Атаманский клад

— Он все выложил, барин в красной рубахе! — передразнил мужик, потом сощурился. — Ты сам показывал мне нутро кошеля, пачек там было больше.

Коца сцепил зубы, чтобы не взвыть серым волком, но у валютчиков довести клиента до нужной кондиции считалось особым шиком. Однажды он обул цыган, хитрых без меры, которые принесли золотую цепочку граммов на триста. Положив ее на японские электронные весы, Коца незаметно перебросил один конец за край пластмассовой коробочки и включил кнопки. Прибор зафиксировал вес изделия, которое громоздилось лишь в чашечке, он оказался меньше на девяносто с небольшим граммов. Цыгане возбудились, замахали руками, они могли определить безо всяких приборов вес изделия до одной десятой доли грамма. Началась перепалка, обещавшая закончиться поножовщиной. Валютчик перевешивать цепочку отказался наотрез. Когда спор достиг апогея, один из цыган, заросших черным волосом, сорвал “кардинала” с толстой и потной шеи, сунул его в руки меняле:

— Вешай, — потребовал он. — Но знай, если вес будет неправильный, тебе не жить.

— Да чхать я на тебя хотел, чмо стадное, — ощерился Коца, втыкая пику в деревянный прилавок, на котором лежали весы. — Как я сказал, так и будет.

Затем скомкал “кардинала” в клубок, кинул в центр чашечки посередине плоского прямоугольника. Цифры в окошечках замерли на двухсот тридцати и пяти десятых грамма. Коца взвесил изделие тютелька в тютельку. У ромалэ задергались жирные щеки, он перевел взгляд на первую цепочку, потом на свою. И медленно вытащил руку из кармана.

— Все правильно, это ее настоящий вес, — сказал он возбужденным своим соплеменникам, тоже сжимавшим в кулаках складные ножи. — Получайте расчет и авен пи базарэ.

Они ушли, натянутые на девяносто с лишним граммов чистого золота, так и не понявшие, как могло произойти, что цепочка за дорогу до базара похудела почти на сто граммов. Для них главным оказался последний пример с правильным весом.

Валютчику сейчас предстояло раскрутить пастуха на тех нескольких тысячах рублей, которые он специально не выложил вместе с основной кучей денег. Это была приманка, и он это сделал, чисто по ростовски. Когда на стул шлепнулась сверху кучи бабок последняя пачка, а Коца показал нутро опустевшей сумки, пастух махнул рукавом брезентового плаща:

— Забирай, — прохрипел он, взопревший до портянок. — Ох и хитер ты, чистый ахверист!

Мужик принялся распихивать деньги по пазухе, скоро он превратился в Карлсона с молочно-товарной фермы без пропеллера на спине. Коца несколько раз оглядывался на помощника Скирдача, застывшего в проеме двери. Но тот докуривал сигарету, не выказывая интереса к происходящему. Впрочем, валютчик старался все время сделки стоять так, чтобы с его места было видно как можно меньше. Наконец, пришла пора трогаться на выход и разбегаться в разных направлениях.

— Ничего больше нет? — поинтересовался Коца, сжимаясь от мысли, что если пастух нашарит еще один узелок с цацками, у него не хватит сил на обработку первобытного существа, выдравшегося из степных просторов, и на выбивание бабок у менял.

Мужик важно пробурчал:

— Пока все, надумаю еще, подъеду.

— А когда надумаешь? Надо деньги приготовить, чтобы не получилось как сейчас. Ты тоже вон сколько времени потярял, даже заночевать пришлось.

— Ночку я провел с двумя нацменами в одной комнате. Думал, порешат, — мужик нервно передернул плечами, поднял кверху глаза, — Сегодня четверг? Посередине недели у меня бывает выходной, вот и считай, чтобы от Нового года как раз серединка подперла. А ты тоже денег накрути, чтобы по друзьям не бегать.

— Накручу, не беспокойся, — заверил меняла, спросил по свойски. — Ты сейчас в гостиницу, а потом на автовокзал?

— В гостиницу, в колхозную на Тургеневской улице. А потом… А зачем это тебе?

— Могу проводить, мало ли что.

— Я сам дойду, — пастух скомкался в скупердяя.

— Ну… хозяин барин, только будь осторожен. Здесь не твои выселки, где из хозяев одни недобитые волки, да одичалые собаки.

— Без советов.

Коца предупреждал с умыслом, у него теперь была одна цель — в целости и сохранности проводить мужика до гостиницы и до вокзала, а после, когда он залезет в автобус, выследить, где сойдет. Машину сопровождения они с Микки Маусом найдут без проблем. Хутор по прикидкам должен находиться между Шахтами и Усть-Донецком, недалеко от станицы Раздорской, бывшей столицы беглых российских холопов, смешавшихся с местными племенами. Дальнейший план действий они разработают уже на месте. Валютчик за время общения с мужиком убедился, что если пустить того по беспределу, то из него вряд ли что выбьешь. Пастух предпочтет смерть, он не понимает разницы между жизнью и смертью, он счастливый, жизнь для него держится на радостях перед глазами, что увидел, тому и порадовался. Значит, пока не выведет сам на таинственный клад, другие действия с ним бесполезны.

Коца, отстегнув шакалу купюрку в сто рублей и вернув ему сотовый телефон, вышел на Московскую улицу, и сразу заметил Скирдача с отморозками на другой стороне. Шакал рванул к хозяину на полусогнутых. Снова Коца упрекнул себя за то, что отвалил ему сто рублей. Хотя сумма мизерная, она при покупке трех золотых монет больше награды, положенной за молчание. Пастух угнулся и, не среагировав на оклик валютчика, по Московской улице молча засеменил в сторону Буденновского проспекта. За ним увязались двое помощников Скирдача, все вместе скрылись в дыре перехода. Коца бросился за мужиком, заскочив в полутемный тоннель, завертел головой в разные стороны. Никого. Пробежал до второго коридора, увидел на выходе на Станиславского, как шестерки прижали пастуха к стене. Тот отбивался руками и ногами, верещал пойманным зайцем, в рот ему сунули полу его же плаща. Коца сделал шаг в ту сторону, и почувствовал вдруг возле уха теплое дыхание:

— Шел бы ты домой, — посоветовал кто-то. — Тебя же не трогают.

— А ты попробуй, — валютчик зло ощерился.

Чувство опасности за несколько лет работы на базаре притупилось, оно не сковывало движения. Он резко развернулся назад, один из шакалов отскочил, второй, коренастый, видимо, имел нервы покрепче, потому что остался стоять на месте.

— Коца, тебя уважают, даже не напоминают о сегодняшнем инциденте, — с усмешкой сказал он. — Иди домой, тут свои дела.

— Мужика прессовать? Для этого мозгов и умения много не надо, — у Коци перекосило рот. — Что вы от него хотите?

— Что надо, — ухмыльнулся второй шакал. — Полмесяца назад он предложил одному из валютчиков редкую медаль с парочкой золотых червонцев. Желаем узнать, что приволок на этот раз.

Коца расслабился, значит, пастух недаром во время сделки в институтском дворе обмолвился о предыдущем своем приезде. Тогда он, скорее всего, решил прощупать обстановку, а в этот раз того менялу не отыскал и случайно нарвался на Коцу. Мужик не мог ведать, что каждого, кто хотя бы раз сдал изделия, заслуживающие внимания, без интереса отморозки Лехи Слонка не оставляют. Валютчик повернул было в сторону выхода, когда подумал, что расколоть пастуха не так-то просто, тем более, пусть и отмороженным, но все равно уличным козлам без должного опыта. Значит, ситуацию надо брать в свои руки, иначе мечты так и останутся на уровне призраков. Валютчик подобрался, резко выбросил ногу в переносицу нахала, стоящего рядом. Тот, не ожидавший выпада, без слов выпал в осадок. Коца добавил рыхлому пентюху, растопырившему костыли, удар в пах. Когда он приподнял, скорчившись от боли, широкую морду, саданул по ней еще раз ребром зимнего сапога. Первый из помощников Скирдача попятился назад, отбежал за угол тоннеля, на ходу выдергивая пушку из-за пазухи. Но разве трусливая скотинка посмеет, она обдрищется, не нажав на курок. Коца, не теряя времени, бросился на выручку пастуха, его уже ломали на полу перехода, выложенного красноватой плиткой. Валютчик, врезавшись в отморозков, забывших об осторожности, ногой опрокинул навзничь одного из них, добил ударом каблука по зубам. Второго, разгоряченного мордобоем, он перехватил за рукав теплой куртки, дернув на себя, придержал его на долю секунды. Когда соперник невольно переставил ногу вперед, подсек ее на весу носком сапога с одновременным ударом в челюсть левым кулаком. Не давая телу самостоятельно долететь до пола, правым локтем рубанул по воротнику дубленки. Голова шакала запрокинулась он стукнулся о плиты грудью, потом всей мордой. Это был коронный со времен юности номер, когда Коца королевал в Запорожье в общежитии шестого микрорайона, куда его занесло после окончания ремесленного училища. Тогда комендант и обслуга не знали, как от него избавиться, хотя работал он на знаменитой “Запорожстали” по стахановски. Валютчик, посмотрев на поверженных соперников, встряхнулся, поправил шапку, заметил, как семенит наверх Карлсон со скотного двора, не вымолвивший слова благодарности. Он рванул следом, подцепив ноги в руки, он всю жизнь следовал правилу — если за что брался, доводил обязательно до конца. Когда до выхода из тоннеля осталось несколько ступенек, услышал вдруг громкий окрик, донесшийся из темноты. Обернулся, и тут-же змеей вильнул к стене. Звук выстрела раздался позже, громом прокатившись по лабиринтам перехода, а сначала воздух в паре метров от него просверлил тонкий и характерный свист. Так пробуют голос едва оперившиеся синички: сьвись-сьвись. Больше оборачиваться, а тем более, спешить с ответом, не имело смысла, иногда что-что следует откладывать и до следующей встречи. Валютчик гимнастом преодолел выступ, отделяющий ступени от заасфальтированной площади перед базаром.

Центральный рынок Ростова-папы, огромный по территории, имел шесть выходов с высоченными железными на них воротами. По одному на проспект Буденновский и на проспект Семашко, и по два на улицу Станиславского с трамвайной линией, и на Тургеневскую с тыльной стороны. Пастух, проскочив по Буденновскому до входа в базар, нырнул за широкие створки, затерялся в человеческих водоворотах. Коца зашарил глазами поверх голов, слева была ментовка, справа мясной павильон с дверями, вечно раззявленными. Через него тоже имелись, если кто знал, выходы и на проспект, и на перпендикулярную улицу. Но мужик не был осведомлен о рыночных тонкостях, иначе он не поперся бы и в институтский двор, в это замкнутое пространство, скорее всего, он пригнулся и залавировал между людскими потоками. Коца, прикусив губу, на секунду задумался, затем снова выскочил на Буденновский проспект, обогнув торговые здания, забежал за угол, на почти пустынную Тургеневскую улицу. В середине ее находилась гостиница для крестьян, кавказцев, азиатов и прочего народа, приезжающего торговать своими продуктами с периферии, с гор, со степей. Он прошел до первого выхода, прячась за машинами со свежей рыбой, потом прошмыгнул до второго выхода напротив Дома колхозника. Мужик не объявлялся. Валютчик, присев под стеной на пустой ящик, упер подбородок в кулаки и стал ждать, времени до шести часов вечера было достаточно, при условии, что пастух не сбрехал. Впрочем, деваться ему все равно было некуда, надо забрать из гостиницы вещи, расплатиться за ночлег. Но если отход мужик продумал заранее, то здесь ловить больше было нечего. В животе кишки заиграли марш протеста, во рту пересохло, ни попить, ни перехватить пирожок, рынок, забитый народом и продуктами, казался с тыльной стороны вымершим. Коца с усилием проглотил шершавую слюну, хитер, скотовод, недаром Советский Союз после революции мало в чем уступал передовым странам. Рабоче-крестьянская смекалка, заменившая разумную мысль, оказалась палочкой-выручалочкой во всех отраслях народного хозяйства, начиная от простых гвоздей, кончая космосом.

Прошло часа полтора, когда Коца заметил нескладную фигуру пастуха, озирающуюся по сторонам. Тот по заячьи прижимая руки к груди, проскакал через дорогу, поднялся по ступенькам в Дом колхозника. Валютчик задрал рукав у пальто, времени до отхода автобуса в сторону станицы Раздорской оставалось чуть больше трех часов. Надо было успеть найти Микки Мауса, продумать план действий и заскочить в кафе, чтобы не сдохнуть с голоду за выполнением особо важного задания. Валютчик, поднявшись с ящика, вошел на территорию рынка через ворота, покрашенные заново в черный цвет.

Глава четвертая.

На даче у Лехи Слонка в районе поселка Мирного со стадионом СКА, принадлежавшим когда-то знаменитой футбольной команде, собрались авторитеты из отморозков, то есть, не признаваемые верхушкой уголовного мира, поддерживающей воровские законы. Они, разместившись в удобных креслах и на диванах, расставленных по гостиной комнате на втором этаже, негромко переговаривались между собой. Ростов-папа раздвоился на две части: на бедных и богатых, на воров и на отморозков. На блядей, и на женщин, не продававшихся за кусок хлеба. В неприкосновенности оставалось лишь одно — полуазиатское проститутство во взаимоотношениях, заимствованное у близкого Кавказа с туретчиной, когда на словах одно, а на деле совершенно другое. Не дореволюционная Россия и не зиг хайль Германия, в которых любой купец или бюргер за слово, данное ему, был способен завалить товарами все склады с магазинами до момента, удобного для расчета. Недаром в боевых действиях казачки применяли не германскую “свинью”, прущую на противника лишь на отваге безо всяких задних мыслей, а татарский вентирь. Это изобретение представляло из себя конный наскок на позиции врага малыми силами, а потом, когда он начинал преследование, заманивание его в ловушку к отрядам, спрятанным в засаде. Вентирь изобрели тоже не казаки, им пользовались с первобытных времен армии азиатских завоевателей и татаро-монгольские орды. У отморозков же и этот подлый прием отсутствовал, так далеко они зашли.

— Мужик сошел километра за три до станицы Раздорской, возле двух бетонных столбов на правой стороне дороги, если ехать из Ростова, — посланец по кличке Перс докладывал обстановку, он являл собой обычную на Дону смесь армянина с хохлушкой. — Я проконсультировался в автобусе у своего соседа из местных, этот пастух живет на заброшенном хуторе, в двух километрах от шоссе на Усть-Донецкую. Имеет свой дом, больше жителей на хуторе не осталось, разъехались кто куда. На лето мужик нанимается к станичникам пасти стада коров и овец. Сосед, когда завел с ним разговор о старинных вещах, просветил, что в этих местах они не редкость, как и клады. Казаки грабили турок с русскими, хохлов с греками, часть добра прятали, а часть шла на покупку оружия и пропитания с одеждой. Не смолкают до сих пор и байки о кладах разбойника Стеньки Разина, якобы, он закопал драгоценности посреди Дона на одном из островов. Места легендарные и богатые, этих островов на реке не один. Подозрение, что пастух надыбал схрон, смахивает на правду.

— И на выдумку, никто казаков не знает? — хмыкнул Слонок, развалившийся в плюшевом кресле. Он был крепок в кости, имел светло-русые волосы и симпатичную круглую красную морду со вздернутым носом, с тяжелым взглядом темно-карих глаз. — Глянешь на узкую харю, так и прет из-под взбунченного чуба вся туретичина.

— Казаки бывают разные, — подал недовольный голос Скирдач, дождавшись, когда стихнет хохоток. Он имел отношение к этому сословию. — Они скрещивались не только с турками да с кавказцами, но и с беглыми русскими.

— Которые спаривались с местными племенами, со скифами, с сарматами. — Слонок кинул ногу на ногу. — Но у тебя морда даже не хохляцкая, и не сарматская, а сто процентно кацапско-калмыцкая, с ноздрями вразлет.

— Как и у тебя, — Скирдач напрягся. — Ты дюже казаков не цепляй.

— Я никогда не отрицал, что родом из кацапов, это ты у нас ка-а-аз-зак, твою мать. Переставай боговать, а то опять, неровен час, девятнадцатый год надвинется, и пойдеть Гришка Мелехов судьбинушку искать. Каза-ак, — бригадир перевел дыхание, обежал присутствующих раскаленным взглядом. — Отметелил пастуха в переходе на Буденновском, вместо того, чтобы ласково расспросить обо всем нужном, пообещать ему чемодан бабок. На хер тому блескучие цацки, когда у него, как при родной Советской власти, бабки до сих пор главный движитель к коммунизму. Помощники… разогнать всех к чертовой матери, а новых набрать.

— Ребятам помешал Коца, он и моих отметелил, и дал уйти мужику, — Скирдач, угнувшись, упрямо напирал на свое. — Я давно говорил, что с базара его нужно убирать.

— А как же Коца справился с ними, ты что, одних дистрофиков набрал? У меня есть другие сведения, это твои шестерки хотели отоварить мужика и выгрести у него деньги. Мало им отстегиваешь, что на клиентов кидаются голодными псами? И какое тебе указание было дано? Если объявится пастух, выведать, что и кому он сдал, и лишь потом расколоть до сраки. Не получится — выпасти до родной пещеры.

— Я узнал многое.

— Что, например?

— Коца выкупил у мужика орден “Виртути Милитари”.

— Да срать я хотел на этот орден, ему красная цена шестьдесят баксов, — Слонок побагровел. — Дальше что?

— Пулипер дает больше, но дело не в этом. Валютчик перед орденом выторговал георгиевский кавалерский бант. Точно не могу сказать, или все четыре креста, или только три, потому что у Скопы на бинокле запотели стекла. Он его вытащил из-за пазухи, а мороз не хилый. Но что два золотых, отвечаю.

— С какого это перепоя у твоего Скопы объявился бинокль? — воззрился бригадир на казака. — Война, что-ли, с боевыми действиями в тылу врага?

— Это я его наградил, — Перс с хохотком наклонился поближе. — Театральный, маленький такой, очень удобный.

— Бабам под подол заглядывать?

— В том числе и для этих случаев, — армянский хохол скривил в усмешке рот.

— Что надыбал твой дегенерат еще? — недовольно поморщился Слонок, обращаясь к Скирдачу.

— Золотые монеты и звезду, как у царских генералов на мундирах.

— На погонах?

— На груди, крупная, переливается, может, с камешками. Рядом еще что-то блестело, да мужик тряпку убрал пока Скопа наводил оккуляры. А потом нагрянул Коца, он же бешеный. Мог и подколоть.

— Как ты решил действовать после?

— Отвлечь валютчика, когда они выйдут из двора института, затем в переходном тоннеле затащить пастуха в подсобное помещение и выкачать у него всю информацию. Для этой цели способов достаточно.

— А если бы не раскололся? — переспросил Слонок с ехидцей.

— Куда ему деваться? В подсобке стержневой кипятильник, в сраку воткнули бы, а глотку забили бы половой тряпкой.

— Есть такие, которые не раскалываются. Коца, например.

— Коцу надо убирать я уже сказал, он из диких гусей, неисправимый. А пастуху пришла бы тогда хана.

— Тебе п…ец пришел бы раньше. Ты знаешь, что мужик приволок к менялам в первый раз?

— Слышал, — пожал плечами Скирдач. — Редкую медаль, что-ли, тоже из царских.

— Меда-аль, — передразнил бригадир, его лицо начало принимать цвет вареной свеклы, — А наградной знак “За храбрость” не хочешь, с портретом Петра Первого? Начало восемнадцатого века, золото, драгоценные камни, старинная эмаль. Ты знаешь цену этому раритету?

— Нет, — Скирдач очумело мотнул головой. — Я в них как станичник в гандонах.

— Гандон ты и есть, штопаный. Каза-ак, — Слонок грохнул кулаком по собственной ляжке. — Десять штук баксов. И не пялься глазами бешеной кобылы, я не хохол и не кацап на твоем хуторе, где ты с приходом Горбача с Ельцой возомнил себя господином. Господа-а, хрены собачьи, а не сыны казачьи…

Бригадир сунул руку за спинку кресла, выдернул из специального кармашка длинноствольную “Беретту” и взвел курок. Налитые кровью белки выкатились из орбит, они полностью закрасились темно-коричневым цветом. Скирдач невольно откинулся назад, сидевший по левую руку посланец Перс, ухмыльнулся и отвернул в другую сторону армянский свой нос. Сцена с минуту напрягала надсмотрщиков за работой валютчиков и сшибал рангом пониже, находящихся в гостиной загородной виллы Слонка. Так император Петр Первый, сошедший лет триста назад на донской берег, пугал местных атаманов перед взятием турецкой крепости Азов. Но тогда без крови не обошлось, император, выдернув из ножен не азиатскую шашку, а европейскую сабельку, полыхнул ею в воздухе и покатилась под его ноги бедовая голова первого казачьего атамана. Потом пришла очередь еще нескольких. Лишь после кровавой экзекуции император указал концом сабли на крепость Азов. Взяли, распотрошили так, что тысячелетний дух туретчины растворился бесследно в теплом азовском бризе. Но Леха Слонок не спешил делать дырку в казачьей башке, хотя Скирдач упустил рыбину, сравнимую разве что с белугой, ставшей редчайшей в водах Приазовья. Он, повертев перед носом помощника “Беретту”, поставил ее на предохранитель и сунул снова за спинку плюшевого кресла.

— Ты знаешь, за сколько один из валютчиков приобрел у мужика этот знак с другими золотыми цацками? Не дергайся, я тебя просвещу, — упредил бригадир Скирдача. — За десять тысяч рублей, когда нынешняя сотка баксов стоит чуть больше трех тысяч рваных. Как ты считаешь, о чем говорит данный факт?

— Он не ведает, что творит, — подсказал Перс, сидящий сбоку.

— Вот именно, пастух не знает цены вещам, которые начал возить на базар, — Слонок не оборачиваясь согласно кивнул головой. — Он тащит не по системе, когда стараются сначала сбагрить что подешевле, потом что подороже, а после самое сердцу дорогое, чтобы было чем жопу прикрыть. Мужик волокет то, на что упал его взгляд: медали со звездами, монеты с георгиевскими крестами, с кольцами. Упадет глаз на медную старинную ложку, приволокет и ее. Орден “Виртути Милитари”, от которого ты чуть не усрался, отлит из обыкновенной бронзы и позолочен, поэтому и цена ему всего шестьдесят баксов. Хотя вещь редкая, может пойти за более высокую цену, если продавать ее за границей.

— Дела! — Скирдач продолжал ошалело ворочать толстой шеей. — Как же теперь быть?

Бригадир встал, прошелся по гостиной взад-вперед, шестерки, сидящие в креслах, не сводили с него настороженных глаз. Посреди зала был накрыт богатый стол на десяток персон, на нем была только выпивка и холодные закуски, но трапезу решили начать после обсуждения всех накопившихся вопросов. Слонок, подойдя к краю стола, плеснул из графина в рюмку прохладной водки, выпил, заел свежим салатом, затем направился к широкому евроокну, отодвинул от угла богатую штору. Через дорогу, в заваленной снегом пустынной роще, проглядывала между деревьями бывшая обкомовская дача, в которой проминал широкие кровати Филя Киркоров, назвавший сам себя королем российской эстрады. Чуть дальше, перед стеной высоток Северного жилого микрорайона, отблескивал льдом, отшлифованным метелями, зимний пруд. Сбоку тулился цыганский беспредел из двухэтажных дворцов с конями на покатых крышах, с коваными воротами, с табором полураздетых цыганчат возле собачьей будки. Слонок отвернулся в другую сторону, к радующим глаз разноцветным теремам новых русских с крытыми теннисными кортами и гаражами не на одну машину. Цыганская община его раздражала, доступа к наркотикам он еще не имел, несмотря на то, что они приносили баснословные прибыли. Он снова, полюбовавшись ландшафтом, развернулся к подчиненным:

— Как быть, спрашиваешь? — спросил он, насупившись. — Докопаться, чем разжился Коца у мужика, во что бы то ни стало, самого валютчика пальцем не трогать, не та фигура, над которой можно поиздеваться. Так и передай своим шестеркам, — он указал рукой в сторону Скирдача. — Сам Хозяин уже заинтересовался инцидентом, не хватало плодить в наших рядах кровную месть. А Коца пойдет на нее запросто, и выследит, и вопрет по самые некуда. Нужно выбрать время и съездить на этот долбаный хутор самим. Вырядить кого из парней в скупщика старины, пусть того пастуха он прощупает.

— Не клюнет, есть такие люди, что режь на куски — слова не скажут, — авторитетно заявил Перс. — Отморозки с рождения.

— Хуже тебя, что-ли? Только ты у нас не такой, — Слонок стрельнул в него темными зрачками, криво ухмыльнулся. — Свою шкуру дырявить не рискнешь, а если дойдет до дела, подставишь кого подурнее.

Перс зыркнул исподлобья на бригадира, но смолчал, сегодня Слонок был явно не в духе. А тот прошел к плюшевому креслу, упал в него и расставил ноги:

— Короче, пацаны, этот пастух заварил такой кипеж, которого не бывало у нас со времен начала приватизации. Подошел до меня Асланбек, и начал мягко так интересоваться, что за нагрудный знак выкупил валютчик, и почему вокруг него столько разговоров. Я сказал, что сам не знаю, как вы думаете, он мне поверил?

— Асланбековы джигиты на рынке только что слили несколько десятков тысяч фальшивых баксов. Им кто-нибудь слово сказал? — ввернул Козырь, сидевший особняком, опять смесь армяна с русской. Он контролировал незаконные скупки драгметаллов при ювелирных магазинах вокруг базара. — А ведь это не Чечня, а территория России. Чеченцы, ингуши, азеры, таджики… когда мы будем хозяевами на собственной земле?

— Из тебя хозяин как из Спартака господин, был такой его величество раб. Ты сам из тех же метисов, — зло прошипел бригадир сквозь зубы. — Тебе не ведомо, кто этих черных здесь прикармливает? В квартиры прописывает, работу предоставляет, немерянные дотации выплачивает? Вон сидит казак, тоже хозяин в Области Войска Донского, земляки в его хуторе на чеченов поднялись, враз БТРы пригнали, и застучали из крупнокалиберных РПД поверх голов. Чьих?

— Казачьих, — сплюнул Скирдач. — Звери весь скот увели за ставропольскую черту, наших девок поизнасиловали, а спецназ на станичниках отыгрывался.

— Так с какого хера вы дожидались спецназа, опять показушную игру устраивали, что обеими руками за родную Советскую власть? — крупнотелый Беня, сам из кубанских казаков, хохотнул в полный голос. — Отвернули бы чехам бошки до приезда силовиков, и шито-крыто. Хэ-т, донцы — молодцы!

— Да я тебе харю разобью, — вскинулся было Скирдач. — Всю вашу Кубань затопили криволапые армяшки, Армавир объявили древней столицей своего Айастана, а ваша Рада пальцем не шевельнула. Тыкаешь в меня, мурло хохляцкое, мы не забыли, как вы в гражданскую нас не поддержали, а поволоклись красными штанами.

— А чего вас поддерживать! Заведете канитель, сами же ее сто лет расхлебываете.

— Базар не по делу, все казаки испокон веков служили царю и отечеству, то есть, действующему правительству. Еще Стеньку Разина вспомните — бригадир стукнул кулаком по колену. Затем властно ткнул пальцем в Скирдача, в Козыря, и в Метлу, собирателя рыночных сплетен. — Ты, ты и ты должны выяснить, кому Коца скинул царские цацки, за сколько купил, какие за сколько толкнул. Проследить за Микки Маусом, он копейки в казну не отстегивает, а примазался к валютчикам и скупает у них раритеты, как так и должно быть.

— За его спиной Пулипер, а он трется с верхушкой области, — подключился Перс снова. — Что с законодательной, что с криминальной.

— Значит, достать, чтобы сам свалил, — опять завелся Слонок. — Повторяю, до Нового года послать гонца к пастуху в хутор, разузнать о самом пастухе, о его семье, и о том, где берет цацки. Второе, не спускать с Коцы глаз ни днем, ни ночью, пока забыть, что он отмудохал членов группы Скирдача. Третье, разнюхать, чем промышляет в настоящее время этот жиденок Микки Маус, если они встречались с Коцей, выяснить, чем встреча закончилась. Даю два дня на исполнение, — он снова пристукнул кулаком по своей ляжке, выдержав небольшую паузу, продолжил, окинув соратников тяжелым взглядом. — На днях мы провели операцию по закупке оружия. Не забыли, что с Пархатым, бригадиром золотого рынка с Нахичеванского, стрелку никто не отменял? Она назначена сразу после Нового года. Отвечал за оружие Крохаль, он съездил к чехам, привез десяток стволов. Только вопрос — каких?

— Что заказали, то и привез, — басом откликнулся Крохаль, похожий на деревенского увальня. — В том числе несколько автоматов АК-74 в десантном исполнении.

— Семьдесят четвертых или сорок седьмых? — бригадир продолжал со вниманием рассматривать гостей.

— Семьдесят четвертых, все они еще в оружейной смазке, — пожал плечами увалень. — А что?

— Ты в армии служил?

— Приходилось.

— В каких войсках?

— Какая разница, я оружие знаю от и до. В инженерных.

— Вот именно, из пяти штук пара автоматов сорок седьмые военного образца, подствольник не навесишь, даже если достанешь приспособление отдельно, — Слонок сдвинул брови. — Ты о чем думал, когда отстегивал бабки тем козлам?

— О том, как бы побыстрее ноги унести, — хохотнул метис Козырь. Посмотрел в сытое лицо Крохаля. — Если ты такой умный, то растолкуй, где у автомата находится цевье и для чего оно предназначено?

— Да я при тебе разрядил сотню пистолетных обойм с полусотней автоматных рожков. Совсем заматерел, что надумал насмехаться? — Крохаль вышел из себя. — Сделка проходила ночью, вокруг стрельба и все такое, могли по запарке и подсунуть.

— А ты заглотил. Напрашивается вопрос, зачем надо было ехать так далеко, когда военных складов достаточно в самом городе.

— Ты неправ, на каждом изделии выбит номер, — перебил Козыря Метла. — Отправляют по номерам, а по ним автоматы числятся в Чечне. Искать их в случае чего будут там.

— Там ищут с того момента, когда Лебедь с Масхадовым подписали мирный договор, и не оружие, а суммы денег, немерянные. А перед этим Паша Мерседес, лучший друг Лебедя, продолжил дележ военного имущества на территории самой Чечни. Но самое главное, что цевье у девочек располагается между ногами, — не преминул Козырь догнать шар в лузу.