Помоги проекту - поделись книгой:
На другой день папа Гаврилов встал в пять утра и, открыв входную дверь, потому что было душно, сел писать на кухне. Дети, накануне легшие поздно, просыпаться не спешили, и папа работал целых четыре часа, прежде чем по полу зашлепали шаги. По шагам папа определил, что это Рита. Только у нее пятки производили такие звуки, словно кто-то вбивает в дерево гвозди. Рита подошла к папе и повисла у него на плече, требуя утешения за то, что она проснулась. Папа еще некоторое время ухитрялся печатать свободной рукой, но следом за Ритой явился Костя, и работать стало нереально.
– Манную кашу? – предложил папа.
– С кора-а-абликами! – заныли Рита и Костя.
«Корабликами» они называли высушенные в духовке мелко нарезанные сухарики. Папа сделал манную кашу с корабликами. Пришла сонная Вика и остановилась на пороге кухни.
– Я буду помогать! – сказала она, обрушиваясь в стоявшее у двери старое кресло. – Посуду помою! – Вика подтянула колени к груди. – С собаками погуляю… – Вика закрыла глаза. Ее руки вяло шевелились. Она и во сне продолжала трудиться.
Вскоре пробудилась и остальная часть семейства, и началась обычная утренняя возня. Саша пытался выковырять из зажигалки электрический элемент. Катя мыла чашки под такой мощной струей, что вода улетала к потолку. Это оттого, что она принципиально не вынимала из чашек ложки. Петя ел макароны с соевым соусом.
– Когда у тебя заканчиваются экзамены? – спросил папа.
Петя что-то промычал. До этого он был в прекрасном настроении, но вопрос папы его испортил. И, захватив с собой своего доктора Ватсона, Петя отправился проверять, не высох ли телефон.
– Если не заработает, можно показать его Кузину, – рассуждал Петя, водя над телефоном феном. – И намекнуть ему вскользь, при каких обстоятельствах телефон промок… А дальше смотреть на реакцию! И если вдруг Кузин воспылает к телефону любовью, то это, конечно, потому, чтобы стереть из него снимки. А-а? Ты что-нибудь понял?
– Неаа, – сказал Саша.
– Умница! Настоящий доктор Ватсон! Ладно, проверяем!
Петя вставил батарею и, выдохнув, нажал на включение. Телефон начал загружаться. Петя торопливо подключил его к компьютеру, чтобы успеть выкачать из телефона фотографии. А то бывает, что телефон, на схемах которого остались одна-две капли воды, проработает минуты две, пока его не замкнет окончательно.
Пока Петя скачивал фотографии, Саша отправился на кухню и съел три гренки с яйцом. Потом уселся спиной к солнышку и стал греться. От сытости и тепла Сашу заклинило. Клинило же его всегда по одному сценарию. Он начинал повторять одну и ту же фразу, причем первую попавшуюся. Вот и сейчас он как попугай твердил «Жужужу, жужужу, я сижу и не жужжу!».
– Спасибо, мы уже всё поняли! – сказала Катя, когда Саша повторил это в десятый раз.
Саша, не слушая ее, продолжал делиться своими прозрениями по поводу жужжания.
– Да не трогай ты моего доктора Ватсона! Он поел. Кровь от мозга отлила в желудок, – крикнул из комнаты Петя. – Давай, брат, продолжай! Раз, два, три, четыре, пять! С детства с рифмой я дружу!
Петя опять был в прекрасном настроении. Он сумел извлечь из телефона фотографии и теперь растягивал их на мониторе, пытаясь рассмотреть получше. Папа Гаврилов подошел к нему. Струи дождя были выбелены вспышкой молнии. Между двумя трубами на шпагате сидел человек в кимоно. Его руки были вскинуты вверх, и в них он держал длинный блестящий клинок. Лицо у человека, совершенно мокрое, было торжественным и каким-то неземным. Залитое голубоватым светом, оно походило на лицо вампира. Однако рассмотреть его подробно не представлялось возможным. При приближении оно распадалось на пиксели.
– Да-а, – протянул папа. – И эта фотография лучшая?
– Угу, – подтвердил Петя. – На тех вообще ничего не поймешь. Зато мы теперь точно видим, что это не коса у него, а меч! И одет он… ой, бабушка, где мои таблетки?.. в кимоно! Интересно, откуда на крыше музея в Евпатории взялся ниндзя?
Алёна, подбежав, развернула к себе монитор.
– Какой же это ниндзя? Это не ниндзя, а самурай! Ниндзя обычно в черное одеваются. Черные трусы, черная шапочка, а тут кимоно как у каратиста! – заявила она.
– Да, мы поняли уже, что это самурай, – успокоил ее Петя. – Иди, не мешай!
Пожав плечами, Алёна ушла.
– Ты не удивлен? – спросил Петя у папы.
– Удивлен, конечно, – признал папа. – Прямо для желтой прессы! «Ошибка древней колдуньи. Скифскую чашу стащил самурай!» И что мы будем с этим делать? Матушкину покажем?
– Нет, – сказал Петя. – Вначале я хочу разобраться во всем сам! Хотя самурай на крыше музея – это, конечно, сильно! Брат Ватсон, ау! Если увидишь кого-нибудь с мечом и в такой вот штуке – сразу говори мне!
Саша важно закивал и вернулся на крыльцо. На крыльце прыгал Костя и по памяти перечислял ноты.
– До! Ре! Ми! Фасоль! – кричал он.
– Нет такой ноты – «фасоль»! – оспорил Саша.
– Есть!
– Нету!
– Давай у мамы спросим! Нет, ты не беги! Ты надуешь! Рита, иди спроси у мамы: фасоль есть?
Рита побежала и вернулась с известием, что фасоль есть. Саша был сражен.
Во дворе зашумели голоса. Обвивавший калитку виноград раздвинулся, и просунулись головы Андрея, Серафима и Нины Моховых – лучших гавриловских друзей и их соседей по дому у вокзала.
– Утро! – ворчливо произнес Андрей.
Он редко говорил «Доброе утро», потому что считал, что это выражение лишено смысла. Действительно, для кого-то оно доброе, а для кого-то не очень. Андрей обожал все уточнять. Даже фразу «Бабушка, я тебя люблю!» он обязательно сопровождал рассуждением, что наиболее сильную любовь к родственникам он почему-то испытывает, получая от них подарки.
– Простите! Мы вас не напугали? – спросил Серафим.
– Нет, – сказала Катя.
– Жаль, – огорчился Серафим. – А мы хотели! Но Андрей все испортил. Он должен был рычать из-за ворот, а он почему-то не стал.
– Там полицейский сидит на стуле. Услышит еще, – заметил Андрей.
– Он вас пропустил? – удивился папа Гаврилов.
– Он спросил у нас, куда мы идем. Мы разговорились, и я порекомендовал ему для дочки несколько книжек. Он, оказывается, не знал, что таблицу умножения нужно зубрить начиная с девяти. Потом на восемь, на семь. Тогда учить можно только пятьдесят процентов таблицы. Остальное выучится само, – сказал Андрей.
Моховым открыли калитку. Серафим вошел и по очереди поздоровался с папой, мамой и всеми детьми, включая Риту. Папа Гаврилов любил Серафима. У Серафима было уникальное качество. Насколько его брат Андрей был скептиком, настолько Серафим умел всему радоваться. Причем поводы для радости он находил повсюду. Даже если бы его бросили с камнем на шее в болото, он, наверное, воскликнул бы в полете: «Ой! Какие здесь пиявки и лягушки!»
Моховых угостили чаем и яйцом с хлебом. Яйцо с хлебом делалось так: на раскаленную сковородку клался кусок хлеба с выковырянной серединой. В пустую середину выливалось яйцо. По настроению на нем кетчупом рисовались глаза и рот, а из огурцов выкладывались уши.
– Серафим, тебе сгущенки в чай добавить? – предложил папа Гаврилов.
– Большое! Приятного вам! – отозвался Серафим.
Если его брат Андрей из желания во всем быть точным переделывал «Доброе утро» просто в «Утро», то Серафим по свойственной ему восторженной мечтательности нередко обходился вообще без существительных. Вместо «Приятного аппетита» он говорил «Приятного», а вместо «Большое спасибо» – просто «Большое».
После завтрака Моховы пригласили детей Гавриловых побродить с ними по городу. Они обещали взять с собой и Риту, что порадовало маму, потому что Рита, когда оставалась дома, вечно висла на маме и ничего не разрешала делать. Запасливая Катя попросила у папы денег, чтобы что-нибудь купить по дороге.
Мама проверила, чтобы все дети надели бейсболки и кепки, а Рите еще поменяла шорты, поскольку ночью, как оказалось, на Риту с потолка пролилась таинственная вода. Риту наличие таинственной воды не смущало, но, поняв, что предстоит выход в люди, она уступила.
– Я согласна поменять солты, только буду надевать телез слепанцы! – заявила она.
Мама не стала спорить и поменяла Рите трусы через шлепанцы.
– Хорошо, что сейчас не зима и не надо надевать их через сапоги! – порадовалась она.
Мама наконец выпроводила детей на улицу. Она доверяла Нине Моховой – девушке умной и спокойной. И вообще Моховы были замечательным семейством. Ворчал у них один Андрей, и то ворчал как-то приятно, умиротворяюще, с уважением к собеседнику. Нине же и Серафиму знакомы были высшие восторги.
Однако сегодня, несмотря на присутствие Моховых, прогулка не задалась. Костя потерял сандалию и сказал об этом почему-то только через десять минут.
– А чего ты раньше молчал?! Ты что, не чувствовал, что у тебя нога босая?! – набросилась на него Катя.
– Я сомневался! – сказал Костя.
Пришлось возвращаться и искать. В плотной толпе курортников, шедших к морю по главной улице, найти потерю было непросто. Тем более что Костя не запомнил места, где он начал «сомневаться». Хорошо, что какой-то сердобольный человек нашел сандалию и додумался положить ее на рекламную тумбу.
Рита шла по краю тротуара и зависала перед палатками с сувенирами. Почти из всех подобных палаток, приманивая таких, как она, глупышей, торчали проволочные стеллажи с множеством игрушек. Причем помещались эти игрушки на такой высоте, чтобы ребенку удобно было в них вцепиться и не отпускать до тех пор, пока оглушенная ором мама не потянется за кошельком.
Правда, сейчас мамы с ними не было, и Рите приходилось сдерживать себя. Она прекрасно знала, что ни Петя, ни Катя, ни Вика ничего ей не купят. Внезапно Рита остановилась. Между двумя раздвинутыми палатками помещался небольшой столик, окруженный заборчиком а-ля джунгли. Заборчик был сделан из толстых стеблей бамбука и обвит камышом, плющом и сухой травой. На столе был переносной холодильник.
Рядом стояли молодой человек с бородкой соломенного цвета и девушка. Оба казались Рите знакомыми, и она уставилась на них, округлив глаза. Вслед за Ритой к столику подошли и остальные.
– Привет! – сказала девушка. – Узнаете нас? Мы в музее виделись! Я Маша Гупт! А это Емельян! Угощайтесь, вам бесплатно! Только быстрее выбирайте, а то растает! Холодильник нельзя долго открытым держать!
Глава шестая
«Это римляне, сынок!»
Маша Гупт распахнула холодильник, в котором оказались разноцветные звери с палочками.
– Что это? – спросила Катя.
– Замороженный сок! – объяснил художник-гардеробщик. – Мы его сами делаем и продаем. Мороженое «фруктовый лед» покупали когда-нибудь? Вот у нас то же самое, только без химии!
Все взяли себе по мороженому. Костя выбрал тигра. Он любил все страшное. Катя же, обладавшая характером Екатерины II, взяла робкого вислоухого зайчика. Она была почему-то уверена, что она такая же робкая и милая.
– А как вы эти штуки делаете? – спросила Вика.
– Очень просто. Изготавливаем из скульптурного пластилина фигурку, отливаем с нее форму. Заполняем форму соком, водой, пищевыми красителями и помещаем в морозильную камеру, – сказала Маша Гупт. – Только папе моему ни слова! Если он узнает, что его дочь торгует мороженым, то сбросится с дивана и разобьет себе очки.
Саша воспользовался тем, что Маша Гупт не закрыла холодильник, и, заглянув в него, увидел там статую Геракла, тоже отлитую из замороженного сока.
– А можно мне его вместо медведя? – спросил он.
– Нельзя, – сказал Емельян. – Геракл дорогой. С ним возни в пять раз больше.
– Я свой зуб дам! А зуб – это все равно, что деньги. Его у зубной феи выменять можно! – авторитетно сказал Саша.
Не так давно он расшатал себе молочный зуб. Получил от зубной феи сто рублей одной бумажкой. Раньше зубная фея расплачивалась с ним мелочью. Саша стал жадничать. Стал считать, сколько зубов он у себя вырвет и сколько денег у него в результате всех этих финансовых махинаций окажется.
«Десять зубов – это сколько? Пятьсот?» – уточнял он у Пети. «Тысяча!» – поправлял Петя. «А сто зубов сколько?» – «Десять тысяч!» У Саши от жадности глаза на лоб лезли. Это были уже громадные деньги. «Вот! Расшатаю себе сто зубов!» – «У тебя столько зубов нет!»
Саша приуныл. Стало ясно, что хочешь не хочешь, а придется искать другой источник дохода. Пока что Саша решил стать дворником, потому что кто-то сказал ему, что дворник может не учиться в школе.
Емельян застоялся. Он то присаживался, то подпрыгивал, то начинал отжиматься.
Поделиться книгой: