«Мальчик, который рисовал кошек» и другие истории о вещах странных и примечательных

Вам известно, что там глубоко. Я испугался и попытался вернуться назад. Она засмеялась, взяла меня за запястье и произнесла: «О! Со мной вам нечего бояться!»

И вот что странно: когда она взяла меня за руку, силы вдруг покинули меня и я стал совершенно беспомощен – как ребенок. Я был словно в тумане – так бывает: ты спишь и тебе снится, что ты должен бежать, но не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой. Она вошла в воду и увлекла меня за собой. Я ничего не видел, не слышал и не чувствовал до тех пор, пока не очутился в огромном дворце, залитом светом; она вела меня, и я шел за ней. Я не промок и не замерз, да и кругом было тепло, сухо и прекрасно. Я не мог понять ни где очутился, ни как попал туда. Женщина держала меня за руку, мы шли из комнаты в комнату – их было так много, и они были такими большими, – в них отсутствовала мебель и все иное, но они были такими красивыми! Наконец мы вошли в огромный зал – его пол устилала тысяча циновок! В дальнем углу горели яркие огни; там было все готово к празднеству, но не было гостей. Она повела меня туда, проводила к почетному месту, а сама села напротив и сказала: «Это мой дом. Как вы думаете, можно ли обрести здесь счастье – вместе со мной?»

Она задала вопрос и рассмеялась. И я понял, что нет ничего прекраснее на свете ее смеха, и от всего сердца ответил: «Да».

В тот же момент на память мне пришла легенда об Урасиме, и я подумал, что и она, должно быть, дочь бога, но не отважился спросить ее об этом…

Тем временем в покои вошли служанки – они несли рисовое вино и разнообразные яства – и расставили их перед нами.

А потом и красавица села рядом и сказала: «Сегодняшняя ночь станет нашей брачной ночью, потому что я вам понравилась, а это наш свадебный пир».

Мы поклялись любить друг друга и сохранять верность на семь грядущих существований, а после пира прошли в опочивальню, где все для нас уже приготовили.

Рано утром она разбудила меня и сказала: «Мой дорогой, теперь вы мой муж. По причинам, которые я не вправе раскрыть, а вы не должны расспрашивать, необходимо, чтобы брак наш пребывал в тайне. Остаться здесь до наступления дня – значит погибнуть. Поэтому, умоляю вас, не гневайтесь, но я должна сейчас расстаться с вами и вернуть вас вашему господину. Вы возвратитесь на службу. Можете прийти сюда завтра ночью и приходить каждую ночь – в тот же самый час, когда мы встретились впервые. Стойте у моста – и вам не придется ждать меня долго. Но помните: наша свадьба и все, что вы видели, – все это должно остаться в тайне. Если вы кому-нибудь расскажете, это может разлучить нас навсегда».

Помня о судьбе Урасимы[77], я обещал сделать так, как она просила. И она вновь провела меня через анфиладу комнат – совершенно пустых, но прекрасных – и подвела к выходу. Здесь она взяла меня за руку, и все внезапно померкло. Я не знаю, что со мной случилось потом. Сознание вернулось, когда я очутился на берегу – у кромки воды подле моста Нака-но-хаси.

А вечером, в назначенный час, я снова отправился туда, и она уже ждала меня там. Как и накануне, она взяла меня за руку и увлекла в глубокие воды. Мы вновь очутились там, где прошла наша брачная ночь. И с тех пор каждый вечер я прихожу туда, на берег, мы встречаемся, проводим вместе ночь и расстаемся – точно так же, как это было впервые. И сегодня она обязательно будет ждать меня, и я лучше умру, нежели ее разочарую. А потому я должен идти… Но прежде, друг мой, хочу просить вас снова – не говорите ни слова о том, что я рассказал вам.

История, которую поведал Тюгоро, удивила и весьма обеспокоила его старшего товарища. Он чувствовал, что друг сказал правду, но эта правда показалась ему устрашающей. Может статься так, что вся эта история – только иллюзия, но иллюзия опасного свойства – результат воздействия неких злых сил, и завершение ее может быть ужасным. Тем не менее, если юноша действительно околдован, его следует пожалеть, а не винить. Любое неумное вмешательство приведет к плачевному концу. И потому старший товарищ отвечал Тюгоро, стараясь сохранять спокойствие:

– Разумеется, я не стану рассказывать о том, что услышал от вас, по крайней мере, до тех пор, пока вы живы и здоровы. Идите и встречайтесь с этой женщиной. Но берегитесь ее! Подозреваю, что вы стали жертвой какого-то злого колдовства.

Тюгоро только улыбнулся в ответ на предостережение старшего товарища и поспешил прочь. Несколько часов спустя он вернулся в казарму. Вид у него был удрученный и потерянный.

– Вы встретились с ней? – шепотом спросил его товарищ.

– Нет, – отвечал Тюгоро, – ее там не было. В первый раз она не пришла. Думаю, она никогда не придет больше. Я поступил неправильно, рассказав вам о ней. Какую глупость я совершил – нарушил данное обещание…

Товарищ попытался утешить его, но тщетно. Юноша улегся на свое место и больше не произнес ни слова. С ног до головы его сотрясала дрожь – словно открылась лихорадка.

Когда пробил храмовый колокол, извещая о наступлении утра, Тюгоро хотел было встать, но свалился без сил. Было видно, что он серьезно болен. Возможно, даже смертельно. Позвали врача. На зов явился опытный китайский лекарь.

– Да что это такое? – вскричал доктор, тщательно осмотрев пациента. – У него нет крови! В его венах течет вода! Его невозможно спасти… Кто же и как совершил такое злодеяние?

Было сделано все, чтобы вернуть Тюгоро к жизни, но тщетно. Он умер еще до заката. И тогда его старший друг поведал известную ему историю.

– Ах, так вот в чем дело! – воскликнул лекарь. – Я подозревал нечто подобное! Нет силы, способной помочь в его ситуации. Да он и не первый среди тех, кто погиб подобным образом.

– Кто же она такая? Или что она такое? – спросил асигару. – Лиса-оборотень?

– Нет. Она обитает в этой реке с незапамятных времен. Она любит кровь – кровь молодых мужчин…

– Да кто же она? Змея-оборотень? Или женщина-дракон?

– Вовсе нет. Если вы увидите ее под мостом при свете дня, она вам покажется весьма гадким созданием.

– Что же это за создание?

– Просто лягушка. Точнее – жаба. Очень большая и отвратительная жаба.

Дело привычки

Среди моих знакомых есть один священник, истовый приверженец дзен-буддизма. Это человек просвещенный, хорошо разбирающийся в древних ритуалах. Он часто заходит ко мне, и я люблю с ним встречаться, хотя он яростный противник суеверий и обычно пресекает разговоры о приметах и вещих снах, объясняя, что верить следует только в закон Будды. То есть к мистике он относится скептически. Но скептицизм моего друга не абсолютен; и когда мы виделись с ним в последний раз, то заговорили о мертвых и он рассказал мне кое-что по-настоящему жуткое.

Свой рассказ он начал следующим образом:

– В истории о привидениях и духах я обычно не верю. Иногда прихожане рассказывают о том, что видели привидение или им приснился странный сон, но, когда я начинаю их расспрашивать, почти всегда выясняется, что то, о чем они говорили, можно объяснить и без всякой мистики.

Только однажды в жизни, – продолжал он, – мне довелось испытать нечто, чего я не могу объяснить. Когда я был молод, то, как и все послушники, должен был исполнить обет – отправиться в паломничество. Так я оказался на острове Кюсю[78]. И вот однажды, странствуя по одному из тамошних горных районов, я оказался в маленькой деревушке – я знал, что в ней есть храм, принадлежащий нашей секте. По обычаю, я должен был зайти сначала туда, чтобы испросить себе кров на ночлег, но обнаружил, что священника нет в храме. Старая монахиня, которую он оставил за сторожа, сказала, что настоятель отправился в отдаленную деревню, чтобы исполнить погребальную церемонию по одному из усопших жителей. Также она сообщила, что священник будет отсутствовать семь дней, а без него она не может приютить меня в храме…

В тех местах существовал обычай: священник должен был семь дней кряду читать священные сутры и исполнять погребальные обряды в доме умершего. Я сказал, что мне не нужно еды – только место, чтобы поспать. Я очень устал и, видимо, вид имел соответствующий, так что в конце концов монахиня сжалилась надо мной. Около алтаря она постелила мне какие-то одеяла, и я заснул сразу же, как только лег.

В середине ночи – а ночь была холодная! – я проснулся. Но проснулся не от холода, а оттого, что кто-то рядом играл, выстукивая мелодию на мокугё[79], и читал священные мантры. Я открыл глаза, но храм был не освещен, и кругом было так темно, что я не смог различить даже собственной руки, хотя поднес ее к лицу. Я очень удивился: кто же может играть на мокугё в такой темноте, да еще и попадать в такт, читая мантры? Хотя поначалу мне показалось, что играют совсем рядом, звук был, однако, довольно слабый. Я попытался убедить себя, что ошибся, – должно быть, это вернулся священник. Видимо, он и играет – где-то в дальней части храма. Под аккомпанемент этих звуков я снова заснул и проспал уже до утра.

Утром я встал, оделся и умылся, а потом отправился искать старую монахиню. Скоро я нашел ее и, поблагодарив за ночлег, отважился спросить: «Так священник вчера ночью вернулся, да?»

«Нет, не вернулся, – сказала монахиня, – я же говорила тебе, что его не будет семь дней. Понятно, что он не вернулся».

«Пожалуйста, извините меня, – сказал я, – но прошлой ночью я отчетливо слышал, как кто-то читал священные мантры, отбивая такт на мокугё. Потому и подумал, что вернулся настоятель».

«А, ты об этом! Так это был не священник! Это прихожанин».

«Кто?» Я не мог понять, о чем она говорит.

«Да как – кто? – отвечала монахиня. – Мертвец, конечно! Так всегда случается, когда кто-нибудь из прихожан умирает. Он приходит, читает мантры и играет на мокугё».

Но потрясло меня не то, что она сказала. А то, как она это сказала – будто говорила о вещах совершенно обыденных. Не сто́ящих того, чтобы о них рассказывать.

Японская смесь

Из сборника «A Japanese Miscellany», 1901

Исполненное обещание

– Я вернусь ранней осенью, – сказал на прощание Акана Соёмон своему названому брату Хасэбэ Самону. Слова эти были произнесены несколько столетий тому назад.

Шла ранняя весна, братья прощались. Происходило это в деревне под названием Като в провинции Харима. Акана был самураем родом из Идзумо; он собирался навестить свою родину.

Хасэбэ говорил:

– Ваша родная земля – Страна восьми парящих облаков[80] – очень далеко отсюда. И ожидать от вас, что вы сможете назвать определенный день своего возвращения, конечно, трудно. Но если бы знать, когда этот день настанет, то, конечно, мы чувствовали бы себя счастливыми. Смогли бы подготовиться – устроить пир, украсить дом и ожидать вас у ворот.

– Ну, что касается этого… Я так привык к дальним путешествиям, что обычно могу довольно точно сказать, сколько оно продлится и как скоро я доберусь до места. Потому без труда могу указать, когда вернусь, и даже назвать день, когда это случится. Положим, я вернусь в день, когда отмечают праздник Тёё…

Так отвечал на слова брата самурай.

– Это будет девятый день девятого месяца, – сказал Хасэбэ. – Будут цвести хризантемы, и мы вместе сможем любоваться их цветением. Как замечательно!.. Итак, вы обещаете вернуться на девятый день девятого месяца?

– На девятый день девятого месяца. Обещаю! – смеясь, повторил за братом самурай.

Он сел на коня и поехал по дороге, что вела из деревни Като провинции Харима.

А Хасэбэ Самон и его мать со слезами на глазах провожали его.

«Не остановить пути ни луны, ни солнца» – так гласит старинная японская поговорка. Неторопливо тянулись месяцы, но вот наконец пришла и осень – пора хризантем. И на девятый день девятого месяца с самого раннего утра Хасэбэ взялся готовиться к возвращению брата. Он купил вина, украсил гостиную, расставил в опочивальне вазы и в каждую поместил хризантемы – двух разных цветов.

Его мать, видя это, заметила:

– Сын мой, провинция Идзумо очень далеко от нас – до нее больше ста ри[81]. А путь лежит через горы – он труден и изнурителен. И ты не можешь быть уверен, что Акана сможет вернуться именно сегодня. Не лучше ли сначала дождаться его возвращения и лишь затем заняться всеми этими приготовлениями?

– Нет, мама! – отвечал Хасэбэ. – Акана обещал вернуться сегодня – он не может не сдержать обещание! Если он увидит, что мы начали готовиться после его возвращения, он может подумать – мы сомневались, что он сдержит слово, и тогда нам станет стыдно.

День стоял замечательный, на небе ни облачка, а воздух был таким чистым, что казалось, и пределы мира раздвинулись и развиднелось на сотни ри вокруг. Утро вступило в свои права, и в эти часы многие путники миновали деревню. Были среди них и самураи. И Хасэбэ каждый раз представлял, что это Акана входит в деревню. Но колокол храма отбил уже полдень, а брат все не появлялся. И после полудня Хасэбэ ждал его, но тщетно. Вот и солнце село, но Акана не появился. Тем не менее Хасэбэ не уходил – так и стоял у ворот, глядя на дорогу. Наконец, когда уже легли сумерки, мать подошла к нему и сказала:

– Сынок, вспомни пословицу: человек предполагает, но боги располагают. Твои хризантемы и завтра сохранят всю свою свежесть. Лучше иди спать. А завтра, если захочешь, будешь ждать Акану.

– Хорошо, мама. Идите отдохните, – отвечал Хасэбэ. – Но я верю, что он все-таки придет.

Мать пошла к себе в комнату, а сын остался стоять у ворот.

Как и день, ночь была ясной. Небо усыпали звезды, и даже Млечный Путь светился ярче, чем обычно. Деревня спала. Лишь иногда в звенящую тишину врывался посторонний звук – то забрешет вдали собака, то негромко плеснет в реке рыба. Хасэбэ ждал – ждал до тех пор, пока месяц не скрылся за холмами. Тогда в душе его проснулись сомнения и тревога. Он собрался было уже повернуться и зайти в дом, когда вдалеке заметил фигуру: это был высокий мужчина. Он шел спорым шагом и быстро приближался. И вот Хасэбэ узнал его – это был Акана!

– О! – вскричал Хасэбэ и побежал брату навстречу. – Я все ждал вас – с самого утра и до этой поры! Вы сдержали обещание!.. Должно быть, вы очень устали, дорогой брат. Входите – все готово!

Он ввел брата в дом, проводил в гостиную и усадил его на почетное место. А затем разжег лампы, что до тех пор едва светились.

– Мама немного устала и уже легла спать, – продолжал Хасэбэ. – Но я ее сейчас разбужу.

В ответ Акана покачал головой и жестом запретил будить ее.

– Как вам будет угодно, дорогой брат, – отвечал Хасэбэ.

Он разогрел еду и вино и поставил перед братом. Но тот сидел безмолвно и недвижимо, не прикасаясь ни к еде, ни к напиткам. Прошло какое-то время, когда он наконец заговорил. Говорил он едва слышно, шепотом, словно боялся разбудить спящую мать. Он сказал:

– Теперь я должен рассказать, что заставило меня так задержаться. Когда я вернулся в Идзумо, то обнаружил, что люди почти забыли нашего прежнего повелителя – доброго князя Энъи. Власть в провинции захватил Цунэхиса, и все стали искать его расположения. Узурпатор обосновался в замке Тонда. Разумеется, у меня не было желания с ним встречаться, но я должен был увидеться с моим двоюродным братом Аканой Тэндзи, а тот пошел на службу к узурпатору и потому жил в замке. Он настоял, чтобы я нанес визит Цунэхисе, и я согласился, но только для того, чтобы посмотреть и иметь представление об этом человеке, ведь я его никогда не видел. Он слывет воином большой отваги и искусным полководцем, но очень коварен и жесток. К тому же я счел необходимым дать понять, что не стану ему служить. После того как аудиенция окончилась и я откланялся, узурпатор приказал моему родственнику схватить меня и держать под караулом, не разрешая покидать территорию крепости. Напрасно я объяснял, что не могу остаться, что должен вернуться в Харимо к девятому дню девятого месяца, – мне не позволили уйти. Тогда я попытался бежать. Но крепость хорошо охраняли. Так длилось до сегодняшнего дня – я все не мог придумать, как исполнить данное обещание…

– До сегодняшнего дня?!. – воскликнул Хасэбэ в великой тревоге. – Но замок находится в ста с лишним ри отсюда!

– Вот именно, – отвечал Акана. – Ни одно живое существо, передвигаясь по земле, не способно одолеть расстояние в сто ри за один день. Но я понимал, что если не сдержу обещания, то вы, возможно, подумаете обо мне нехорошо. И тогда я вспомнил старую поговорку: Тама ёку ити нити ни сэн ри о юку – душа человека легко одолеет тысячу ри за день. К счастью, у меня оставался меч – только так я смог сдержать обещание… Будь добрым к нашей матери.

С этими словами он поднялся и в то же мгновение исчез без следа.

Только тогда Хасэбэ понял, что его брат Акана убил себя, чтобы выполнить данное ему обещание.

Едва рассвело, Хасэбэ отправился в дорогу. Путь его лежал в провинцию Идзумо, в замок Тонда. Добравшись до тех мест, он узнал, что на девятый день девятого месяца Акана Соёмон совершил харакири в доме своего двоюродного брата Аканы Тэндзи, на территории крепости. Тогда Хасэбэ пришел к нему, обвинил в предательстве и убил на глазах всей его семьи, затем беспрепятственно покинул крепость.

Князь Цунэхиса узнал о том, что произошло. Но, выслушав всю историю, отдал приказ не преследовать Хасэбэ. Поскольку, хотя и был человеком очень жестоким и вероломным, не мог не ценить верность в других людях – его восхитили преданность и отвага Хасэбэ.

Нарушенное обещание

I

– Я не боюсь смерти, – сказала жена, умирая, – но есть одна вещь, которая меня терзает. Так сожалею, что неведомо мне, кому суждено занять мое место в этом доме.

– Моя дорогая, – отвечал безутешный супруг, – никто и никогда не займет вашего места в моем доме. Я никогда – слышите? – никогда не женюсь вновь.

Когда он говорил эти слова, он произносил их от чистого сердца: он на самом деле любил эту женщину, и вот теперь она умирала.

– Слово самурая? – спросила она, и слабая улыбка осветила ее лицо.

– Слово самурая! – отвечал он, ласково глядя ей в глаза.

– Тогда, любимый мой, – сказала она, – вы разрешите, чтобы меня похоронили в нашем саду? Вы ведь не станете возражать? Рядом с теми сливами, что мы посадили в дальнем углу сада. Я давно хотела попросить вас об этом, но все не решалась, потому что думала: если вы женитесь на другой, вам может быть неприятно, что моя могила рядом. А теперь вы пообещали, что другая женщина не займет моего места… Поэтому я уже не боюсь просить вас… Я так хочу, чтобы меня похоронили в саду! Я думаю, если я буду лежать там, я смогу слышать ваш голос, а весной увижу цветы…

– Я все сделаю так, как вы пожелаете, – отвечал муж, – но давайте не будет сейчас говорить о похоронах: все-таки вы не так больны, чтобы у нас не было надежды.

– Нет. Я должна сказать об этом, – произнесла она в ответ, – потому что я умру нынче утром… Отвечайте – вы похороните меня в саду?

– Да, – сказал он, – под сенью слив, что мы вырастили. И памятник у вас будет очень красивый.

– А вы дадите мне маленький колокольчик?

– Колокольчик?..

– Да. Я хочу, чтобы мне в гроб положили маленький колокольчик – такой, как носят буддийские паломники. Он у меня будет?

– У вас будет колокольчик – и вообще все, что вы пожелаете.

– Мне больше ничего не нужно, – отвечала она. А потом добавила: – Мой дорогой, вы всегда были так добры ко мне. Теперь я могу умереть счастливой…

После этих слов она сомкнула глаза и умерла. Умерла легко. Так легко, как засыпают, набегавшись, дети. Она лежала на смертном одре красивой, и на лице ее застыла улыбка.

Ее похоронили в саду – в тени деревьев, которые она так любила; положили и колокольчик. А над могилой воздвигли красивый обелиск, украшенный семейным орнаментом и надписью: «Старшей сестре, обитающей в чертоге мерцающих теней под сенью цветущих слив в океане сострадания».