Атаманский клад

— Меня не колышет, кто какой договор подписал и где находится цевье, — прервал перепалку Леха Слонок. — На рынке контроль должен быть жестким, чтобы на наш пирог ни одна падла из приблудных не разевала пасть. Базар окончен, ты, Крохаль, меняй где хочешь сорок седьмые на семьдесят четвертые, сроку тебе неделя. А сейчас к столу.

Бригадир, включив отключенный мобильник, встал с кресла, остальные присутствующие последовали его примеру. Кто-то из обслуги завел негромкую музыку, из боковых дверей показались девочки, одна из них сразу повисла на шее у похотливого Метлы. Очередной кутеж, ни к чему не обязывающий, но имеющий четко прослеживаемую цель теснее сплотить собравшихся, начал неторопливую раскрутку.

Глава пятая.

Автобус, шедший впереди легковушки, то набирал скорость до восьмидесяти километров в час, то начинал елозить по дороге как электрический утюг, сдвинувшийся по фазе, его подбрасывало на российских ухабах мешком с промороженной картошкой. В декабре после пяти часов вечера уже темно, и вишневый “ДЭУ-эсперо”, собранный в Таганроге, вели за собой невзрачные габаритные огни на отечественной колымаге. За окнами, разрисованными морозцем, отсвечивала бесконечная мелеховская степь, но в салоне было тепло, за спинкой заднего сидения негромко цокали динамики. Эти корейские машины, только канареечного цвета, приспособили под такси, и горожане поначалу обегали их стороной. Но теперь начали привыкать, следуя примеру земляков-челноков с туристами, помотавшимся по заграницам, насмотревшимся в парижах с римами на точно такие, канареечные. Как сказал бы мудрый отшельник — потихоньку образуется все.

— До какого места мы будем вести этого пастуха? — подал голос хозяин машины, друг Микки Мауса. — До развилки от Раздорской, или до самого его база?

— Желательно было бы до его дома, до хлева с коровами, свиньями и курами, — откликнулся Микки Маус полусонно. — Но исходя из того, что сейчас машины от станицы до выселок не ходят, а может, не ездили вообще, придется довести до развилки, на которой он сойдет с автобуса. Главное, чтобы мужик сам обозначил путь к себе домой.

— Решение правильное, — согласился Коца. — Во первых, дороги в степи сровняло, вряд ли ползают и трактора. Во вторых, было бы странным ехать вслед за пастухом. Это чудо природы предпочтет сдохнуть под колесами, нежели волочь нас на своем хвосте.

— Если удастся выяснить направление, то подбираться к его усадьбе, чтобы начать кропотливую слежку, нужно будет незаметно. Куда ходит, в каком месте ковыряется, где вертит чаще всего башкой по сторонам. Наверное, у него имеется выводок собак, тоже проблема. Изучение обстановки растянется не на один день, а если так, то придется дело отложить до весны.

— Ни в коем случае, я видел, как разгорелись у него глаза при виде пачек денег, — запротестовал Коца. — Сами бабки ему не нужны, их тратить некуда, но на Новый год может приехать дочка. Скорее всего, единственная, вкусившая столичной жизни и начавшая воротить нос от родителей, от хлопотного хозяйства с коровами и свиньями. А дочка, это радость, это тревоги, заставляющие жить ради нее, возня с малыми внучатами. Вот ее задобрить надо обязательно, иначе она забудет дорогу в родительский дом. А кому охота встречать старость в одиночестве.

— Все верно, — согласился Маус, задумчиво огладив подбородок. — Он понимает, что тех денег, которые получил за цацки, мало, и не приложит ума, что делать с найденным кладом. Дочка, если она знает про драгоценности, видно, пошла в отца — дуб дубом. В противном случае он не завертелся бы вьюном между выселками и Ростовом, а давно отвез бы часть изделий в Москву, где возможностей гораздо больше. Кстати, он ничего не сказал, когда еще раз наведается на рынок?

— Обещался как-то неопределенно, серединка недели от Нового года, — вспомнил Коца разговор с мужиком. — Надо посмотреть по календарю, в какой день наступит праздник и от этого дня отступить на серединку. Получается, если перевести на человеческий язык, в среду перед Новым годом.

— Значит, в понедельник, в крайнем случае, во вторник мы обязаны быть на его базу и смотреть за ним во все глаза, — сделал умозаключение рассудительный Микки Маус. — К драгоценностям он вряд ли раньше притронется, потому что навестить дом могут кто угодно. И за печкой мужик ничего не держит, чтобы домашним не было соблазна лишний раз поглазеть на добро, еще на виду что останется, или под половицу закатится. Я стараюсь рассуждать как он.

Автобус сделал поворот, проехал по мостику через неширокий ерик, снова набрал скорость. Водитель “ДЭУ” послушно завернул за ним. Вокруг по прежнему отблескивала под холодными звездами заснеженная ровная степь, ни огонька, ни строения. Казалось, пространство, залитое синеватой тьмой, было безжизненным всегда, а пастуху до своей кошары еще предстояло с деньгами за пазухой прошагать по ледяной пустыне какое-то расстояние. Воистину, поставь русского и еврея на краю Северного полюса и предложи обоим пройти насквозь этот путь. Дорогу осилит русский с детским самообманом, не покидающим его всю жизнь. Еврею самомнение в таком случае не поможет.

— Ты в курсе, что тебя Леха Слонок искал? — повернулся Маус к валютчику.

— Вместе со Скирдачом? Догадываюсь, — усмехнулся Коца. — Пришлось малость попрессовать шестерок в переходе на Буденновском. Они перехватили пастуха.

— Ничего не выгребли?

— Не успели, остался бы мужик на бобах.

— Так вот, это мелочи, — посерьезнел подельник. — Тот пидор, который выпас тебя во дворе института, наговорил Слонку с три короба.

— Я интересовался, он ничего не видел.

— Ошибаешься, у него был театральный бинокль, маленький такой, — Маус показал на пальцах размеры бинокля. — Может быть, что-то и не различил, но того, что надыбал, вполне достаточно для начала действий против тебя.

— Вот мразь, овцой притворился. Я ему еще бабки отбашлял, сто рублей.

— Сотни рваных за подобные цацки мало, и ты это знаешь, — усмехнулся собеседник. — Поэтому предполагаю, что в автобусе вместе с твоим пастухом едет представитель от Слонка.

— Не может быть! — вскинулся было Коца. — Я довел мужика до дверей Дома крестьянина, подождал немного, и только потом вошел в рынок.

— А шестерки из базара выходить не собирались, они следили за своей жертвой из самой гущи народной, так же поступили на автовокзале. Моя догадка, когда доедем до нужного места, может или подтвердиться, или пролететь фанерой над Парижем. И еще одно, Слонок полностью ударился в отморозку, поговаривают, что заключил негласный договор с чеченской группировкой, специализирующейся на камешках. Ну и на самом лучшем тоже, из драгметаллов в первую очередь. Он способен подключить этих гамадрилов.

— Каждый чеченец, по заверениям дудаевых, басаевых и прочих хаевых, генерал и морпех в одном лице, — гоготнул за рулем водитель. — Жаль только, что никто не видел, как эти боевики усирались под нашими парнями в самашках с галашками.

— Ты там был? — спросил валютчик.

— На первой чеченской, хочу на вторую пойти. У нас чувство мести тоже в генах заложено, ни один, с кем я воевал, не в силах простить унижения от первобытной мрази. А с чего ты спросил?

— Ради спортивного интереса.

— Слышь, Коца, поговаривают, что ты…

— Когда поговаривают, тогда надо креститься, — грубо оборвал валютчик водителя.

В салоне автомобиля наступила тишина, Микки Маус, увидев, что продолжения разговора не будет, начал устраиваться поудобнее. Водитель облапил рулевое колесо и немного подался вперед, Коца откинулся на спинку заднего сидения. За окнами изредка проносились небольшие группы фонарей или стена из черных строений, ровно гудел мотор, поцокивали колонки, разведенные по сторонам. Теплое спокойствие действовало расслабляюще.

Так продолжалось до тех пор, пока водитель не ударил по тормозам, он, не заглушая двигателя, моментально переключил дальний свет на подфарники. Автобус помаргивал габаритными огнями метрах в двухстах впереди, он остановился на обочине, возле пары бетонных столбов. Яркая луна освещала безжизненное пространство, невольно на ум приходили гоголевские “Вечера на хуторе близ Диканьки” с летающими на метлах чертями и ведьмами. Казалось, в заброшенных этих местах нечистой силы только и не хватало. Коца протер глаза кулаками, подался вперед, из дверей автобуса, наконец, вывалился знакомый Карлсон со скотного двора. Постояв немного, отодвинулся к широкому заду машины, взялся оправлять полы брезентового плаща. Вслед за ним вышел еще один мужчина лет за тридцать, в короткой дубленке. Он забежал на другую сторону автобуса, крикнув что-то водителю, начал расстегивать ширинку, но было видно, что не очень торопится. Пастух тоже не спешил становиться на свою тропу, оба чего-то явно выжидали.

— Выключи весь свет, — попросил Микки Маус. Когда автомобиль со всех сторон обступила синеватая мгла, повернулся к валютчику, кивнув подбородком вперед. — Видишь мужчину в дубленке? Это посланец от Лехи Слонка, он нарочно не спешит поссать, ждет, по какому пути тронется твой мужик, по правому боку, или по левому. Хреново, что обе дороги заровняло метелью, одни ледяные бугорки.

— Что ты хочешь этим сказать? — вскинул голову Коца. — Думаешь, что разведчик пойдет за пастухом?

— Ни в коем случае, — подельник отрицательно мотнул длинным носом. — Он только запомнит этот путь и снова залезет в теплый автобус. Его наверняка в каком-нибудь городке или рабочем поселке поджидает легковой автомобиль с сообщниками. Или он едет вслед за нами, исключать подобный вариант тоже нельзя. Тащиться за мужиком бестолку, какому дураку захочется в этой глухомани подвергать свою жизнь опасности из-за нескольких тысяч рублей.

Пастух не трогался с места, мужчина никак не мог опорожнить мочевой пузырь, автобус не закрывал двери. Наконец, мужчина резко сказал что-то пастуху, наверное, послал матом за то, что мешал ему помочиться. Тот перевернулся на месте ванькой-встанькой и по едва заметной тропе между двумя бетонными столбами засеменил в степь. Через пару минут мужчина, застегнув ширинку, бросил долгий взгляд в сторону “ДЭУ-эсперо”, притулившейся к обочине, обогнул автобус и запрыгнул в двери. И все пришло в движение, рейсовик тронулся с места, “ДЭУ” вспорхнула мотором, а пастух прибавил ходу.

— И нам пора со спокойной душой возвращаться в Ростов, дорога пастухом помечена, его кошару найдем по тем же мерзлым гребням. А если что, язык доведет известно до чего, мир не без добрых людей. Врубай скорость, — Микки Маус кивнул водителю головой, вытащив из кармана небольшую записную книжку, он внизу отметки о начале пути проставил новые показания счетчика. Постучал авторучкой по картонной обложке, — Первый этап нашей славной аферы позади, этап второй обсудим дома, в спокойной обстановке.

— Если дадут возможность, — негромко закончил валютчик его речь.

— Если дадут возможность, — не стал подельник спорить.

Водитель круто развернул машину, устремился по пустынной дороге в обратный путь. Навстречу где-то через полчаса попалась мощная “Тойота”, прущая на полной скорости со всеми включенными фарами, подфарниками и подсветками. Пришлось прижиматься к самой обочине, иначе столкновения было не избежать. Скорее всего, шофер и пассажиры “Тойоты” плавали в винных парах и в клубах дыма с примесью пахучей марихуаны. ‘Тойота’, обдав “ДЭУ” ураганом снежной пыли, врезалась с ревом в бесконечное пространство, мигая множеством разноцветных огней.

Глава шестая.

Бригадир на другое утро сидел в просторном кабинете начальника уголовного розыска рынка и обстоятельно докладывал о работе, проделанной за вчерашний день. Хозяин, положив руки на канцелярский стол, внимательно слушал своего помощника. Это был мужчина выше среднего роста, широкий в плечах, с густой темной шевелюрой на квадратном черепе, с мощным подбородком. Толстые пальцы поросли густым волосом. Он, засадивший Слонка за непослушание на десять лет в тюрьму на Богатяновском спуске, снова призвал того к себе через восемь месяцев. Для этого понадобилось подключать самые влиятельные конторы. Впрочем, особого труда это не составило, головка правоохранительных органов, включая городскую и областную администрации, не брезговали куском пирога от центрального рынка. Кусок был солидным, несмотря на то, что в городе и в области имелись места с уловом побогаче.

— Асланбек успешно слил фальшак, бльшую часть паленых баксов заглотил рынок теле и радиоаппаратуры в парке Горького. Челноки уже забронировали автобус, чтобы ехать в Москву за очередной партией. Еще часть баксов чечены сбагрили у нас на вещевом рынке. Одна группа вещевиков поедет за товаром в Турцию с Польшей, вторая тоже в Москву, на Динамо с Измайловским. Остальной фальшак распихали по мелочам, из валютчиков влетел на пять штук только Беня, его предупреждали, он впаялся на стороне, за пределами рынка. Но баксы все равно чеченские. Снова высокий худой мужик за шестьдесят лет принес несколько золотых червонцев, похоже, пропивает родительское наследство. В квартире ничего ценного, монеты держит, наверное, в банковской ячейке. Беглый солдат предлагал одному из менял “ТТ”. Когда его попытались развести, рванул вдоль рядов и затерялся среди покупателей на развале сантехники с другими мелочами. Принесли два ордена Ленина, другие серийные награды, юбилейные медали. Глушака, скупщика валюты в больших количествах, вчера не было. Продали несколько редких монет, не паленые, из петровских и екатерининских. Золотые испанские дукаты, гульдены, пиастры, они поддельные, как царские ингушские червонцы, этих по рынку до сих пор гуляет вагон. Камешки которую неделю никто не приносит. Короче, день, если не считать пастуха с императорскими цацками, ниже рядового.

Слонок, закончив доклад, смотрел некоторое время на Хозяина в ожидании приказа на дальнейшие действия. Затем откинулся на спинку раздолбанного стула, запахнул полы теплого полушубка. Начальник уголовки продолжал вертеть в мощных пальцах авторучку, внимательно изучая цветной колпачок на ней. Вздохнул, не высмотрев ничего интересного, спросил обыденным голосом:

— Какая из монет самая интересная?

— Кажется, Екатерина Первая в траурной рамке, ну, с траурным портретом. Нумизматы считают ее наиболее редкой из всех, но она стоит тоже недорого.

— Сколько?

— Около трехсот баксов, если в отличном или хорошем состоянии. Смешно говорить, что редкость, — ухмыльнулся бригадир. — Валютчики такую сумму наваривают за день на перекидках.

— Для тебя смешно, ты имеешь в день в несколько раз больше, мог бы скупить за один присест все петровские и допетровские рубли. Но они тебе без надобности, а некоторые по ним сходят с ума, — Хозяин с сарказмом посмотрел на своего подопечного. — Дело не в том, сколько стоит вещь, а в ее значении для коллекционеров. Кстати, по моим сведениям, самая дорогая монета в один рубль, петровская, год выпуска тысяча семьсот четырнадцатый. И ценится она, если в отличном состоянии, всего в шестьсот пятьдесят баксов. Так?

— Не знаю, надо заглянуть в каталог.

— А Ван Гог продавал свои картины за бесценок, лишь бы хватило на кусок хлеба. Сейчас пейзажи с подсолнухами его кисти стоят миллионы долларов.

— Никто не спорит, — заткнулся бригадир сразу. — Я к тому, что каждому свое.

— Вот суки фашисты, как четко подметили, — гоготнул Хозяин на замечание. — Точнее не придумаешь.

— Да уж, тут они были мастаки.

— Но я хочу привести еще одно высказывание. Только ты пошире уши растопырь, потому что оно касается и нас с тобой. И немцы останутся в жопе.

— Я весь внимание, — напрягся Слонок.

— У дурака одна дорога — намолачивать бабки. Купить можно все, но под каждым купленным будет стоять фамилия чужая.

Начальник уголовки со значением посмотрел на шустрого своего помощника. Тот продолжал сидеть молча с тупым выражением на лице, лишь круглая морда покраснела еще больше.

— Опять же говорю — неважно, — снова хохотнул Хозяин, хлопнув широкой ладонью по столу. Посерьезнел. — Больше ничего интересного не произошло?

— Я бы доложил, — Слонок вышел из состояния задумчивости, необычного для себя. Он привык буквально все вершить с кондачка. — Как там работают опера по Тутушке, которого недавно замочили? Ничего не надыбали?

— Рано еще, — сказал Хозяин неожиданно резко, бросив авторучку, он облокотился о столешницу. — Кстати, об этом валютчике я хотел бы расспросить поподробнее: когда он пришел на рынок, откуда сам, что говорят товарищи по поводу его убийства. Слишком уж неприметный.

— Из местных, валютой стал заниматься около года назад, ни к кому с распросами не лез, и его не трогал никто. В тот день пошел с клиентом обменивать крупную сумму баксов не в ларек на территории рынка, а в свою машину, которую парковал на Тургеневской. По моему тысяч восемь, такой идет базар. Там его и грохнули.

— Видел кто-нибудь из валютчиков этого клиента раньше? Смогли бы они обрисовать его поточнее, кроме мимолетного портрета, который менялы с торгашками подсунули операм из убойного?

— Что операм известно, то и все, я уже прощупывал. Морда вроде славянская.

— Ты помнится говорил, что Сорока выкупил у деревенского мужика нагрудный знак с портретом Петра Первого?

— Точно, он же стал на рынке предлагать его сначала Чоху, нумизмату за прилавком перед рыбными рядами. А когда Чох ошалел от предложения, Сорока замкнулся и на другой день вышел на самого Пулипера. От него пошла обратная волна разузнать, кто сдал этот значок.

— У меня другие сведения, первым у пастуха выкупил нагрудный знак этот неприметный Тутушка, — осторожно проговорил Хозяин. — У себя держать не стал, а продал Сороке за несколько тысяч рублей. Тот, в свою очередь, предложил раритет нумизмату.

— Откуда информация? — насторожился было бригадир, и сразу потух, вспомнив, что сам заставлял валютчиков писать заявления на сотрудничество с базарным отделением уголовного розыска. — Вполне возможно, у Тутушки уже не спросишь, а Сорока, как я понимаю, успел вам доложить про все.

— Мне Сорока ничего на своем сраном хвосте не приносил, есть другие источники. Ты не догадываешься, к чему я тебя подталкиваю?

— Пока нет, — бригадир сморгнул тяжелыми веками, зашарил темными зрачками по меховой куртке начальника уголовного розыска, словно надеясь наткнуться на подсказку. И вдруг прищурился, откинул голову назад. — Той цацкой, которую приобрел Сорока или Тутушка, или кто-то из менял, интересовался Асланбек… Мать честная, я об этом как-то не подумал.

— Думать надо не только на горшке, а никогда не поздно, — Хозяин снова взялся вертеть авторучку в волосатых пальцах. — Сейчас тебе забот прибавится, чеченская диаспора самая закрытая из всех. Но я не думаю, что виной гибели валютчика стали только доллары, поэтому усиль контроль за чехами, каждый их шаг должен быть известен. Кто имеет с ними тесный контакт, особенно из твоих знакомых славянской национальности, подключай тоже. Если что, не стесняйся, прикрытие будет обеспечено.

— Да твою ма-ать…, — не мог придти в себя Слонок, сжимая крестьянскими ладонями коротко стриженную голову. Он взялся вслух раскручивать ситуацию, проясненную Хозяином. — Получается, что этот мужик привез новые цацки, поискал Тутушку, а того уже грохнули. То есть, менялу пасли все это время, не вытерпели до нового появления пастуха каких-то пары часов. Тот подался искать другого валютчика, а на пути как раз оказался Коца. Теперь Сорока и Коца тоже ходят под дулами пистолетов?

— Вполне может быть, — не стал разочаровывать его Хозяин. — Но обоих предупреждать пока не стоит, чтобы не поднять кипеж раньше времени. Ты узнал, что выкупил у мужика в этот Коца последний раз?

— Или полный Георгиевский бант, или набор из трех крестов, два из которых золотые. Еще какую-то звезду… с мундира, похоже, с камушками. Несколько золотых монет и кольцо, тоже с камушками.

— Предлагал кому-нибудь?

— Никто не видел. Отметелил наводчиков Скирдача и помог мужику уйти. Но того мы выпасли, проводили почти до порога в его кошару на заброшенном хуторе. А Коца как в воду канул, и сегодня его нет на месте.

— Пора тревожить самого Пулипера, глядишь, расколется за нагрудный знак с Петром Великим, если шепнуть на ушко, что тот при всех раскладах останется у него. Подобные подарки старины выплывают нечасто, — начальник уголовного розыска поднялся со стула, давая понять, что остальные действия пришло время перемещать на место основной работы бригадира. Добавил вскочившему помощнику с нотами жесткости в голосе. — С этого момента каждый шаг членов бригады Асланбека должен быть зафиксирован. Как и любое телодвижение Коцы, Сороки, Мауса и всех, с кем успел соприкоснуться этот пастух с заброшенного хутора. За все отвечаешь своей головой. Со Скирдача спрашивать нечего, если надумает залупиться против Коцы, сверни ему шею раньше. Самого Коцу найти немедленно и не спускать с него глаз. Любую весть по этому делу без промедления мне на сотовый.

Слонок за дверями ментовки попер танком на толпу, податливую силе. Валютчики с барсетками под мышками выстроились на главном проходе вдоль деревянного помоста. Бригадир, не обращая ни на кого внимания, притормозил у щупловатого Сороки, тот, перехватив пачку баксов посередине, пересчитывал пальцами купюры достоинством в сто долларов. Закончив, бросил их в барсетку, выгреб взамен груду пачек из российских рублей, запечатанных разноцветными банковскими лентами. Слонок уже хотел его окликнуть, когда в конце ряда зеленых палаток грохнул выстрел, за ним второй. Рынок, заполненный народом, на событие прореагировал слабо, продолжая вариться в собственном соку, лишь череда валютчиков повернула головы в ту сторону. Бригадир постоял немного, затем пошел за патрулем в бронежилетах, рванувшим через толпу с короткоствольными автоматами в дополнение к ненадежным “Макаровым”. На перекрестке распластался на притоптанном снегу мужчина спортивного вида лет под тридцать. Охотничий нож остался бездействовать в откинутой руке. Из небольшой толпы, окружившей тело, неуверенно потыкали старшему патруля в сторону задних ворот, куда скрылся стрелявший. Менты заторопились туда. Слонок, оценив обстановку, равнодушно передернул вислыми плечами, одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что замочили предпринимателя с периферии, успевшего выручить деньги за машину картошки, капусты, свеклы, или за несколько мясных туш. С такими долго не церемонились, распродался, отказался отстегнуть положенное землякам-отморозкам, получил пулю в лоб. Но случай был непредвиденный, в самом рынке подобные разборки между конкурирующими группировками исключались. Ментовский беспредел запечатал все входы и выходы территории базара мобильными группами патрулей, состоящими из трех ментов. Бригадир снова вернулся к Сороке, тот подпрыгивал на месте, стараясь перебороть небольшой морозец. Ледяной циклон, порисовавшись пару дней, покинул пределы области. Близкие теплые моря, Азовское и Черное, размягчали любое полярное дыхание, делая погоду сырой и промозглой, переносимой с трудом даже закаленными сибиряками.

— Что нового? — обратился без предисловий бригадир к валютчику, нависая над ним глыбой. — Выкладывай, что успел урвать и кто чего предлагал.

— Только баксы, только баксы, — зачастил щупловатый Сорока. — Армяне предложили еще “кардинала” на триста граммов. Но ты же знаешь, Алексей, у них даже гандоны паленые, не только лекарство от СПИДа. Не успел я вытащить надфиль, чтобы сделать запил на одном из звеньев, как черная свора чуть меня на портянки не порвала. Мол, такую вещь решил испортить, отвечать за это будешь. Пришлось послать по ихней матери, цепочку отлили, ясный хрен, из серебра или вообще из меди, и покрыли золотой пленкой.

— Больше никто не подходил? Подозрительного ничего не заметил?

— А что случилось?

— Я к слову, если что покажется, дай знак.

— С Петром Первым разобрались?

— Херня, — отмахнулся бригадир, прояснять обстановку в его планы не входило.

— А кого там сейчас замочили?

Слонок исподлобья взглянул на Сороку, направился к выходу с базара. Пройдя между рядами корейцев, торгующих овощными приправами, он завернул на ряды оптовиков с печеньями и конфетами, с разложившими красиво гранаты, хурму, инжир и урюк кавказцами и азиатами. Коцы на обычном месте не оказалось. Бригадир, машинально взглянув на часы, заторопился к своему джипу. Осталось поинтересоваться у Асланбека, как у того идут дела в казино на центральной улице, принадлежавшем чеченцам. Слонок в сердцах чертыхнулся, хотя сам не отказался в свое время от сближения с ним. Вот крепколобая нация, похожая на скользкий бараний мосол — не ухватишь, не угрызешь, одним ударом не разобьешь. Но как говорится, ничто не вечно под луной, и волков ныне в лесах и степях вряд ли днем с огнем отыщешь. А если наткнешься на серых, за свою шкуру опасаешься уже не так, потому что знаешь, что этих сами люди оставили на развод. Они давно, как вид исчезающий, занесены в красную книгу.

Глава седьмая.

В казино в бывшем дворце Строителей, напротив губернаторских хором на центральной ростовской улице, было тепло и уютно. В роскошном баре негромко играла музыка, улизливый бармен с маской вежливости, застывшей на лице, извивался от уставленного бутылками зеркального бара к стойке, обитой дорогими породами дерева, ловко проталкивая по ней небольшие и ребристые стаканчики со спиртным. Слонок, прежде чем пройти в зал с игровыми столами, показал бармену два пальца. Тот кивнул, и не успел бригадир взгромоздиться на высокий стул, как двойная порция коньяка уже покачивалась перед ним расплавленным янтарем в граненом стакане из чешского стекла. Отпив сразу половину, Слонок бросил вокруг быстрый внимательный взгляд. Здесь ничего не изменилось, те же роскошные азиатские шторы над европейскими дверями с позолоченными ручками, та же хрустальная нелепая люстра над французскими утонченными бра на стенах, выкрашенных в темно-коричневый цвет. И та же красочная картина, нарисованная художником из местных, на которой был выписан Шамиль, имам Дагестана и Чечни, в папахе из молодого ягненка, перевязанной белой широкой лентой. Он восседал на благородном коне на фоне родного аула Гуниб. Бригадир видел в комнате для высоких гостей за игровым залом еще одну картину с изображением национального героя горцев. На ней уже престарелый имам спешил по крутой горной тропе в Мекку, святыню для всех правоверных. Но, видимо, Аллах не захотел узреть его там, старик по дороге свалился с лошади и умер в Медине.

— Какие гости решили посетить наш убогий приют, — раздался за спиной знакомый протяжный голос с ласковыми нотами в нем. Наверное, кто-то из продажной обслуги успел доложить Асланбеку о приходе бригадира валютчиков с центрального рынка. — Почему сразу не ко мне в тихий и уютный уголок с окнами на ухоженный двор? Разве к лицу такому человеку место за стойкой бара на входе? Пойдем, дорогой, мне тоже нужно с тобой поговорить.

— Иду, Асланбек, вот только коньяк допью, — ответил бригадир, бросая бармену десять долларов и поднимая стакан. — Я всегда заказываю эту марку.

— Я угощу тебя таким коньяком, который ты еще не пробовал, — пообещал чеченец, играя маской добродушия на широком волевом лице. — Прошу, окажи услугу и честь.

В зале с игровыми столами людей было пока мало. Несколько человек откровенно равнодушно следили за шариком тотализатора, летающим по кругу, не надеясь ни на выигрыш, ни на поднятие в связи с ним интереса к жизни вообще. Да и сами ставки оставляли желать лучшего, эти люди забрели сюда случайно, чтобы убить время. Настоящие баталии разыграются ближе к полуночи, когда в зал завалит кодла разодетых фирмачей и политических деятелей местного значения, втихаря контролирующих бизнес, до сих пор поднимающийся на ноги, и получающих немеряные взятки за подпись на нужной бумаге. И продолжатся они до самого утра. Тогда кто-то за одну ночь отстегнет в бездонный чеченский котел сотню тысяч баксов, может быть, не одну. Кому-то охранники, нанятые из числа русских беспредельщиков, разобьют морду прямо в зале, проволокут окровавленного мимо публики из якобы высшего света с крестьянскими темными харями, и выбросят в коридор с туалетами и помойными ведрами по углам. На улицу здесь выкидывали только залетных, не имевших хода дальше бара.

Асланбек, взяв бригадира за рукав, проводил его через зал к двери, задрапированной под окно в природу, ввел в небольшую комнату с низкой мягкой мебелью красного цвета. Посередине раскорячился инкрустированный стол на толстых ножках, служащий и для игры в нарды, и для подписания долговых расписок, и для коротких трапез. На стене висел большой восточный ковер, увешанный по всей площади старинным огнестрельным оружием, саблями и кинжалами в ножнах. Слонок, бросив полушубок на вешалку в углу, упал на край глубокого дивана, провел рукой по лицу. Он сюда приходил всегда с внутренним ощущением напряжения, несмотря на то, что дороги чеченских и русских отморозков пересекались довольно часто. Дела, которыми обе группировки занимались, мало чем отличались, грабили индивидуалистов, решивших вырваться из толпы, русских в основной своей массе. Асланбек, присев напротив, сказал что-то по чеченски. Один из джигитов в черном костюме, стоящих у двери, отправился исполнять приказание, второй занял место на стуле.

— Как твое здоровье, уважаемый? — поитересовался Асланбек.

— Пока терпимо, — ответил Слонок, сдерживая одышку от раздавшегося брюха. Было непривычно умещаться не на обычном стуле или в кресле с прямым сидением, а проваливаться куда-то вниз.

— Как семья, дети, родные?

— Все по прежнему, — отмахнулся бригадир от восточных витиеватостей. — Что там может измениться.