Атаманский клад

— Только ты просеки все, что нужно, — посоветовал Микки, выдергивая пачки денег из-под полы. — Я не к тому, чтобы по мокрому.

— У самого мысля мелькала, — сознался Коца. Он был уверен, что напарник не пойдет на убийство, но нация, к которой принадлежал Маус, была способна задумать оказию с вывертом не хуже дедушки Альберта по прозвищу Эйнштейн. — Ты подождешь здесь?

— Это место притоптано уголовкой. Я зайду до Каталы, если что, найдешь меня там.

— Заметано.

— Не мельтеши на виду. Тутушка довыпендривался, в морге отдыхает.

— Не понял, — притормозил Коца, чувствуя моментальный холодок по телу. — Кто его?.. Когда?

— Подался часа три назад с одним пидором на Тургеневскую, за территорию рынка, там стояла его крутая машина. В машине и грохнули, при обмене крупной суммы баксов. Он прислонился головой к стеклу, базарный патруль постучал дубинкой — ни ответа, ни привета. Открыли дверь, Тутушка и вывалился.

— Придурковатый какой-то… был. Говорили ему, не отходи от места работы, — Коца с досадой сплюнул.

— У всех у нас одна болезнь — ее величество расейская жадность. К тому ж, наживаться разрешили.

— Облава не по этому ли поводу?

— Запросто.

Коца выскочил из ворот, побежал по периметру автостоянки к месту, где оставил пастуха. Среди рядов машин маячил черный “Ленд Крузер” Слонка, бригадиру было все равно, что отморозки мочат его паству, а менты трахают ее во все дырки. Он попивал баночное баварское, заедая осетровым балычком, закладывая менял, и сам обирая их без стеснения. Коца влился в толпу на Московской, подходя к месту встречи, усек одного из шестерок Скирдача, вжавшегося в стену газетного ларька. Самого мужика на месте не оказалось, валютчик выругался, он не мог себе простить, что упустил такого икряного рыбца! Покрутившись возле ларьков, вскочил в автобус, идущий в его район, и вдруг в окно увидел пастуха со Скирдачом на другой стороне дороги, поодаль топтались шакалы, не успевшие обрасти шерстью наживы. Все стало ясно, теперь нужно было забыть эту удачную встречу и заняться созданием гарантий для собственной безопасности. Коца расстегнул замок на сумке, переложил в нее из-за пазухи пачки денег, полученные от Мауса, сунул сумку снова за отворот рубашки. Затем вытащил из кармана брюк выкидную пику, переместил ее в карман пальто. Встречи с бандитами в подъзде родного дома еще никто не отменял.

Глава третья.

На другой день он снова торчал возле главного входа в центральный рынок. Досада от незавершенного выгодного дела как возникла вчера вечером, так не отпускала до сих пор, заставляя озираться вокруг в надежде, что мужик объявится вновь. Время близилось к обеду, в глубине базара постреляли из пистолетов, наверное, менты наводили шухер в кавказских диаспорах. И вдруг Коце почудилась возле автобусной остановки знакомая фигура в брезентовом плаще поверх овчинного полушубка, в шапке ушанке и огромных валенках. Он мотнул головой, стараясь сморгнуть видение. Мужик стоял там, где его оставили вчера. Скорее всего, деньги имели для него большую ценность, нежели то, что было завернуто в тряпочках. Валютчик мигом пересек трамвайные пути.

— Пристраивайся ко мне, — подходя ближе, прошипел он. — И не оглядывайся.

— Почему? — не удивился мужик появлению валютчика. — Ты деньги принес?

— Полная сумка, — Коца оттопырил край, показал пестрые ребра пачек из купюр разного достоинства. — Иди за мной, куда сверну я, туда и ты. Понял?

— А далеко итить?

— Видишь шестиэтажный дом через проспект?

— Желтенький такой?

— Это институт, зайдем во двор и займемся делом. А здесь одни менты с сексотами.

— С кем? Сектанты, что-ли? — пастух засеменил сзади.

— Они самые, тараканы продажные.

— Эти истинные христопродавцы…

Коца сквозанул через дорогу, забитую автомобилями, запетлял в толпе, хриплое сопение мужика, похожего на беременное пугало, от него не отставало. Он еще раз перескочил перед потоком автомашин, нырнул в переходной тоннель, в нем можно было заплутать — столько выходов он имел. Валютчик направился в тот, который выбегал крутой лестницей к углу старинного особняка, приспособленного под институт. Менялы часто пользовались уютным его двориком за крепкими кирпичными стенами. Коца, выскочив из тоннеля наверх, оглянулся еще раз, один из сявок Скирдача пытался суматошно пролавировать между машинами. Все-таки вели, пидоры, но вряд ли кто из них знал про потаенное место, которое надыбали несколько менял из старой гвардии. За турникетом он сунул вахтеру денежный “талон”, кивнув пастуху, шумно переводящему дыхание, спустился по ступенькам к выходу во двор. Двор, заваленный ржавыми станками с деревянной тарой, был пуст. Мужик остановился перед дверями, затем высморкался, провел под крупным носом рукавом грубого плаща.

— Иди сюда, — позвал Коца из-за стопки деревянных ящиков, за которыми находился свободный пятачок со стулом посередине.

— Куда!.. А там никого нет?

— Ага, с кувалдой… Кому ты нужен, — чертыхнулся Коца. — Кресты целы? Давай еще раз посмотрим на них.

— Что глядеть, — мужик, протискиваясь вовнутрь, полез за пазуху. И отдернул руку. — Ты сначала деньги выложи, а потом будем разговаривать.

Коца расстегнул на сумке замок, шмякнул о поверхность стула несколько тугих пачек из купюр по червонцу, перетянутых резинками. Пока мужик разминал одну из их в заскорузлых руках, выглянул осторожно из-за ящиков, осмотрел двор. Показалось, входная дверь чуть приоткрылась, там как бы провели по воздуху осколком стекла. Он помнил, что лично закрывал ее за пастухом. Но может, отошла…

— Деньги, вроде, не фальшивые, — бурчал мужик себе под нос, передергивая плотный брусок. — Цветастые, похрустывают… На сгибах не ломаются.

— Кресты в кофейне не пропил? — во второй раз подогнал его Коца.

— Куда им деваться, — пастух сунул руку за отворот полушубка, развернул тряпку на сидении, рядом с пачками денег. Четыре “георгия” разом взялись отражать лучи после полуденного зимнего солнца. — Давай договариваться.

— Теперь успеем, — валютчик хмыкнул, забирая лоскут в руки. Он никак не мог заставить себя быть равнодушным. — Ты ночь где провел?

— В Доме колхозника, истратился, — пастух со значением надавил на последнее слово. — Да еще эти… разбойники выспрашивали, о чем мы вчера договаривались, да что я успел тебе продать. Пистолетами угрожали.

— А ты что ответил?

— Сказал, что отцову медальку продал, медную. Не поверили, все допытывались, откуда я, да как.

— Рассказал?

— Уссутся не пивши. Приехал, мол, в город, медальку продал, теперь селедочки, вот, куплю, сахарку. Папиросок, мол, а сам не курю.

— Отстали?

— Ушли, — пастух перевел дыхание. — Ты тоже зубы мне не заговаривай, называй свою цену.

— Я уже у тебя спрашивал, за сколько ты хочешь их сбагрить, — напомнил Коца, чувствуя, что нужно снова набираться терпения. — Еще не надумал?

— Это тебе надо думать. Ты цену назови, я прикину.

Торг повторялся словно сиамский близнец, сделки, подобные этой, могли проходить спокойно только в церквях, или после побоища, когда вечное стремилось перетянуть на себя одеяло с сиюминутного. Коца, чертыхнувшись в душе, назвал цену, с которой любой уважающий себя коллекционер постеснялся бы начинать торг. Но мужик и этому обрадовался, главным для него было само действие.

— Не-е, за такие деньги я лучше их в речку побросаю, — замахал он рукавами брезентового плаща. — Пусть раки позатягают их в норки.

— Раки темноту любят, а от крестов вода станет светлее, — заметил валютчик, скрипя зубами. — Я тебе живые бабки предлагаю, за железки, а ты ломаешься как красная девица. Добавляю еще пачку десяток.

— Тысячу рублей, что-ли? Один весь золотой, у второго тоже кружок золотой, два других совсем не железные. А может, и все золотые, сверху только забеленые. Я не согласный.

— Сколько же ты хочешь, опять миллион? — Коца стукнул кулаком по стопке с ящиками. — Или тебе миллиона уже мало?

— Было бы как раз.

— У меня таких денег нет.

Валютчик начал собирать пачки со стула, оставалось отмудохать пастуха в глухом дворе и не солоно хлебавши уйти домой. Грабить его было бы не с руки, по проспектам гоняли милицейские бобики, отслеживать смысла тоже не имело. Больше у него, скорее всего, ничего с собой нет, да и дома вряд ли что спрятано. Слишком живописует красоты, то роса на восходе солнца зерниночками, то горница от камней покрупнее огнями полыхает. Скоро сам, насквозь пропитанный дерьмом, заблагоухает французскими одеколонами. Коца перекинул сумку через плечо и шагнул к выходу из завалов из ящиков. Спасибо, как говорится, и на этом, давно таким наваром не баловали.

— Ты это куда? — мужик уцепился за рукав. — Ждал тебя, ждал, замерз как кобель без конуры.

— О чем с тобой толковать? — обернулся валютчик. — Я все нервы на тебя истратил, ты ж, блин, нулевой вариант.

— Говори да не заговаривайся, — пастух раскусил, что Коца плохого не сделает, и потихоньку настроился борзеть. Наверное, сама природа направляла их по такому вот пути. — Набавляй, и все четыре креста станут твоими.

— Сколько набавлять? — вяло поинтересовался Коца.

— А еще пачку зелененьких…Десяток.

— Не пойдет, — валютчик внутренне тут-же принял правила игры. — Если бы половину пачки, еще куда ни шло.

— Тогда проваливай, куда собрался, — засуетился мужик. — На меньшее я не согласный.

Коца сбросил сумку, отсчитал первоначальную сумму, уложил ее на сидение стула. Затем со смаком припечатал всю кучу зеленой пачкой десяток:

— Получай, живодер! Доволен?

Пастух подхватил прямоугольники, принялся торопливо пихать их за пазуху.

— Кто из нас живодер, еще неизвестно, а за меньшее никто бы не отдал, — бормотал он губошлепым ртом с белой накипью по углам. — Вот они, твои кресты, хоть жги, хоть рви, нам без разницы.

Коца развернул тряпицу, улыбнулся на ее содержимое и опустил во внутренний карман зимнего пальто. Вновь краем глаза схватил какое-то движение, показалось, что дверь чуть качнулась. Он подался было в ту сторону, когда пастух ровным голосом спросил:

— Остальное забирать будешь?

— Какое остальное? — валютчик обернулся к нему. — Ты ж сказал, что у тебя только в этой тряпке.

— Мало, что я наговорю. Смотреть станешь, или деньги кончились?

— Деньги есть. Показывай.

Коца на всякий случай поводил носом по двору, засек, в каком положении осталась дверь. Мужик меж тем вытащил еще одну тряпку, принялся разворачивать ее на стуле. Он успел успокоиться, почувствовать себя равным со скупщиком его добра. По морде, заросшей пестрой щетиной, гуляла усмешка везучего человека. Впрочем, так оно и было, потому что разум и страх еще никого до добра не доводили.

Когда валютчик глянул на сидение стула, то чуть язык не проглотил. Первое, что бросилось в глаза, это царский орден “Виртути Милитари” за воинскую доблесть, учрежденный еще в начале девятнадцатого века. Он представлял собой вызолоченный бронзовый крест с коническими лучами, с имперской короной над верхним из них. Залит он был черной и зеленой эмалью. Как-то, будучи в гостях у Пулипера, самого короля нумизматов, он видел разные причудливо — изумительные награды тех времен. Среди них был такой орден с нерусским названием. Но это было только началом. Рядком лежали царские пятерка, семь с половиной рублей, десятка и пятнадцать рублей. Каждая монета по одной. По другую сторону куска материи красовалась звезда и знак ордена святой Анны за военные заслуги. Золото, серебро, живописная эмаль. И массивный перстень с бриллиантом не менее пяти карат в окружении изумрудов по полкарата. По бокам перстня, вместо глаз двуглавых орлов, резали воздух красными лучами отшлифованные рубины, в хищных лапах с символами власти были вместо когтей и этих символов власти тоже они. Зрелище представлялось не для слабонервных. Коца передернулся, вспомнив рассказ мужика о том, как попытался его прессовать Скирдач с шестерками. Если бы у них что получилось, пастуха баграми бы со дна Дона не выловили. Он, впрочем, и без того подписал себе приговор, мысль об ограблении вызрела окончательно. Не из-за цацек, разложенных на тряпке, хотя даже навскидку их было не на одну тысячу баксов. А за тот клад, который умудрился надыбать пастух. Теперь в его реальности мог сомневаться лишь идиот.

— Чего растопырился, ошалел от видения? Вот они какие! — голос пастуха, радостно-хрипловатый, нарушил долгое молчание. Он переступил валенками на месте, протянул к сокровищам заскорузлые пальцы. — Но и эти цацки блестят не так, как те, которые я припрятал дома… на базу… Да оно тебе ни к чему, на эти бы денег хватило.

— Куда уж нам, — пробормотал валютчик как во сне.

Он никогда не встречал подобного за канитель на центральном рынке в течение не одного года. Приносили бриллианты в брошах, в заколках, в перстнях, выкупал золота за раз граммов по триста, предлагали допетровские монеты, серебряные жетоны с портретами керенских с урицкими и троцкими. Царские и немецкие боевые кортики. Но такое сокровище он видел впервые. Коца оторвал взгляд от тряпки, сглотнул тягучий клубок слюны:

— В какую сумму ты оцениваешь весь набор? — автоматически спросил он.

Ощутил, что опять начал торговаться дежурными фразами, в голове забилась мысль, что нужно взять себя в руки. Но пастух был уже тут как тут со своей подколкой. Наверное, замешательство Коцы начало его веселить.

— Здравствуй, жопа, новый год, тем же хреном и в ту же дырку, — он радостно-ехидно всплеснул руками. — И каша, купец, приедается, назови цену, а я начну кумекать, что да как. Может, договоримся, как за кресты с медальками.

Ехидство крестьянина, хитрого в первую очередь на свою жопу, отрезвило, как ни странно, валютчика, он вскинул голову, зорко всмотрелся в щели между досками деревянных ящиков. Увидел, что дверь приоткрыта больше обычного, там что-то посверкивало на уровне человеческого роста, похожее на очки. Если следили шакалы Скирдача, то ситуацию можно было уладить обещанием рассказать обо всем Хозяину. Мол, шестерки Слонка перехватывают клиентов, оттягивают на себя сдатчиков драгметаллов, прессуют их, отбивая у них охоту сдавать изделия на рынке. А если это нюхачи от беспредельщиков с Кавказа, или от доморощенных отморозков, тогда дела плохи, вряд ли из этого загаженного уголка удастся выбраться живыми. Вахтер словом никому не обмолвится, свой червонец ему дороже жизни любого гражданина.

— Ты что замолчал, или от игрушек в зобу дыханье сперло? — подстегнул пастух. — Я помню, как ты скукожился в Фому неверующего.

— Да подожди ты! — остановил Коца мужика резким шепотом. — Кажется, мы привели с собой хвоста.

— Кого? — пастух насторожился, завертел по сторонам собачьей шапкой. — Какого еще хвоста?

— Который обмотается вокруг шеи, и делает обоим кранты. Я пойду посмотрю, а ты забери пока тряпку.

Он обогнул ящики, пробежал через двор и рванул дверь на себя, в полутемном коридорчике один из шакалов Скирдача набирал номер на сотовом телефоне. Значит, пастух не сумел главного отморозка убедить в своей дебильности, как не смогли они замести следы, когда ломились сюда. Коца выдернул левой рукой мобильник из рук шакала, в правой щелкнул лезвием пики. Приставил ее к волосам на затылке, поднажал для убедительности, чтобы острие проткнуло кожу:

— Рассказывай, как проследил за нами и что успел увидать, — попросил он мягко. — Ты же меня знаешь, я обезьяну водить не умею.

— Знаю, — икнул шакал лет под тридцать, недавно принятый в группу контролеров. — Меня по вашему следу пустил Скирдач.

— А еще кто?

— Старшой решил проверить сам, если что стоящее, тогда звякнет кому надо.

— А что тут у тебя сверкало, и что ты успел надыбать?

— Светился, наверное, мобильник, а увидел я что-то блестящее. Одно ты выкупил, завернутое в тряпку, а в другом узелке мужик только предложил.

— Что именно? Не стесняйся, тут все свои, — валютчик усилил нажим острием пики. — Ты уже знаешь, что одного вчера замочили. Поди разберись, чужие или кто из своих.

— Я успел заметить тряпку и на ней блестящее. Так блестит только золото, — зачастил шакал. — Думаю, что это золотые монеты, штук пять, может, больше.

— Не пять и не десять, а всего три, — поправил Коца, выдерживая паузу. — Лучи отразились, монеты и раздвоились… А перед этим я выкупил серебряные медали “За отвагу” и “За боевые заслуги”. Это, по твоему, крупный бизнес?

— Мелочь, — прохрипел шакал, успевший пропитаться страхом насквозь. Он был не рад, что устроился на опасную работу, дома его ждали жена и дети.

— Так иди и скажи Скирдачу, что у мужика ничего особенного не оказалось. Согласен?

— Согласен. Я пойду?

— А вообще, постой, поторчи у двери, пока мы не завершим сделку, — передумал валютчик. — Мобильник я возьму с собой, верну, когда рассчитаюсь с клиентом. Если все обернется хорошо, тебе светит премия.

— Понял, — помощник Скирдача снова кивнул головой.

Коца сложил пику и сунул ее в карман пальто, загадочно подмигнув, пошел к мужику довершать сделку. Он знал, что отморозок без мобильника не сдвинется с места. Это он допустил, что у него отобрали сотовый.

Мужик продолжал приплясывать вокруг табуретки с зажатой в руке тряпкой с драгоценностями, которую он и не думал прятать. Его без вина опьянили большие деньги, полученные вчера и сегодня. Коца расстегнул замок на сумке, вытащил три тысячи рублей в пачках, смачно шлепнул ими о сидение:

— Отдаю все бабки за то, что в твоем узелке, — сказал он как можно тверже, осознавая, что это грабеж среди белого дня. Но выхода никакого не было. — Что ты вылупился как на Мону Лизу? Говорю тебе, я пошел ва-банк.

— На кого я вылупился? — пастух сморгнул редкими ресницами. Неизвестные слова ослабляли его нахрап. — Куда это ты собрался? Давай договоримся, потом каждый по своим углам.

— Я выложил всю наличку, теперь тебе решать, отдавать мне все цацки за эти деньги, или возвращаться с ними домой, — не стал валютчик вдаваться в подробности.