Золото скифов

– Мне надо пробежаться! Еще пять минут – и я начну охоту за клиентами! Буду отлавливать мелких крикливых девочек лет четырех, ставить их с ногами на высокий забор и снимать их, только когда мама купит у меня мороженое! – заявил он.

– Тогда я тоже прогуляюсь! – сказала Маша Гупт. – Нам с Емельяном надо обойти весь город и сфотографироваться у всех памятников держась за ручки.

Алёна чихнула от смеха:

– Зачем?

– Я так загадала на счастье, – сказала Маша. – Кроме того, у нас есть дальняя родственница, которая мечтает посмотреть город. А вы будете следить, чтобы Емельян не кривлялся. Он вечно кривляется на фотографиях. Даже в Сеть нельзя выложить. Все начинают интересоваться, все ли у меня хорошо с головой.

– А почему у вас плохо с головой, когда кривляется он? – удивилась Катя.

Маша смутилась.

– Ну тут… э-э… надо немного знать мою родню, – пробормотала она, а Алёна тотчас утешила ее, что это нормально. Саша тоже вечно кривляется. Наверное, у мужчин это что-то генетическое.

Петю занимал вопрос, куда Емельян денет столик и переносной холодильник и не потащит ли он их с собой, но у Емельяна все было решено заранее. Он постучал в ближайшее окно. Из окна высунулся пожилой мужчина, принял холодильник, потом столик и, закрыв окно, скрылся.

Вскоре они вышли на центральную улицу и остановились в тени, ожидая, пока подойдет трофейный трамвай. Этот трамвай был вывезен из бывшей Австрии после войны. Двигался он уже еле-еле, его постоянно чинили, но одновременно любили, потому что больше нигде в мире не было такого старого трамвая. У него и рельсы были особые, узенькие. Маше очень хотелось сфотографироваться возле него, и она заранее настраивала Емельяна, чтобы он не корчил рожи.

– Ладно, не буду! – смиренно пообещал Емельян.

Маша зорко посмотрела на него. Она хорошо знала, с кем имеет дело.

Они продолжали гулять и фотографироваться. Пете нравилось говорить с Емельяном. Петя расспрашивал его об оружии, которое хранится в музее. Емельян знал много и рассказывал интересно. Он во всем разбирался: от первобытных топоров до мушкетов, кремневых ружей и пулеметов. Оказалось, что и в музей он изначально пришел, чтобы спокойно возиться со старым оружием, да еще и в рабочее время.

– Крым в этом отношении уникальное место. И скифы тут воевали, и греки, и генуэзцы, и монголы, и турки, и Суворов, и англичане, и французы, и немцы. И все не голыми руками бились. Так что если бы земля Крыма сразу отдала все оружие, что в ней до сих пор припрятано, здесь выросла бы гора этажа до пятого.

И Емельян с восхищением задрал голову, точно в самом деле созерцал эту гору.

– Ну и в музее кое-что имеется. Почти каждый месяц что-нибудь новенькое приносят. Но видели бы вы, как до моего прихода все хранилось! Затвор открываешь – ржавчина пластами отваливается. Хотя, конечно, снаружи твой папа все исправно красил! Даже внутрь ствола кисточкой залезал! – сказал он Маше, чтобы ей было приятно.

Петя замялся. Ему очень хотелось задать один вопрос.

– А японское оружие в музее есть какое-нибудь? – спросил он вскользь.

– Навряд ли, – сказал Емельян. – Сюда японцы не доходили.

– На самом деле он хочет спросить, не видели ли вы мужчину с мечом и в кимоно. В ночь, когда чашу стащили, он что-то делал на крыше музея! – выпалила Алёна.

Петя предостерегающе взглянул на сестру, но было уже поздно. Емельян расхохотался:

– Мужик с мечом на крыше музея? И что он там делал?

– Не знаю. Сидел между трубами, вскинув меч. А вокруг били молнии, – сказал Петя, радуясь, что Алёна не проболталась Емельяну хотя бы про фотографию.

Емельян задумался:

– С холодным оружием у нас бедновато. Есть скифские акинаки, парочка драгунских палашей, буденновская шашка, несколько турецких ятаганов плохой сохранности и кое-что по мелочи. И вообще из музея совсем не скифскую чашу надо было брать! У нас немецкий миномет, например, в отличном состоянии! Думаю, из него ни разу не стреляли. Под Севастополем в заваленном блиндаже нашли.

И Емельян вздохнул так мечтательно, словно сам с трудом сдерживался, чтобы не утащить его из музея.

– А про японские мечи вот у кого надо узнавать! – сказала Маша, кивая на ограду городского парка. На ограде, привязанная к пикам, висела длинная перетяжка:

ЛИЦА ЭПОХ. ФЕСТИВАЛЬ РЕКОНСТРУКТОРОВ В ЕВПАТОРИИ.

За оградой парка прямо на газоне было разбито десятка четыре палаток. Отдельно французы, отдельно русская армия, отдельно турки. Палатки римлян, сшитые из кожи и прикрепленные веревками к деревянным кольям, охранялись. На жаре топтались двое молодых полицейских, у одного из которых сильно торчали уши. Петя и Емельян попытались подойти, но полицейские преградили им дорогу:

– Нельзя!

– Почему?

– Римляне просили никого сюда не пускать. У них вчера из палатки телефон украли.

– А где сами римляне? – спросил Петя.

Полицейские показали. Римляне обнаружились у глухой стены павильона с электрическими машинками. На двух столбах висел здоровенный мешок с песком. Человек восемь римлян, одетых в доспехи, по команде бросали в него копья-пилумы. И хотя расстояние было не больше десяти метров, ни один пилум в цель не попал. Все или не долетали, или перекручивались в воздухе и плашмя стукались в кирпичную стену. У Пети создалось впечатление, что, если хочешь уцелеть, надо стоять как можно ближе к мишени, желательно даже напротив нее. Римский центурион – роскошный красавец в алом плаще и блестящем нагруднике – хватался за голову.

– Что вы делаете?! Ну что?! На тренировки потому что надо ходить, а не на море бегать! – стонал он.

Римляне огрызались, ставя центуриону на вид какую-то рабыню из Одессы, которую тот якобы захватил в плен и которая не умеет даже варить картошку.

За тем, как римляне метают копья, наблюдало немало зрителей, откровенно издевавшихся над бедными завоевателями. После очередного нелепого промаха из толпы зрителей выдвинулся мощный человек маленького роста. Он взял у одного из римлян копье, взвесил его в руке, перехватил поближе к шару и метнул. Копье пронеслось и вонзилось в мешок с песком. Причем вонзилось так, что тяжелый мешок качнулся и стало ясно: римское копье в умелых руках действительно было грозным оружием.

Мужчина же, метнувший копье, повел себя странно. Сразу после броска он скрылся в толпе и стал пробираться к выходу, прокладывая себе дорогу локтями. Когда центурион, с трудом высвободивший застрявшее копье, вернулся, его уже не было.

– Ой! Это же был наш физкультурник! – вдруг сказал Петя.

– Какой физкультурник?

– Адам Тарасюк. Я не знал, что он копья метать умеет! Я думал, он только на одной руке подтягивается.

– Точно он? – удивилась Катя.

– Да, – подтвердил Петя. – Я на него достаточно в школе насмотрелся. У него каждый урок физкультуры – это последний бой.

После этого удачного броска центурион не отважился продолжать тренировку в метании. Он выстроил свой сильно поредевший отряд, и римляне стали ходить и, образуя черепаху, закрываться щитами от воображаемых стрел.

Емельян с Машей вскоре ушли, а Гавриловы и Моховы перекочевали в глубь парка, где на другой площадке развеселый молодой человек устраивал детские бои. Дети рубились на безопасных мечах, покрытых утеплителем и упакованных в брезент. Правил было только два: по голове не бить и если по тебе попали – выходить. И, конечно, оба эти правила нарушались.

Саша с Костей немедленно ринулись в бой, а за ними и Алёна с Ритой. Причем Алёна проявила немалое рвение и несколько раз становилась победительницей в рубке один на один. Вика и Нина Мохова ждали у забора. Изредка из окутанной пылью толпы возникали то Саша, то Костя – красные, распаренные, шатающиеся.

– Пи-и-и-и-ить! – стонали они и жадно припадали к двухлитровой бутылке. Потом снова кидались в рубку.

– Меня убила Красная Кепка! Тебя убил Ковбой! – кричали они.

Еще там была девочка в шапочке с ушками, и ее явно недооценивали, потому что она была маленькая-маленькая. Она подскакивала, наклонялась и, проскальзывая под мечом противника, била по ногам. Сама же эта девочка всегда оставалась неуязвимой. Прозвище у нее было Кровожадная Тоня.

Лишь два часа спустя дети вернулись домой. Костя, Саша и Алена только и говорили что о рубке, Кровожадной Тоне, Красной Кепке и Ковбое.

Петя же всю дорогу качал головой и думал о чем-то своем.

– А все-таки меня очень занимает один вопрос! Где мой физкультурник Тарасюк так научился метать копья? И почему он так не хотел, чтобы его кто-нибудь узнал? – сказал он.

Глава седьмая

Железный человек

У меня новая теория – что таланта нет, а есть любовь к чему-либо. Если у меня есть неисчерпаемая любовь, то даже при отсутствии способностей к чему-либо я стану первым хотя бы по причине усердия. Просто же талант без трудолюбия и упорства – это просто самодразнилка. Лучше и вовсе его не иметь.

Папа Гаврилов

Петя думал весь вечер и большую часть ночи. Сидел у своего ватмана, на котором была изображена схема музея, и одну за другой подрисовывал все новые и новые детали. Людей, предметы, машины, дополнительные помещения, соединял людей и комнаты стрелками, ставил возле них знаки вопроса. Зачеркивал, закрашивал мазилкой, подклеивал дополнительные бумажки, которые открывались как окошки.

Саша как истинный Ватсон сидел возле Пети и, не пытаясь угнаться за ним мыслью, раскрашивал на крыше музея человечка с мечом. Наконец Саша устал, опустил на ватман голову и уснул. Петя поднял брата и переложил его на кровать. Потом посмотрел на то место ватмана, которое Саша закрывал ухом, и опять увидел все того же человечка с мечом. При этом выяснилось, что от усердия Саша пририсовал ему еще и копье. А у копья был такой же шар, как у римского пилума, вонзившегося в мешок с песком.

Петя долго смотрел на пилум, у которого Саша изобразил целых три зазубрины. Потом лег рядом с Сашей и уснул. И всю оставшуюся ночь ему снились ниндзя, которые пробираются в холодильник и едят там огурчики из банки, а когда за ними гоняешься, они бросаются пилумами и эти пилумы вонзаются в стены…

Утром Петя проснулся часов в двенадцать и, глядя в потолок, долго вспоминал: нужно ему сегодня идти в школу или не нужно. Потом вспомнил, что сегодня консультация по обществознанию, встал и побрел на кухню. Там уже шла обычная не утренняя даже, а дневная жизнь. Костя просил у Вики: «Дай мне чашку, которую помыла не ты!»

У Кости было трепетное отношение к чистоте. Он требовал по сорок раз перемывать чашки и тарелки, хотел, чтобы ему мыли бананы и мандарины, и это при том, что сам он засовывал себе в рот железную мелочь, а руки мыл просто пронося их под струей воды.

Алёна, рыдая, жаловалась, что у нее пропал телефон.

– Я положила его вчера на стол, а малыши его куда-то украли! Они будут на нем играть!

– Не говори «украли»! Говори «забрали», – поправлял папа Гаврилов.

– Вот я и говорю: они не помнят, куда украли…

Когда Петя появился на кухне, Катя насмешливо уставилась на него, точно спрашивая: «А ты что тут делаешь? Ты что, не пошел на консультацию?» Петя сделал строгие глаза. Не все, что известно сестре, должно быть известно родителям.

Перекусив, Петя сел к окну и стал наблюдать.

Сержанта Елкина во дворе уже не было. Интерес зевак к заднему дворику музея постепенно ослабевал. Они больше не стояли сплошной стеной и не фотографировали всякую появлявшуюся во дворе кошку с такой жадностью, словно она шла сознаваться в преступлении.

Физкультурник Адам Тарасюк жил не на первом этаже, как все, а на втором, на чердаке, который пристроил кто-то из предыдущих хозяев, чтобы сдавать курортникам. Его жилище походило на голубятню. К двери вела хлипкая железная лесенка, едва заметная, так что казалось, будто Тарасюк возникает из отвесной стены, а потом идет по воздуху. Когда к Тарасюку приходили гости, они всегда минут по пять стояли внизу, набираясь смелости, чтобы подняться. Сам же Тарасюк и перил не касался, взлетая наверх как шимпанзе – двумя могучими прыжками с опорой на руки.

Петя смотрел из окна на жилище Тарасюка и прикидывал, что если встать на перила, то можно, подтянувшись, вскарабкаться на крышу. А с конька крыши перескочить на более высокую крышу бокового дома, а оттуда уже без малейшего затруднения перелезть и на крышу музея. Интересно… ну просто очень интересно!

Он опять достал фотографию, сделанную ночью в грозу, и долго смотрел на нее. Лицо в предельном увеличении распадалось на квадратики. Примерно так же выглядят в Сети видеоролики с участием снежных людей и пришельцев из космоса. Никогда ничего конкретного, и всегда в самый важный момент в кадр якобы случайно попадает дерево или батарея у телефона разряжается.

– Ватсон! Иди сюда! – крикнул Петя.

Саша подскочил к нему. Вместе с Сашей подбежала и Рита, которая всегда подходила, когда звали кого-то другого. Зато когда звали ее, Рита всегда издали выясняла зачем, а потом уже принимала решение, подходить или нет.

– Э-э… У тебя физкультуру кто ведет? Не Тарасюк? – спросил Петя и продолжил: – Значит, так. У вас с Костей пластмассовые рапиры есть? Возьмите рапиры и начинайте сражаться на железной лестнице у Тарасюка! Сражайтесь, сражайтесь – и так до самого верха!

– А если он выйдет? – спросил Саша.

– Тогда вы ему покажете рапиры и скажете: «А у нас вот что есть!»

– А он?

– Сложно предсказать… Если поднимусь я и спрошу у него, есть ли у него меч и бегает ли он с ним ночами по крышам, то ему это может показаться подозрительным. К тому же он вечно на всех ЕГЭ дежурит. Ну а вы… ну просто два дурачка с рапирами! Ну как-то так он подумает! И даже не исключено, что захочет похвастаться… Понял? Ну иди зови Костю!

Доктор Ватсон шмыгнул носом, осмысливая задание. Потом взял рапиру, подкрался сзади к Косте и стал тыкать его рапирой. Костя всегда загорался моментально. Единственная его проблема состояла в том, что он не умел играть в войну понарошку. Если Костя хватал рапиру, то уже через три секунды начинал размахивать ею так, словно это был его последний бой и он собирался дорого продать свою жизнь. Хорошо еще, что у рапиры на конце было утолщение, мешающее больно уколоть. Но уж ударить-то ею можно было как следует. Производители рапир явно не учитывали, что те могут оказаться в таких горячих руках, как у Кости.

– Маски! Маски хоть наденьте! – запоздало крикнула мама, потому что хотя к рапирам и прилагались маски, использовались они крайне редко.

Уже в следующую секунду Костя размахивал своей рапирой, собираясь уложить Сашу на месте. Саша отступал, преграждая Косте путь стульями. Потом выскочил на улицу и, пятясь, перебежал к железной лестнице. Костя гнался за ним, размахивая рапирой, и несколько раз больно попал Саше по руке и по ногам. Теперь уже и Саша вышел из себя и тоже старался двинуть Костю побольнее.

– Ах ты так! Ну вот тебе! – заорал он.

– Эй! – крикнул Петя, вслед за ними вышедший во двор. – Эй!

Он опасался, что дело закончится обычной потасовкой между братьями, после которой им минут пятнадцать придется, успокаиваясь, сидеть по разным комнатам: Саша на коленях у папы, Костя на коленях у мамы, потому что иначе они сорвутся с места и опять помчатся вопить, что противник был не прав.

Саша, оттеснивший Костю к стене, что-то вспомнил и начал подниматься по шаткой лестнице. Костя, поднимавшийся за ним, первые несколько ступенек размахивал рапирой, но к середине лестницы ему вдруг стало страшно. Он понял, что стоит на тонких трясущихся прутиках, а под ним пустота. На левую руку надежда была плохая, и он вцепился в перила правой рукой.

Видя, что брат испугался, Саша стал за рукав тащить его наверх. Затащил еще ступенек на пять, но тут Костя испугался еще сильнее, потому что оказался еще выше. Он не мог идти ни вниз, ни вверх, а только сидел и поскуливал. Саша пытался тащить его, но Костя держался правой рукой так, что оторвать ее от прута перил можно было только оторвав пальцы.

– Натяни ему на глаза бейсболку, чтобы он не видел! – крикнул снизу Петя.