положения можно говорить много, тем более что они, несомненно, многообразны и сложны. В упрощенном же виде представим их как сочетание двух объективных факторов — высокой наделенности России минеральными и иными природными ресурсами, с одной стороны, и постоянным (в историческом плане) относительным отставанием в экономическом развитии от группы своих западноевропейских соседей — с другой. Сегодня, как и сто лет назад, российская экономика сталкивается с ситуацией, когда ресурсная, сырьевая экономика дает гораздо более быструю и масштабную отдачу, является гораздо более эффективным средством обогащения для предпринимательского и связанного с нею чиновничьего класса, нежели рискованные попытки развивать относительно новые и технологически более сложные предприятия в условиях жесткой конкуренции с заведомо более мощными игроками из более развитых стран. Позже мы еще вернемся к этому вопросу, но общий вывод здесь очевиден: в условиях относительно открытой и слаборазвитой экономики наличие природных ресурсов, которые могут быть предметом торговли на мировых рынках, в долгосрочном плане не способствует, а, скорее, препятствует модернизации рыночной экономики, поскольку отвлекает в сырьевую сферу слишком значительную часть финансовых и предпринимательских ресурсов, давая при этом слишком мало стимулов для ускоренного роста других отраслей и сегментов. После того как попытка преодолеть отставание советскими методами, то есть через сворачивание рынка и хозяйственную изоляцию от более развитых стран, в конечном итоге не удалась, ситуация стихийно вернулась к исходному положению — чересчур высокой по меркам развитого мира доле добычи сырья в общей структуре экономической деятельности и зависимости от нее всей остальной экономики.

Однако для нас здесь все-таки важнее не причины, а экономические и социальные следствия сохранения подобной структуры. Очень большая часть политэкономических характеристик нашей экономической системы так или иначе, напрямую или косвенно связаны с сырьевым характером российской экономики. Что имеется в виду?

Во-первых, это высокая степень концентрации и монополизма. Сырьевой сектор экономики, будь то добыча нефти или производство алюминия, по своей природе требует огромных масштабов производства и управляющих им компаний и, неизбежно, высокой степени концентрации производства и капитала. Нигде в мире не существует острой конкуренции в соответствующих отраслях в национальных масштабах — она существует (и то не всегда) только в масштабах мирового рынка и мировой экономики. Соответственно, сырьевой перекос является пусть не единственным, и даже не главным, но все же важным фактором, он обусловливает высокую степень монополизма в российском хозяйстве.

Во-вторых, оборотной стороной повышенной роли «сырьевой экономики» является низкая (по меркам развитых стран) производительность в несырьевом секторе. С учетом гораздо более низких базовых издержек (уровень оплаты труда, стоимость сырья и энергии, ценовые характеристики земле- и природопользования) стоимость конечной продукции в обрабатывающих отраслях, особенно в отраслях с высокой долей добавленной стоимости, оказывается достаточно высокой по сравнению с аналогами, производимыми в более развитых странах и регионах. Низкая производительность в альтернативных сырью секторах экономики, безусловно, органически вытекает из «закачки» непропорционально большой части хозяйственных ресурсов в сырьевой сектор, в том числе в связи с его активной экспортной деятельностью.